Развод, хомяк, сосед и другие новогодние сюрпризы

Глава 1

Двадцать восьмое декабря. Дата, которую я теперь буду отмечать как второй день рождения. Или как день смерти. Зависит от угла зрения и количества выпитого.

Утро начиналось идеально. Я сидела в своём маленьком кабинете за кофейней, и сводила годовой отчёт. За окном сыпал ленивый декабрьский снег, в зале шипела кофемашина, пахло свежей выпечкой и корицей – рождественская смесь, которую я сама составляла три года назад. Цифры в экселе складывались в красивую картину: плюс двенадцать процентов к прошлому году. Не космос, но для пары кофеен в спальном районе более чем.

Я позволила себе минуту тихого самодовольства. Сорок пять лет, свой бизнес, крепкий брак, взрослая дочь и внучка – маленькая Сонечка, которая называла меня «баба Вея». Когда ей было два, буква «р» ей не давалась, и «Вера» превратилась в «Вея». Потом «р» появилась, а прозвище осталось – домашнее, тёплое, только наше.

Жизнь удалась, Вера Александровна. Можешь похлопать себя по плечу.

Я и похлопала. Мысленно. За секунду до того, как эта самая жизнь решила похлопать меня в ответ. Только не по плечу, а по лицу. С размаху. Кирпичом.

Дверь открылась без стука, так входят только хозяева, курьеры и мужья, уверенные в своей безнаказанности. Олег относился ко всем трём категориям сразу.

Он вошёл, и я сразу поняла: что-то не так. Обычно мой муж двигался по миру с видом человека, которому все должны, а он пока ещё не решил, простить это или нет. Вальяжность была его фирменным стилем, этакий уставший от собственного великолепия падишах на минималках. Но сейчас в его плечах читалась напряжённость, а в глазах странный, лихорадочный блеск. Как у человека, который вот-вот прыгнет с тарзанки и отчаянно хочет выглядеть при этом крутым.

– Нам нужно поговорить, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Три слова. Всего три слова, но в них было столько репетируемой драмы, что я чуть не рассмеялась. Он стоял, засунув руки в карманы дорогого, и смотрел куда-то мне за плечо. В окно. В снег. Куда угодно, только не на меня.

– Поговорить? – я откинулась в кресле, всё ещё не чуя подвоха. – Давай. Я как раз закончила с отчётом. Отличный год, между прочим. Хочешь, покажу?

– Я подал на развод.

Слова упали в воздух, как камни в воду. Я видела, как шевелятся его губы, слышала звуки, но мой мозг отказывался собирать их в осмысленную конструкцию. Развод? Какой развод? Мы же собирались обсудить, куда поедем на новогодние каникулы. Я голосовала за Карелию, он хотел Сочи. Обычный семейный спор. Развод – это слово из другой жизни, из сериалов, из разговоров подруг. Не из моего кабинета, пахнущего кофе и корицей.

– Прости? – переспросила я, и это «прости» прозвучало так глупо, так беспомощно, что я сама себя возненавидела.

Олег, кажется, воспринял мою растерянность как приглашение к монологу. Он начал быстро, заученно говорить, как человек, который тренировался перед зеркалом. И с каждым его словом мой мир рассыпался на куски, как витрина, в которую швырнули булыжник.

– Между нами давно ничего нет. Ты меня не зажигаешь. Стала скучной. Предсказуемой. Ты живёшь своими кофейнями, своими отчётами, ты даже в постели думаешь о поставках молока. Я устал. Мне сорок пять, Вера.

Он говорил, а я смотрела на его ухоженное, моложавое лицо, с этими чёртовыми ямочками на щеках, которые когда-то казались мне такими обаятельными, и думала: это всё ещё мой муж? Тот самый человек, с которым мы двадцать с лишним лет делили постель, ипотеку и споры о том, кто забыл вынести мусор? Или его подменили? Может, это розыгрыш? Дурацкое новогоднее шоу, и сейчас из-за двери выскочит оператор с камерой?

Оператор не выскочил.

– Я через два часа улетаю… купил путевку на Мальдивы, – продолжал Олег. – Давно хотел там побывать, но у тебя все не было времени.

– С ней? – спросила я, уже зная ответ. Всё указывало на измену, но я отмахивалась, убеждала себя, что мне всё это кажется. Что закончится предновогодний аврал, и мы разберемся с моими подозрениями. Разобрались…

– Да, с Леночкой.

