Вторая модель
- -
- 100%
- +
– Вот видите, я даже не думал обманывать вас, – с улыбкой сказал им Бентон, когда все они вернулись в гостиную.
– Вы могли спрятать ее где-то вне дома, – пожав плечами, откликнулся Первый Член Комитета, – однако это неважно.
Тут вперед выступил Контролер.
– Стабильность, – заговорил он, – подобна гироскопу. Сбить ее с курса непросто, но как только пойдет не туда, ничем уже не остановишь. На наш взгляд, вам самому сил повернуть гироскоп не хватит, но что, если это по плечу кому-либо из ваших сообщников? Сейчас мы уйдем, а вам будет позволено покончить с собой самому либо дождаться Фургона. Выбор за вами. Разумеется, без присмотра вы не останетесь и, я уверен, от попыток к бегству воздержитесь. В противном случае вас ждет немедленное уничтожение. Стабильность необходимо блюсти, чего бы это ни стоило.
Смерив гостей взглядом, Бентон опустил шар на стол. Члены Комитета взглянули на него с интересом.
– Пресс-папье, – напомнил им Бентон. – Занятная вещица, не правда ли?
Утратив к шару весь интерес, Члены Комитета приготовились уходить. Однако Контролер, глянув на шар внимательнее, поднял его повыше, поближе к свету.
– Миниатюрный город, а? – сказал он. – И ведь во всех подробностях… тонкая, однако, работа!
Бентон замер на месте, не сводя с него глаз.
– Просто диву даешься, каких высот некоторые достигают в искусстве резьбы, – продолжал Контролер. – Однако что же это за город? Похоже, из древних, вроде Тира или Вавилона, а может, наоборот, город далекого будущего. И знаете, он напоминает мне об одной старинной легенде.
Все это время чиновник тоже не сводил с Бентона испытующего взгляда.
– Легенда, – продолжал он, – гласит: некогда был на свете очень злой, скверный город. Такой скверный, что Господь сделал его совсем крохотным, упрятал в стеклянный шар и приставил к нему какого-то стража, приглядывать, чтобы случайный прохожий, разбив стекло, не выпустил город на волю. Так он якобы и лежит уже целую вечность, ждет случая освободиться… ну, а это, вероятно, его макет.
– Идемте! – окликнул Контролера с порога Первый Член Комитета. – Время не ждет: сегодня вечером у нас еще куча дел.
Контролер резко обернулся к спутникам.
– Постойте! – сказал он. – Не торопитесь.
С этим чиновник, не выпуская шара из рук, двинулся к Членам Комитета.
– Уходить рано. Преступно рано, – пояснил он, и Бентон отметил, что лицо его побледнело как полотно, однако челюсти твердо, решительно сжаты.
Подойдя к двери, Контролер вдруг развернулся к Бентону.
– Путешествие во времени, город внутри стеклянного шара! Вам ни о чем это не говорит?
Во взглядах Членов Наблюдательного Комитета отразилось только недоумение.
– Дремучий невежда отправляется странствовать сквозь время и возвращается с какой-то необычной стекляшкой, – пояснил Контролер. – Вот с такой вот занятной, однако малополезной диковинкой. Вы здесь ничего странного не видите?
Первый Член Комитета тоже вмиг побледнел.
– Господи, спаси и помилуй! – еле слышно выдохнул он. – Проклятый город… там, в этом шаре?!
Теперь он глядел на стеклянный кругляш, точно не веря собственным же глазам. Тем временем Контролер воззрился на Бентона с легкой усмешкой.
– Ну, не забавно ли, насколько мы порой глупы? – заметил он. – Однако со временем это проходит. В конце концов мы прозреваем. А ну, назад! Не трогать!
Бентон медленно отступил в глубину комнаты. Пальцы его тряслись мелкой дрожью.
– Ну, и? – зло выпалил он.
