Связной

Рассказ

Я не помню, когда я появился на свет. Память моя начинается не с рождения, а с боли — с того мгновения, когда меня прижали к холодному кирпичу и вогнали в стену четыре шурупа, по одному в каждый угол, будто прибивая бабочку к картону. Это было, наверное, в шестидесятом, а может, в шестьдесят втором — в тот год, когда сложили из белёсого силикатного кирпича и этот дом, и весь квартал, ещё пахнущий извёсткой, сырой штукатуркой и тем особенным, ничем не заменимым запахом начала и светлой надежды, который бывает только у новых вещей и молодых людей.

Я был великолепен. Моя синяя краска — яркая, сочная, цвета майского неба — блестела на солнце, заливавшем подъезд через окно так, что слепило глаза. Жестяные бока пахли свежей эмалью. Щель для писем, тонкая и строгая, как сжатые губы, пружинила упруго и звонко: щёлк — и захлопнется, щёлк — и снова готова. Внизу, на дверце, висел крошечный замочек, которым, впрочем, почти никогда не пользовались, — тогда ещё доверяли друг другу, тогда ещё не воровали чужих новостей.

Тогда я был нужен. О, как я был нужен! Меня вешали на стену не как вещь, а как обещание: здесь будут жить и ждать. Здесь будут получать только самые хорошие и интересные вести. Страна уже почти отошла от боли и разрушений войны, шагнула в космос, и нам всем очень был нужен мир. И мир пришёл.

В первые годы ко мне спускалась она — молодая женщина с длинной русой косой, перекинутой через плечо, со счастливым, ещё не тронутым временем лицом и смеющимися глазами цвета некрепкого чая. Вера. Так звал её муж, Пётр, перегибаясь через перила второго этажа: «Вера! Верочка! Принесли что-нибудь?» И она опускала руку в мою железную утробу — не торопясь, с тем сладким, замирающим предвкушением, с каким опускают руку в колодец судьбы, — и вынимала листы тёплых, чуть влажных, пахнущих типографской краской чудес.

Это была эпоха толстых пачек. «Правда», «Известия», свёрнутые на два сгиба и пахнущие чем-то взрослым, ответственным, государственным. Позже появились журналы с яркими, лаковыми обложками, которые она иногда читала вслух Петру по вечерам — я слышал сквозь приоткрытое окно её ровный, певучий голос и его редкие, басовитые замечания. Я помню запах журналов о моде, чуть сладковатый, с оттенком тех дешёвых духов, которые печатали прямо на вкладышах, чтобы женщины могли, потерев вкладыш пальцем, мечтать о роскоши, а по выкройкам пошить себе новое платье. Помню «Крестьянку» и «Работницу» — пусть и попроще, но пахнущих уверенностью в завтрашнем дне и достоинством простого труда. А был ещё «Советский экран», и Вера, бывало, вырезала из него портреты красивых актёров — Баталова, Тихонова — и складывала в отдельную папку, перевязанную тесёмкой, будто прятала туда кусочек другой, киношной, недостижимо прекрасной жизни.

Потом в доме зазвенел детский смех, и моя жизнь налилась новым, самым важным содержанием. Появился Витя — старший, шумный, вечно с разбитыми коленками, — и для него стал приходить «Юный техник». Я слышал, как мальчишка визжит от восторга на лестнице, на ходу разрывая бандероль, читая про реактивные самолёты и подводные крылья, и мне казалось, что я тоже гужу от гордости, пропуская сквозь себя эти буквы, эти чертежи, эти мечты о небе. Потом родилась Люся — тихая, белоголовая, — и в моей душе поселился «Мурзилка»: маленький, скоро затрёпанный до бахромы по углам, но такой родной, с жёлтой собакой на обложке. По четвергам приходила «Пионерская правда», которую дети вырывали друг у друга из рук прямо около меня на ступеньках лестницы.

Но я был не просто жестяным коробом, прибитым к стене. Я был вратами мира. Я был связным. Через меня проходила вся жизнь этой семьи — целиком, без остатка. Радостные открытки о рождении племянников. Строгие повестки и вызовы. Квитанции, переводы, поздравления к Новому году и Первому мая. А иногда — телеграммы о смерти, узкие бумажные ленты, наклеенные на бланк, от которых мои металлические стенки, казалось, сами собой сжимались в тоске. Я помню, как однажды Вера прочла такую, о смерти мамы. Стоя прямо передо мной, она не закричала, нет, — она молча прижалась лбом к моему холодному синему боку, и я впервые почувствовал на железе жар человеческих слёз. Они были горячие, как кровь. Я стоял и держал её, сколько мог, — всем своим металлом, всеми четырьмя шурупами. Это была тяжёлая работа. Но настоящая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.