Лена. Леночка. Двадцать шесть лет, диплом какого-то заочного института, маникюр со стразами и привычка говорить «ложить» вместо «класть». Я сама её наняла. Полгода назад. Полгода она варила мой кофе, улыбалась мне своей ослепительной улыбкой и, судя по всему, имела моего мужа. Интересно, в каком порядке?

Что-то внутри меня тихо оборвалось, как лопнувшая гитарная струна. Я ждала боли, ждала, что сейчас накроет волной, что я заплачу, закричу, швырну в него степлером. Но ничего не произошло. Там, где должно было болеть, была только странная пустота. Как будто мне вырвали зуб под анестезией, и ты знаешь, что должно быть больно, видишь кровь на салфетке, но чувствуешь только онемение.

Точно… анестезия. Моя психика, умница, просто вырубила мне болевые рецепторы. Временно. Чтобы я не умерла прямо здесь, на этом дурацком офисном стуле из Икеи.

– У тебя есть деньги на Мальдивы? – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно.

Олег моргнул. Кажется, он ожидал слёз. Истерики. Битья посуды. А я спрашивала про деньги. Какая практичность, Вера Александровна. Какой холодный расчёт. Тебе бы в налоговой работать.

– Я снял с общего счёта, – сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на смущение. – На поездку и… на первое время. Тебе хватит того, что в кофейне.

Я медленно кивнула. В кофейне было ноль. Двадцать восьмое декабря, конец года, все выплачено: зарплаты, аренда, поставщики. Касса пустая до первого января, когда пойдёт праздничная выручка. Он знал. Он всё прекрасно знал. Он считал мои деньги не хуже меня.

– Ты забрал всё, – это был не вопрос.

– Это и мои деньги тоже, – огрызнулся он. – Не изображай жертву, Вера. Это и мой…

Я перестала его слушать. Голос Олега превратился в белый шум, в гудение неисправной лампы. Я смотрела на его губы, которые шевелились, произнося какие-то слова, и думала: так вот какой он на самом деле. Вот что было под глянцевой обёрткой все эти годы. Мелкий. Жадный. Трусливый. Человек, который бросает жену за три дня до Нового года, улетая с любовницей на Мальдивы, и при этом искренне считает себя пострадавшей стороной.

– Уходи, – сказала я.

Он запнулся на полуслове.

– Что?

– Уходи. Ты сказал всё, что хотел. Теперь уходи.

Я думала, он будет спорить. Объяснять. Может, даже извиняться не потому, что жалел, а потому что так положено. Но он только кивнул, с видимым облегчением, и направился к двери. На пороге обернулся:

– Я пришлю документы после праздников. Бизнес и квартиру разделим пополам. Это справедливо.

Справедливо. Бизнес, который я строила. Бизнес, который я придумала. Рецепты, которые я составляла. Поставщики, которых я уговаривала на скидки. Клиенты, которых я помнила по именам. Пополам. С человеком, который за все эти годы не научился отличать арабику от робусты.

– Счастливого пути, – сказала я ему в спину. – Передай Леночке, что «ихний» – это не слово.

Дверь закрылась.

Я сидела неподвижно, глядя на экран компьютера, где всё ещё светились цифры годового отчёта. Плюс двенадцать процентов. Какая ирония. В бизнесе у меня плюс, а в жизни минус всё.

Телефон зазвонил так неожиданно, что я вздрогнула. На экране высветилось: «Катюша». Дочь. Моя взрослая, успешная дочь, которая работала в какой-то международной компании и вечно летала по командировкам.

Соня. Точно. Мы же договорились ещё неделю назад: Катя с мужем улетают в филиал на месяц, внучка остаётся со мной. Я ещё радовалась – целый месяц с Сонькой, новогодние каникулы, ёлка, мультики, какао с маршмеллоу. Мы с Олегом даже билеты в кукольный театр купили на второе января.

Олег. Билеты. Кукольный театр. Господи.

– Мам! – голос Кати звучал торопливо, на фоне слышались объявления аэропорта. – Мы уже в Домодедово, стыковка два часа. Ты сможешь подъехать?

– Да, – услышала я свой голос, ровный и спокойный. Удивительно, как хорошо работает автопилот, когда основная система вышла из строя. – Да, конечно. Выезжаю.