Шар тоже злился: оставаться в руке Контролера ему не хотелось. Еще миг, и он разразился негромким жужжанием, но Контролер, почувствовав волны вибрации, ползущей от кисти к локтю, только крепче стиснул шар в кулаке.
– По-моему, этой пакости хочется, чтоб я разбил шар. Чтоб я хватил шаром об пол и выпустил на волю то, что заключено внутри, – сказал чиновник, не сводя глаз с миниатюрных шпилей и крыш домов в туманной мгле за выпуклым стеклом, с крохотного города, который легко мог бы накрыть ладонью.
Тут Бентон и прыгнул к нему – прямой, как стрела, уверенно, подобно тому, как много раз взмывал в небеса. Казалось, сейчас каждая минута, каждый миг полетов в теплой, черной как смоль атмосфере Воздушного Града пришел ему на подмогу. Вечно занятый важной работой, заваленный грудами накопившихся дел, разумеется, не оставляющих времени для наслаждения авиаспортом, предметом особой гордости Воздушного Града, Контролер рухнул с ног как подкошенный. Шар, выбитый из его рук, поскакал, покатился по комнате. Оттолкнув Контролера, Бентон поспешно вскочил и со всех ног бросился следом за крохотной блестящей сферой. Перед глазами его промелькнули физиономии перепуганных, остолбеневших Членов Наблюдательного Комитета и лицо с трудом поднимающегося на ноги Контролера, искаженное болью и ужасом.
Шар тихо, вкрадчиво звал Бентона за собой. Подбежав к шару, он уловил в его шепоте триумфальные нотки, переросшие в радостный вопль, как только каблук Бентона сокрушил стекло, удерживавшее крохотный город в неволе.
С громким, резким хлопком шар разлетелся на части. Спустя секунду-другую над осколками заклубился туман. Вернувшись к дивану, Бентон присел и замер, не сводя с него глаз. Вскоре туман заволок комнату от стены до стены. Разрастающаяся серая дымка казалась почти живой – уж очень странно дрожали, вились в воздухе ее пряди.
Мало-помалу Бентона начало клонить в сон. Туман сомкнулся вокруг него, окутал ноги, поднялся к груди и наконец заклубился прямо перед глазами. Обмякший, Бентон устроился поудобнее, откинулся на спинку дивана, смежил веки, и незнакомый, невероятной древности аромат накрыл его с головой.
Вскоре до него донеслись голоса. Началось все с едва слышного, далекого шепота вроде шепота стеклянного шара, повторяемого бессчетное множество раз. Но вот хор шепчущих голосов из разбитого шара набрал силу, заполонил все вокруг, преисполнился восторга, перерос в радостную триумфальную песнь – в гимн победе! Заключенный в шаре миниатюрный город задрожал, померк, на глазах меняя размеры и формы. Теперь Бентон не только видел, но и слышал его – мерный, словно бой исполинского барабана, грохот и лязг механизмов, тряские волны вибрации приземистых стальных созданий.
Создания эти требовали заботы, и, разумеется, заботились о них на славу. Рабы – потные, сгорбленные, бледнолицые люди – из кожи вон лезли, лишь бы ревущие топки, средоточия стали и мощи, оставались довольны. Вся эта картина росла, росла на глазах, пока не заполнила комнату снизу доверху, а взмокшие от пота рабочие не засуетились вокруг, под самым носом, едва не задевая Бентона локтями. Неукротимый рев пламени, скрежет шестерен, лязг шатунов и клапанов заглушил все прочие звуки. Что-то мягко толкнуло в плечо, призывая его вперед, вперед, в объятия Великого Города, и туман радостно, самозабвенно вторил новой победной песне обретших свободу.
