Школьный поцелуй сквозь время
- -
- 100%
- +
В городе Д. у семьи Корсаков всегда была тьма друзей. Еще с института родителей. В их доме часто бывали гости, и сами они бывали в гостях ничуть не реже. Здесь зачастую даже в гости входили без стука. А ключ от дома прятали под коврик.
Институтские друзья в то время — это вечность. Дружба, взаимовыручка, общительность, доброта и открытость, но самое главное — полное безразличие к грубому материализму. Сам погибай, но товарища выручай.
Могли, не сговариваясь и не планируя, махнуть в пятницу по грибы, на охоту или рыбалку, просидеть там несолоно хлебавши и вернуться счастливыми. А что такое «беда» для институтских друзей той эпохи? Если у кого случись беда, знайте, каждый из них отдаст последнюю рубашку, но друга выручит. Просто так. Без выгоды, без тщеславия, без корысти, без расчёта. Просто потому, что так — правильно. Таковы были люди папиной с маминой эпохи.
И Сева вырос в этой обстановке дружбы и преданности. Оттого, вероятно, он особенно горевал и страдал от наступившей в будущем эпохи грубого городского потребительства, поклонения деньгам, выгоде и расчёту.
Однажды в детстве родители купили новый диван. И потребовалось им его как-то доставить от магазина до дома. Никаких служб доставки, а уж тем более коммерческих транспортных компаний в то время не было, и каждый справлялся так, как умел. Сталось нести самим. А мебель раньше делали знатно, на века́, но и вес она имела тоже — вековой. Вызвался им помочь ихний старый друг, дядя Ваня, вызвался сам. Тащили они с папой тот диван, да так, что лязг их костей был слышен на всю округу. Дядя Ваня упирался пуще хозяев. Донесли, взгромоздили, водрузили, подняли, занесли, поставили. Потом душевно посидели, попили чайку, мама испекла пирог. И всё. Ни копейки не взял. И даже не подумал. И не взял бы. И даже намёка мысли о деньгах не появилось. И ни у кого бы из них не появилось. Даже и предложи — еще бы и обиделся: «Дружище, за кого ты меня принимаешь». Таков был дух того времени.
«Так как же я всё-таки здесь очутился? — всё строил догадки Всеволод, но, устав гадать и решив более не пачкать свою новую жизнь этими безполезными и безсмысленными соображениями, он отказался вконец от всяческого рода гипотез.
«Новую жизнь»… Новую жизнь в новой реальности. Новая реальность была столь желанна, солнечна, долгожданна, что казалась воистину нереальной. Вот так нереальная реальность стала вдруг для Всеволода Корсака новой жизнью.
Мысли Всеволода прервало шипение с кухни. В голову начала проникать освежающая взволнованность, словно в сухом помещении кто-то открыл форточку и свежий ветерок принялся щекотливо заполнять всё существо. Дома еще кто-то есть?
Как же он раньше об этом не подумал. Дома мама? А быть может, и папа? Неужели он снова увидит их? В груди застучало от волнения.
— Сева, ты в школу не опоздаешь? — донёсся с кухни мамин голос.
Точно, это мама! Её голос был таким же, каким он его помнил, только несколько звонче.
Всеволод в нерешительности покинул комнату и направился к кухне. Последний поворот был преодолён, дверь на кухню по обыкновению была открыта, и ещё издали показалась она.
Мама стояла у кухонного шкафа и нареза́ла картошку. Стояла в своем халате в цветочек. Юноша встал в проходе, лишившись возможности двигаться. Мама, такая молодая и по обыкновению бодрая.
В своей юности, когда сама была школьницей, Севина мама была тонка, как веточка вербы; сейчас же это была уже вполне статная женщина, и тем не менее её образ всегда оставлял ощущение тонкости: тонкий нос, тонкая шея и тонкие руки. Её извилистые волосы выше плеч были теперь насыщенного цвета, да и все движения, как успел отметить Всеволод, были живее.
«Мама, какая молодая мама!» — запищало в груди. Сколько же он её не видел такую. Сева, обретя вновь способность шевелиться, подошел и обнял свою новую маму. И внутри стало тепло-тепло.
Он ведь был когда-то новорожденным, совсем еще крохой, и она качала его на своих нежных руках и прижимала к теплой груди, и только в этот момент, наверное, дитя и чувствовало себя в сладкой безмятежности и умиротворенности. Наверное, только в таком касании матери и её маленького дитя любое живое существо и чувствует себя в той божественной тишине, когда всё хорошо и в душе совершенный покой.
Мама Всеволода не ожидала такого необъяснимого объятия своего старшего сына, и от удивления шея её слегка вытянулась.
— Ты в школу не опоздаешь? — ни о чём не подозревая, повторила она и, не дожидаясь ответа, бросила, — Садись. Завтракать будешь?