– Отлично! Мы у выхода из терминала D. Соня уже спрашивает, купила ли баба Вея мандарины. И… – Катя замялась. – Мам, там ещё хомяк. Прости. Соседка в последний момент отказалась брать, а Сонька рыдала так, что…

Хомяк. Разумеется. В моей жизни только что случился апокалипсис, так давайте добавим хомяка. Неделю назад, когда мы всё это обсуждали, хомяка в программе не было. Но Вселенная, видимо, решила, что мне недостаточно весело.

– Никаких проблем, – сказала я. – Мандарины еще купила. Еду.

– Ты лучшая!

Она повесила трубку. Короткие гудки и тишина.

Я встала, надела пальто, взяла сумку. Движения были автоматическими, как у робота. Вышла из кабинета, прошла через зал, кивнула бариста – не Леночке, та, видимо, уже паковала бикини для Мальдив, – другой девочке, Насте.

– Вера Александровна, вы в порядке? – спросила Настя. – Вы какая-то бледная.

– В полном, – соврала я. – Уезжаю по делам. Справишься?

Она кивнула. Хорошая девочка. Студентка третьего курса и умница.

На улице было минус пятнадцать и шёл снег. Я села в машину, завела двигатель и поехала в аэропорт.

За лобовым стеклом мелькали огни города, украшенного к Новому году. Гирлянды, ёлки, светящиеся олени на крышах. Праздник. Счастье. Новогоднее волшебство. А я ехала по этому сияющему миру, и внутри меня была арктическая ночь.

Глава 2

Домодедово встретило меня предновогодним безумием. Толпы людей с чемоданами, дети в мишуре, запах глинтвейна из какого-то киоска, бесконечные объявления о рейсах на Дубай, Пхукет, Шарм-эль-Шейх. Все куда-то летели: к морю, к родственникам, к новой жизни. Счастливые. Суетливые. Живые. А я шла сквозь эту праздничную толпу, как призрак, и думала о том, что ещё несколько часов назад тоже была одной из них. Человеком с планами. С будущим. С мужем, который не улетел на Мальдивы с администратором.

Я нашла их у выхода из терминала D. Катя – взмыленная, в расстёгнутом пуховике, с телефоном в одной руке и посадочным талоном в другой. Рядом Димка, мой зять, – спокойный, как удав, обвешанный сумками и рюкзаками. И Соня – маленькая, закутанная в розовую куртку с единорогом на спине. В руках она держала пластиковую переноску, из которой на мир смотрели два глаза-бусинки. Хомяк. Незапланированный участник нашего маленького апокалипсиса.

– Мама! – Катя бросилась ко мне, обняла, чмокнула в щёку. – Спасибо-спасибо-спасибо! Ты нас спасла! Я буду звонить каждый день, там интернет нормальный, Соня уже знает, как пользоваться видеозвонком, я ей всё показала…

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и я кивала, улыбалась, делала все правильные вещи. Да, конечно. Не волнуйся. Всё будет хорошо. Мы справимся. Лети спокойно. Внутри меня что-то кричало – расскажи ей, скажи правду, ты не должна нести это одна! – но я молчала. Катя улетала на месяц. Важный проект, карьера, всё то, ради чего она пахала последние пять лет. Если она узнает про развод сейчас, она отменит командировку. Останется со мной. Будет держать меня за руку и говорить правильные слова. А потом всю жизнь будет жалеть об упущенном шансе.

Нет. Я справлюсь сама. Я всегда справлялась сама.

– А где Олег? – спросила Соня, задрав голову. – Он обещал показать мне, как делать снеговика с морковкой.

Олег. Так она его называла – он настоял, что «дедушка» его старит. Олег, который неделю назад показывал ей в интернете картинки снеговиков и обещал, что они вместе слепят самого большого во дворе. Олег, который, наверное, уже летит бизнес-классом в сторону экватора, держа за руку девушку, которая годится ему в дочери.

– Олег уехал в командировку, – сказала я, и голос не дрогнул. Враньё далось легко, как дыхание. Оказывается, я умею врать. Полезный навык, надо было освоить его раньше. – Но мы с тобой слепим такого снеговика, что он обзавидуется. С двумя морковками. И в шляпе.

Соня просияла. Дети – удивительные существа. Им достаточно пообещать снеговика в шляпе, и мир снова становится прекрасным.

Катя посмотрела на меня чуть внимательнее, чем нужно.

– Мам, точно всё в порядке? Ты какая-то…

– Уставшая, – перебила я. – Конец года, отчёты. Знаешь, как это бывает.

Она знала. Она выросла с матерью, которая вечно сводила дебет с кредитом и засыпала над таблицами. Объяснение было принято без дополнительных вопросов.