Проснулся Бентон еще до восхода солнца и к тому времени, как колокол зазвонил побудку, уже покинул тесную спальную комнату. Влившись в ряды марширующих на работу товарищей, он мельком заметил вокруг несколько знакомых лиц: людей, с которыми вроде бы где-то когда-то встречался, однако воспоминания тут же померкли. Пока все они колонной шли к ожидающим их машинам, нестройно горланя тот самый напев, что многие сотни лет вел на работу их предков, Бентон, сутулясь под тяжестью вьюка с инструментами на спине, подсчитывал время, оставшееся до следующего дня отдыха. Ну что ж, не так уж и долго – еще какие-то три недели, и он вполне может оказаться в очереди за вознаграждением, если, конечно, будет на то воля Машин…
А почему нет? Разве не служит он своей машине верой и правдой?
Рууг[8]
– Ру-уг! – пролаял пес, поднявшись на задние лапы, опершись передними на ограду и оглядевшись вокруг.
Рууг шустро бежал ко двору.
Было раннее утро: солнце, можно сказать, еще не взошло, воздух холоден, сер, стены дома мокры от росы. Не сводя глаз с Рууга, пес чуть приоткрыл пасть и покрепче вцепился большими черными лапами в верхушки штакетника.
У открытой калитки, ведущей во двор, Рууг остановился – мелкий, тощий и бледный, нетвердо державшийся на ногах. Он подмигнул псу. В ответ тот оскалил клыки.
– Ру-уг! – снова пролаял он.
Лай его гулким эхом унесся в безмолвный сумрак. Ничто вокруг не шелохнулось. Оттолкнувшись от заборчика, пес упал на четвереньки, двинулся через двор, к крыльцу, устроился на нижней ступеньке и снова замер, пристально глядя на Рууга. Тот остановился под окном, мельком взглянув на пса, поднялся на носки и вытянул шею, принюхиваясь к окну.
Пес пулей метнулся через двор, ударил лапами о заборчик, так что створка калитки, вздрогнув, жалобно заскрипела. Рууг поспешно, смешными мелкими шажками, засеменил вдоль дорожки прочь. Пес, тяжело дыша, свесив наружу розовый язык, лег у калитки, прижался боком к планкам штакетника и не сводил с глаз Рууга, пока тот не скрылся из виду.
Лежал пес молча, поблескивая бездонно-черными глазами. Начинался день. Небо чуточку побелело, в тишине утра со всех сторон зазвучало эхо человеческих голосов и прочего людского шума. За опущенными жалюзи засияли включенные лампы. Где-то неподалеку хлопнула створка окна, распахнутого навстречу утренней свежести.
Однако пес даже не думал сдвинуться с места. Он бдительно наблюдал за дорожкой.
Хлопотавшая на кухне миссис Кардосси подлила в кофейник воды. Из кофейника хлынул наружу слепящий пар. Поставив кофейник на край плиты, миссис Кардосси отправилась в кладовую, а вернувшись, обнаружила в дверях кухни Альфа.
– Газеты принесла? – спросил Альф, водружая на нос очки.
– Нет. Почта в ящике.
Пройдя через кухню, Альф Кардосси отодвинул засов задней двери, шагнул на крыльцо, вгляделся в промозглую серость утра. У ограды лежал пес, Борис – черный, мохнатый, язык наружу.
– Язык убери, – велел ему Альф.
Пес вмиг поднял на него взгляд, застучал хвостом по земле.
– Язык, – повторил Альф. – Спрячь язык, тебе сказано.
Пес и человек смерили друг друга взглядами. Пес, беспокойно сверкнув глазами, негромко, тоненько заскулил.
– Ру-уг! – вполголоса тявкнул он.
– Что? – Альф огляделся. – К нам заходил кто-то? Небось тот мальчишка, что разносит газеты?
Пес, не мигая, с разинутой пастью, глядел на него.
– Что-то ты не в себе последнее время, – пробормотал Альф, – а лучше бы успокоился. Нам, старикам, знаешь ли, волноваться вредно.
С этим он ушел в дом.
Озаренная восходом солнца, улица ожила, заиграла множеством красок. По тротуару прошел почтальон с полной сумкой журналов и писем. За почтальоном, радостно хохоча и возбужденно болтая, промчалась компания ребятни.