Объявили посадку на их рейс. Последние объятия, поцелуи, «веди себя хорошо», «слушайся бабушку», «я тебя люблю, мама, ты самая лучшая». Катя и Димка скрылись за стеклянными дверями, несколько раз обернувшись помахать, и мы с Соней остались одни посреди галдящего терминала.

Она, я и хомяк по имени Пушок. Отличная компания для конца света.

– Баба Вея, – сказала Соня, дёргая меня за руку, – а поехали домой? Пушок устал. И я тоже. И хочу какао.

Домой. В квартиру, где ещё утром пахло нашей общей жизнью. Где в шкафу висят рубашки Олега, на тумбочке лежит его недочитанный бизнес-роман, а в ванной стоит его дорогая, электрическая бритва, которую я подарила ему на день рождения. Интересно, он её забрал? Или решил, что на Мальдивах борода будет смотреться брутальнее?

– Поедем, – сказала я. – Только сначала заскочим в магазин. Надо купить еды. И корм для Пушка.

– У Пушка есть корм! – Соня похлопала по своему рюкзаку-единорогу. – Мама положила. Целый пакет!

Маленькая победа. Хоть что-то в этом дне пошло не по сценарию катастрофы…

В машине Соня немедленно уснула, обняв переноску с хомяком. Детская суперспособность – отключаться в любом месте и в любое время, когда батарейка садится. Я вела машину по МКАДу, смотрела на красные огни впереди идущих машин и думала.

Деньги. Нужно понять, сколько у меня денег.

На светофоре я достала телефон, открыла банковское приложение. Общий счёт – ноль. Ожидаемо. Олег не соврал, хотя бы в этом. Мой личный счёт – одиннадцать тысяч четыреста двадцать три рубля.

Кредитная карта – лимит двести тысяч, но я ненавидела кредитки и пользовалась ею только в крайних случаях. Что ж, кажется, случай достаточно крайний.

Расчётный счёт кофейни – я даже открывать не стала, знала, что там пусто. Двадцать восьмое декабря, конец года: зарплаты выплачены, аренда за январь внесена, поставщики получили своё. Всё по плану, всё правильно. Я гордилась тем, что мы закрываем год без долгов.

Ладно. Одиннадцать тысяч плюс кредитка. До второго января, когда в кассу пойдёт праздничная выручка. Пять дней. Мы справимся.

Я повторяла это как мантру: мы справимся, мы справимся, мы справимся. Может, если повторить достаточное количество раз, оно станет правдой…

Супермаркет у дома сиял огнями, как новогодняя ёлка на стероидах. Я припарковалась, осторожно разбудила Соню, та заморгала, сонная и недовольная, и мы пошли внутрь. Переноску с хомяком Соня отказалась оставлять в машине категорически.

– Пушок замёрзнет! – заявила она с той железной логикой, которая свойственна только пятилетним.

– Пушок в переноске. В машине тепло. Он не замёрзнет.

– Замёрзнет! И ему будет одиноко!

Я посмотрела на хомяка. Хомяк посмотрел на меня. В его глазах-бусинках читалось вселенское безразличие к собственной судьбе. Ему было глубоко плевать, замёрзнет он или нет. Но Соне было не плевать, а у меня не было сил спорить.

– Ладно, – сдалась я. – Но держи переноску под курткой. Не хватало ещё, чтобы нас выгнали из магазина за хомяка.

Мы вошли внутрь: я, сонный ребёнок и контрабандный грызун, и двинулись по рядам. Я брала только необходимое: молоко, хлеб, яйца, пачку макарон, сосиски, масло, сыр. Мандарины – я обещала. Пачку печенья. Каждый раз, кладя что-то в корзину, я машинально считала в уме. Сто двадцать. Плюс восемьдесят. Плюс шестьдесят. Раньше я так не делала. Раньше я просто брала что нужно, и шла на кассу.

Раньше было три часа назад.

У полки с детским питанием Соня остановилась.

– Баба Вея, а можно йогурт? С динозавром?

Йогурт с динозавром стоил сто сорок рублей за маленькую баночку. Сто сорок рублей за сто граммов подкрашенного молока с сахаром и пластиковой игрушкой внутри. Маркетинговый гений, который это придумал, наверняка уже давно живёт на Мальдивах. Как некоторые.

– Можно, – сказала я. К чёрту экономию. Её мир тоже только что перевернулся: мама улетела, папа улетел, она осталась с бабушкой в чужой квартире. Пусть хоть йогурт с динозавром будет.