Около одиннадцати миссис Кардосси, подметавшая парадное крыльцо, потянула носом воздух и на миг замерла.
– Свежо-то как… благодать, да и только, – сказала она. – Значит, денек будет теплым.
Полуденную жару черный пес пережидал под крыльцом, растянувшись во весь рост на боку. Грудь его мерно вздымалась и опадала. На ветках вишневого дерева резвились, попискивали, тараторили птицы. Прежде Борис разве что временами поглядывал на них, вскинув голову, но сейчас поднялся и рысцой устремился к дереву.
Остановившись под вишней, он увидел пару Руугов, сидящих на заборе и наблюдающих за ним.
– Большой, однако, – заметил первый Рууг. – Нечасто среди Охранителей попадаются такие громадины.
Второй Рууг согласно закивал, голова его закачалась на тонкой, дряблой шее. Борис, напрягшись всем телом, будто окаменев, не сводил с Руугов глаз. Рууги умолкли, глядя на огромного пса с косматым белым «галстуком» под нижней челюстью.
– Что там с урной для жертвоприношений? – спросил первый Рууг. – По-моему, почти полна?
– Да, – вновь закивал второй. – Почти готова.
– Эй, там! – повысив голос, заговорил первый Рууг. – Слышишь меня? На этот раз мы решили принять жертву, так что не забудь нас впустить! И чтобы теперь без глупостей!
– Да-да, не забудь, – поддержал его второй. – Ждать осталось недолго.
Борис не ответил ни слова.
Рууги, спрыгнув с забора, отошли и остановились поодаль, за краешком тротуара. Один из них развернул карту, и оба склонились над ней.
– Правду сказать, не самое лучшее место для первого испытания, – заметил первый Рууг. – И Охранителей вокруг полно, и вообще… а вон там, на севере…
– Так уж они решили, – откликнулся второй Рууг. – Факторов-то разных – уйма, а стало быть…
– Ну да, еще бы.
Взглянув на Бориса, оба отодвинулись от забора еще дальше, и продолжения их разговора пес не расслышал.
Наконец Рууги спрятали карту и двинулись прочь, вдоль улицы.
Борис, подойдя к забору, обнюхал штакетник. В ноздри ударила сладковатая вонь падали – запах Руугов, и шерсть на загривке пса сама собой поднялась дыбом.
Под вечер, вернувшись домой, Альф Кардосси застал Бориса стоящим у калитки. Опершись лапами на забор, пес настороженно глядел наружу. Альф, отворив калитку, вошел во двор.
– Ну, как ты тут? – спросил он, ткнув Бориса в бок. – Тревожиться не надоело? А то что-то ты нервный какой-то в последнее время. Просто сам на себя не похож.
Борис заскулил, пристально глядя в лицо хозяина.
– Хороший ты пес, Борис, – сказал Альф. – И огромный вон какой вымахал… Сам-то небось и не помнишь, как когда-то, давным-давно, щеночком вот такусеньким был?
Борис прильнул боком к хозяйской ноге.
– Хороший, хороший пес, – пробормотал Альф. – Знать бы только, что у тебя на уме…
С этим он вошел в дом. Миссис Кардосси накрывала стол к ужину. Пройдя в гостиную, Альф снял пальто и шляпу, поставил на полку буфета обеденные судки и снова вернулся в кухню.
– Что стряслось? – спросила миссис Кардосси.
– Надо бы отучить пса скандалить, лай поднимать по ночам. Соседи опять собираются в полицию на нас жаловаться.
– Надеюсь, его не придется отдать твоему брату, – сказала миссис Кардосси, скрестив руки на груди. – Хотя пес и вправду порой просто с ума сходит – особенно утром, по пятницам, когда приезжают мусорщики.
– Может, сам по себе успокоится, – сказал Альф, угрюмо попыхивая раскуренной трубкой. – Раньше-то он таким не был. Может, еще вернется рассудок, станет как прежде.
– Может, и так. Поживем – увидим, – согласилась миссис Кардосси.