На кассе сонная девушка пробила наши покупки без единого слова. Две тысячи сто восемнадцать рублей. Я приложила карту. Пик. Одобрено.

Мы вышли на улицу, нагруженные пакетами. Снег всё ещё шёл – тихий, пушистый, праздничный. Соня ловила снежинки языком и хохотала. Ей было пять лет, и мир всё ещё казался ей волшебным местом. Я смотрела на неё и думала: как долго я смогу защищать её от правды? От того, что Олег не вернётся, что Новый год в этом году будет совсем не таким, как мы планировали?

Ладно. Сначала домой. Горячий ужин, ванна, мультики, спать. Проблемы завтра. Я уже почти поверила, что худшее позади. Что судьба выдала мне дневную норму несчастий и теперь оставит в покое хотя бы до утра.

Я ошибалась…

Наш жилой комплекс я увидела издалека. Вернее, увидела сначала не его, а свет, много света, красного и синего, мигающего в темноте, как новогодняя гирлянда из ада. Потом пожарные машины. Две штуки. Скорая. Полицейская машина.

У меня упало сердце.

– Баба Вея, смотри, пожарные! – Соня прилипла к окну, мгновенно проснувшись. – Настоящие!

Я свернула во двор. Подъехать к подъезду было невозможно, всё пространство занимали машины, рукава, люди в форме. Я припарковалась у соседнего дома и вышла, подхватив Соню на руки. Она прижимала к себе переноску с хомяком и смотрела на происходящее круглыми от восторга глазами. Для неё это было приключение. Для меня – финальный аккорд самого длинного дня в моей жизни.

Горела квартира на седьмом этаже. Нашего подъезда. Этаж надо мной.

Я стояла в толпе соседей, выдыхая облачка пара в морозный воздух, и смотрела, как из окон валит дым. Пожарные работали быстро и профессионально: цепляли лестницы, тянули шланги, кричали что-то друг другу. Вода хлестала в разбитое окно, превращаясь в пар.

– Вера? Вера Александровна?

Я обернулась. Зинаида Павловна, соседка с пятого этажа, закутанная в шубу поверх домашнего халата.

– Вы только приехали? Кошмар какой, да? Молодые там жили, на седьмом, ёлку поставили, а гирлянда китайская, замкнула… Хорошо, дома никого не было, а то бы… – она покачала головой. – Нас всех эвакуировали час назад. МЧС говорит, пока не потушат и не проверят, никого обратно не пустят.

Я стояла на морозе, держа на руках ребёнка и хомяка, и смотрела на свои окна. Тёмные. Целые. Но недоступные. Там, за этими окнами, была моя кровать, моя одежда. Там было всё, что осталось от моей жизни.

– А когда пустят? – спросила я, хотя уже знала ответ.

Зинаида Павловна пожала плечами.

– Кто ж знает. Может, завтра. Там же экспертиза… всё залито и проводку смотреть надо… Я вот к сестре поехала, она тут рядом живёт.

К сестре. Как удобно. У меня была подруга Ольга, мы двадцать лет дружили, но она улетела в Таиланд позавчера. Праздновать Новый год под пальмами.

Я достала телефон, позвонила ей на всякий случай. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Ожидаемо.

– Баба Вея, – сказала Соня, – мне холодно.

Минус пятнадцать. Ребёнок на руках. Хомяк. Два пакета продуктов в машине. Девять тысяч на карте. И не одного места, куда можно поехать.

Отель? Я быстро прикинула в уме. Самый дешёвый номер в самой дешёвой гостинице – три-четыре тысячи за ночь. Умножить на три ночи минимум. Это вся моя наличность. А ещё надо есть. И Новый год. И…

Нет. Никаких отелей. Переночуем в офисе, там есть диван.

– Поехали, малыш, – сказала я Соне, разворачиваясь к машине. – У нас будет приключение.

– Какое приключение?

– Мы переночуем в бабушкином офисе. Как в походе. Тебе понравится.

Она посмотрела на меня с сомнением. Пятилетние дети – отличные детекторы вранья.

– А там есть кровать?

– Там есть диван. И мы сделаем из него кровать. И будет какао. И мультики на ноутбуке.

Упоминание какао и мультиков сработало. Соня кивнула с видом человека, который соглашается на невыгодную сделку, но выбора не имеет.

Мы пошли к машине. Я несла хомяка и остатки своего достоинства. Снег скрипел под ногами. Где-то за спиной пожарные всё ещё боролись с огнём.

Отличный день. Просто отличный день. Муж бросил. Денег нет. Квартира недоступна. На руках ребёнок и грызун.

Двадцать восьмое декабря. До Нового года четыре дня. С наступающим, Вера Александровна. С наступающим.

Глава 3

Я села в машину, пристегнула Соню в детском кресле, поставила переноску с хомяком ей на колени. Руки тряслись. Не от холода – от всего. От этого бесконечного дня, который никак не хотел заканчиваться. От понимания, что я понятия не имею, что делать дальше.

Главное благополучно добраться до офиса. Там тепло. Там диван. Там можно запереть дверь и хотя бы до утра сделать вид, что всё под контролем.

Я завела двигатель и начала выруливать со стоянки. Двор был забит: пожарные машины, скорая, чьи-то автомобили, брошенные как попало эвакуированными жильцами. Я лавировала между ними, как на полосе препятствий, щурясь от мигающих красно-синих огней.

– Баба Вея, а пожарные поймали огонь? – спросила Соня.

– Поймали, малыш. Почти поймали.

– А куда они его денут?

– В специальную банку для огня, – сказала я на автомате. В голове крутилось другое: налево, потом направо, потом мимо того синего фургона, потом…

Визг. Не мой. Не Сонин. Хомячий.

Я обернулась на звук, и в ту же секунду Соня, потянувшаяся поправить переноску, выпустила её из рук. Клетка соскользнула, ударилась о спинку переднего кресла и с грохотом рухнула в пространство между сиденьями.

Пушок издал звук, который я не знала, что хомяки способны издавать. Что-то среднее между писком и воплем возмущения.

– Пушок! – заорала Соня.

Я машинально дёрнулась назад, к ней, к этому чёртову хомяку, и нога соскользнула с тормоза на газ.

Машина рванула назад. Хруст.

Звук был отчётливый, хрусткий, дорогой. Так хрустят не заборы и не мусорные баки. Так хрустят бамперы. Чужие бамперы. Бамперы машин, которые стоят больше, чем моя квартира.

Я замерла, вцепившись в руль. В зеркале заднего вида отражалось что-то чёрное, большое и явно недешёвое. Внедорожник. Разумеется, внедорожник. Не «Лада», не «Хёндай» какой-нибудь – нет, в этот день мне полагался только премиум-сегмент.

– Баба Вея, – сказала Соня с заднего сиденья, – ты сломала чужую машину.

Спасибо, Сонечка. Спасибо за эту ценную информацию. Я бы сама ни за что не догадалась.

Я выключила двигатель. Руки больше не тряслись, видимо, организм решил, что лимит стресса исчерпан и пора переходить в режим тупого оцепенения. Я вышла из машины.

Внедорожник был красивый. Чёрный, блестящий, с хромированными деталями, которые даже в свете пожарных мигалок выглядели вызывающе дорого. На его заднем бампере теперь красовалась вмятина размером с футбольный мяч и свежая царапина, обнажившая металл. Мой бампер, судя по ощущениям, пострадал не меньше, но его было не так жалко. Он не стоил как крыло от самолёта.

Дверь внедорожника открылась.

Мужчина, который вышел, был под стать машине: высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, с лицом человека, у которого и без того был паршивый день, а тут ещё какая-то идиотка протаранила ему зад. Ему было около пятидесяти, седина на висках, тяжёлый взгляд. Он посмотрел на свой бампер. Потом на меня. Потом снова на бампер.

– Это что? – спросил он.

Голос был низкий, хриплый, усталый. Голос человека, который сегодня уже наорал на подчинённых, разругался с партнёрами и мечтал только об одном – добраться до дома. А тут сюрприз.

– Это вмятина, – сказала я. – На вашем бампере. Я её сделала.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщила ему, что земля круглая.

– Я вижу, что вы её сделали. Я спрашиваю какого чёрта?

Хороший вопрос. Какого чёрта. Какого чёрта мой муж сегодня улетел с любовницей. Какого чёрта загорелась квартира этажом выше. Какого чёрта я вообще встала сегодня с кровати.

– Хомяк, – сказала я.

Он моргнул.

– Что?

– Хомяк упал. Соня уронила переноску. Я отвлеклась.

Мужчина посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я его понимала. Я бы тоже на себя так посмотрела.

– У вас есть страховка? – спросил он, и в его голосе уже слышалось терпение человека, который смирился с тем, что этот день будет только хуже.