Над горизонтом поднялось холодное зловещее солнце. Низинки и кроны деревьев окутал туман.
Настало утро. Утро пятницы.
Черный пес лежал под крыльцом, вслушиваясь в тишину, устремив вперед немигающий взгляд. Шерсть его смерзлась от инея, из ноздрей клубами валил пар. Внезапно насторожившись, пес повернул голову, вскинулся, упруго вскочил с земли.
Откуда-то издалека, из дальней дали, донесся негромкий шум вроде едва уловимого грохота.
– Ру-уг! – во весь голос рявкнул Борис.
Оглядевшись вокруг, он поспешил к калитке, поднялся на задние лапы, а передними оперся на ограду.
Издали, но уже куда ближе, громче, снова донесся все тот же грохот и лязг. Казалось, где-то там отодвинули в сторону створку огромной двери.
– Ру-уг! – снова рявкнул Борис, встревоженно оглянувшись на темные окна за спиной.
Нет, ничего. Ни звука. Ни шороха.
И тут в конце улицы показались Рууги. Рууги на том самом грузовике, с урчанием, с грохотом катящемся вперед, подпрыгивая на неровных булыжниках мостовой.
– Ру-у-уг! – громче прежнего взвыл Борис.
Сверкнув глазами, пес прыгнул, ударил грудью в забор, но тут же слегка успокоился, уселся на землю и выжидающе навострил уши.
Рууги, остановив грузовик прямо напротив калитки, захлопали дверцами, спрыгнули на тротуар. Борис завертелся волчком, описал кружок по двору, вновь повернул морду к дому и жалобно заскулил.
Внутри, в теплой и темной спальне, мистер Кардосси приподнял с подушки голову и, щурясь, взглянул на часы.
– Чтоб ему, этому псу, – проворчал он. – Чтоб этому проклятому псу…
Уткнувшись носом в подушку, мистер Кардосси закрыл глаза.
Тем временем Рууги двинулись к дому. Первый Рууг толкнул створку калитки, и калитка распахнулась настежь. Они вошли во двор. Пес, не сводя с них взгляда, подался назад.
– Ру-уг! Ру-у-у-уг! – истошно залаял он.
Ужасающе едкая вонь Руугов ударила в ноздри, и пес отвернулся в сторону.
– Жертвенная урна, – заговорил первый Рууг. – По-моему, полным-полна. И ты, – добавил он, улыбнувшись разъяренному, напрягшемуся всем телом псу, – сегодня любезен необычайно.
Рууги подошли к металлическому баку, и один из них снял с бака крышку.
– Ру-уг! Ру-у-уг!!! – взвыл во весь голос Борис, прижавшись к нижней ступени крыльца, в страхе дрожа всем телом.
Подняв огромный металлический бак, Рууги перевернули его на бок. Содержимое бака вывалилось на землю, и Рууги принялись сгребать пухлые, местами полопавшиеся бумажные мешки в кучу, проворно подхватывая выпавшие из мешков объедки – апельсиновые корки, кусочки тостов, яичную скорлупу.
Один из Руугов ловко забросил добычу в пасть, смачно захрустел половинкой яичной скорлупки.
– Ру-уг! – в отчаянии, скорее, про себя, чем предостерегая хозяев, заскулил Борис.
Рууги, почти закончившие сбор подношений, на миг замерли, обернувшись к Борису, а после неторопливо, безмолвно подняли головы, оглядели оштукатуренную стену дома и остановили взгляд на окне за щитом накрепко сомкнутых темно-коричневых жалюзи.
– РУ-У-У-УГ!!! – сорвавшись на визг, завопил Борис и, весь дрожа от ярости пополам с ужасом, двинулся к ним.
Нехотя отвернувшись от окна, Рууги вышли на улицу и затворили за собою калитку.
– Ишь ты какой. Гляньте-ка на него, – с презрением процедил последний Рууг, вскидывая на плечо свой угол брезентового полотнища.
Борис, снова ударив грудью в забор, разинул пасть, бешено лязгнул зубами. Самый рослый, плечистый Рууг в ярости замахал на него руками, и Борису, хочешь не хочешь, пришлось отступить. Усевшись на землю у нижней ступеньки крыльца, пес вновь открыл пасть и испустил утробный, жуткий, безрадостный вой – стон, исполненный безысходной тоски.
– Идем, – окликнул первый Рууг того, что задержался возле забора.
Все они двинулись к грузовику.
– Ну что ж, если не брать в расчет крохотных пятачков вокруг Охранителей, этот район очищен неплохо, – сказал самый рослый из Руугов. – А особенно я буду рад, когда этого Охранителя наконец-то прикончат. Уж он-то хлопот нам доставил – не перечесть.
– Терпение, – с ухмылкой откликнулся один из других Руугов. – Наш грузовик уже – вон, можно сказать, полон доверху. Оставим что-нибудь и на следующую неделю.
Рууги дружно расхохотались.
Расхохотались и с хохотом двинулись дальше, унося с собой грязное брезентовое полотнище, провисшее до земли под тяжестью собранных подношений.
Маленькая революция[9]
Человек, сидевший на тротуаре, сосредоточенно придерживал обеими руками крышку коробки. Под пальцами та нетерпеливо дрогнула, подалась кверху под натиском изнутри.
– Ну, ладно, ладно, – пробормотал сидящий на тротуаре.
Со лба его по щекам градом катились влажно блестящие, увесистые капли пота. С опаской, заслонив щель ладонью, он приоткрыл коробку, и, едва солнечный свет проник внутрь, из-под крышки на волю, ускоряясь, набирая силу с каждой секундой, вырвалась частая, жестяная барабанная дробь.
Затем из щели наружу высунулась крохотная, округлая, блестящая голова, а за ней и другая, и еще одна, и еще, и все они, вытянув шеи, принялись озираться вокруг.
– Я первый! – взвизгнула одна.
Вспыхнувшая перебранка быстро разрешилась общим согласием.
Сидящий человек трясущейся рукой вынул из коробки небольшую металлическую фигурку, поставил ее на тротуар, неловко, негнущимися пальцами нащупал ключ и принялся заводить пружину. Ярко раскрашенная, фигурка изображала солдатика – в каске, с винтовкой, тянущегося по стойке «смирно». С первым же поворотом ключа крохотный солдатик взмахнул руками, будто на марше, в нетерпении шагнул вперед.
По тротуару к человеку с коробкой, тараторя друг с дружкой о чем-то, двигались две женщины. Приблизившись, обе с любопытством взглянули и на сидящего у их ног, и на коробку, и на блестящую фигурку в его руках.
– Пятьдесят центов, – пробормотал сидящий на тротуаре. – Купите детишкам в пода…
– Стой! – оборвал его тоненький жестяной голосок. – Не подходят! Не те!
Сидящий на тротуаре разом умолк. Женщины удивленно переглянулись, смерили взглядом человека с коробкой и металлического солдатика и поспешили дальше.
Солдатик оглядел улицу из конца в конец, присмотрелся к потоку машин, к толпе покупателей, идущих по магазинам, и вдруг, вздрогнув всем телом, настойчиво, тихо заскрежетал что-то человеку с коробкой.
Сидящий на тротуаре гулко сглотнул.
– Мальчугана… не надо, – едва ворочая языком, просипел он и потянулся к фигурке, чтоб удержать ее, но металлические пальцы мигом впились в его ладонь так, что человек с коробкой ахнул от боли.
– Вот этих! – не допускающим возражений тоном проверещала фигурка. – Останови их!
Высоко вскидывая прямые, негнущиеся ноги, цокая каблучками о тротуар, солдатик двинулся строевым шагом навстречу еще одной паре прохожих.
Мальчишка с отцом замедлили шаг и с интересом уставились на марширующую фигурку. Сидящий на тротуаре с блеклой улыбкой наблюдал, как фигурка приближается к ним, разворачивается вправо-влево, машет руками вверх-вниз.
– Купите, порадуйте сынишку. Гляньте, какой чудесный товарищ для игр. Будет ему компанией.
Отец заулыбался, глядя, как фигурка подходит к носку его башмака. Ткнувшись в ботинок, солдатик остановился, зажужжал, защелкал и замер.
– Заведите еще! – воскликнул мальчишка.
Его отец поднял фигурку с асфальта.
– Сколько?
– Пятьдесят центов, – зажав коробку под мышкой, уличный торговец нетвердо поднялся на ноги. – Хорошим товарищем парнишке будет. Забавой не на один день.
Отец повертел фигурку в руках.
– Бобби, он тебе точно нравится?
– Еще бы! – откликнулся Бобби, потянувшись к солдатику. – Заведи его снова! Пусть марширует!
– Ну, если так, давай купим, – решил отец.
Порывшись в кармане, он протянул торговцу бумажку достоинством в доллар. Торговец неуклюже, старательно глядя в сторону, отсчитал ему сдачу.
Ситуация складывалась – лучше не придумаешь.
Лежа без движения, крохотная фигурка обдумывала все снова. Все обстоятельства благоприятствовали плану, будто сговорившись. Ребенок вполне мог не захотеть останавливаться, у Взрослого могло не найтись при себе денег – страшно подумать, сколько всего могло пойти наперекосяк, а на поверку прошло как по маслу.
Крохотная фигурка на заднем сиденье машины подняла довольный взгляд к потолку. По всему судя, кое-какие разведданные солдатик интерпретировал верно. Власть принадлежит Взрослым. Деньгами распоряжаются Взрослые. Сила и власть за ними, и потому подобраться к ним нелегко. Сила, да и величина – с этим, знаете ли, не поспоришь. Зато Дети – дело совсем другое. Дети малы, и разговаривать с ними куда как легче. Дети поверят всему, что им ни скажи, и сделают, что им сказано. По крайней мере, так говорили на фабрике.
Оценив обстановку, крохотная металлическая фигурка с головой погрузилась в приятные, сладостные мечты.
Мальчишка с бешено бьющимся сердцем взбежал на второй этаж и толчком распахнул дверь в комнату. Осторожно затворив за собой дверь, он подошел к кровати, уселся и устремил взгляд на то, что держал в горсти.
– Как тебя зовут? – спросил он. – Как твое имя?
Металлическая фигурка молчала.
– Я всем тебя представлю. Пусть все тебя знают. Тебе тут понравится, вот увидишь.
Положив фигурку на кровать, Бобби подбежал к шкафу и выволок из него раздувшуюся картонную коробку, набитую игрушками битком.
– Вот это Бонзо, – сказал он, подняв повыше блекло-серого кролика, набитого ватой. – А это Фред, – тут мальчик развернул мордой к солдатику резинового поросенка. – И Теддо, конечно же. Вот это Теддо.
Подойдя с Теддо к кровати, мальчишка уложил его рядом с солдатиком. Лежал Теддо молча, уставившись в потолок стеклянными пуговицами глаз. Он оказался бурым плюшевым медвежонком, набитым соломой, пучками торчавшей из швов.
– А вот как бы нам назвать тебя? Наверное, надо собрать совет и решить, – поразмыслив, объявил Бобби. – Вот только сначала заведу тебя, чтобы все видели, как ты действуешь.
Перевернув солдатика навзничь, он принялся осторожно заводить механизм, а натянув пружину до упора, наклонился и поставил фигурку на пол.
– Давай, – сказал Бобби.
Какой-то миг металлическая фигурка стояла без движения. Затем она зажужжала, защелкала, деревянным, дерганым шагом прошлась по комнате, внезапно свернула к двери. Остановившись у порога, солдатик огляделся, развернулся к разбросанным по полу кубикам и принялся сдвигать их в кучу.