Мама всегда была женщиной спокойной. Спокойствие её граничило с хладнокровностью. В каком-то смысле она была противоположностью горячего папы: один пылок, эмоционален, вспыльчив, другая беззаботна, невозмутима, мирна. Сева порой недоумевал: как они вообще сошлись. «Притянулись две противоположности, — шутили друзья, — каждый дополняет другого»; Всеволод же не был в этом так уверен.
Как бы то ни было, но такое мамино спокойствие всегда было успокоительно и сыну. Он завсегда знал: за мамой всегда покой. Однажды в детстве они с приятелем где-то раздобыли старую лампу дневного света. Так назывались длинные белые стеклянные лампы-трубочки, которые обыкновенно вешали в коридорах и прочих нежилых помещениях. Играя этой лампой и изображая из себя рыцаря-джедая, маленький Сева неудачно стукнул её о земь, и та разбилась прямо у него в руке. В ладони вспыхнула режущая боль и хлынула кровь. Мальчик, позабыв и о лампе, и о приятеле, бросился домой. По какому-то божественному провидению именно в этот момент вернулась домой с работы и мама. Мальчишка паниковал, показывая ей свою изрезанную, усеянную осколками и окровавленную руку. Мама же, с совершенно невозмутимым видом, промыла руку под краном, осторожно и живо вынула осколки, обработала зеленкой и забинтовала. Маленький Сева глядел на свою исцеленную руку в бинте и не верил, что горе так легко и мгновенно превратилось в пыль. В тот момент он в первый раз в жизни понял, как быстро беда может пасть и какою огромной живительной силой обладает настоящее материнское любящее сердце.
Всеволод сидел за кухонным столом в ожидании завтрака и разглядывал их убранство. Ему всё живо и весело припомнилось. И их электрическая плита «Лысьва» с четырьмя черными блинами и большими крутилками, и их тарахтящий холодильник «Смоленск» с маленькой морозилкой и голубыми квадратиками, и их белые кухонные шкафчики с длинными алюминиевыми ручками, и мягкая пластиковая плитка на полу, где-то зеленая, а где-то бежевая… Трудно отыскать на свете чувство приятнее, чем чувство ностальгии. Оно уютно прижимается к сердцу и нежно мурлыкает, как маленький котёнок, и его совершенно не хочется отпускать.
Мама поставила перед Севой тарелку с завтраком. На тарелке еще пылало картофельное пюре и красовалась розовая молочная сосиска. От всех этих утренних вдохновенных переживаний голода не было совершенно, однако запах ударившего в нос маминого кушанья, внезапно пробудил-таки аппетит, и мальчик принялся его жадно поглощать.
«Какая сосиска! — отметил он про себя. — Таких сосисок теперь не делают!»
И тут же хлопнул себя по лбу: «Какие “теперь”?! Отныне “теперь” — это здесь!»
И от очередного ощущения счастья он еще скорее принялся наслаждаться трапезой. Для всякого человека на земле, пожалуй, самая вкусная еда на свете — мамина.
— Ты в школу не опоздаешь? — вернул к реальности очередной мамин вопрос.
«Блин, школа!»
Ему ведь, очевидно, нужно сейчас в школу.
Сева теперь старшеклассник. В городе Д. уроки старшеклассников были раскиданы по времени. Начинаться и заканчиваться они могли по-разному: иной раз ты был дома уже к обеду, а иной раз — лишь к окончанию рабочего дня.
«Во сколько же мне в школу сегодня?» Судя по тому, что мама спросила о школе аж трижды, стало ясно, что в школу он уже опаздывает. Набив, как хомяк, щёки остатками завтрака, Сева, поблагодарив мать, бросился к себе.
Нужно было шустрее собираться. Встала загвоздка — какие сегодня уроки и какие учебники брать с собой. Выяснить это, сейчас, было решительно невозможно. На удивление для самого себя он вдруг догадался, что портфель наверняка собран, а значит, нужные учебники, должно быть, на своём месте. Отыскав в комнате портфель, он понял, что не ошибся. Пожалуй, ни разу в своей жизни Сева не собирал портфель перед выходом — всегда готовил его с вечера. Сейчас его эта манера оказалась спасительной.
Все тогда носили портфели. Школьные рюкзаки были одинаковой формы, но разного наполнения. Прямоугольники целой эпохи. Строгие, кожаные, с непременной большой железной застежкой. Черные, синие, светлые и цветные; Севин был коричневым. Коричневый школьный рюкзак со старой, потрескавшейся от времени наклейкой, которую Сева налепил еще в младших классах.
Оставалось найти школьную форму. Школьная форма — это не одежда, — это знак отличия, символ причастия к привилегированному слою общества — школьникам. В то время все осознавали, что школьник — будущее общества. В тогдашних школах учили не токмо наукам. Учили быть человеком. С младших классов малыш узнавал, что такое хорошо, что — плохо, что значит поступать по совести, что значит быть достойным человеком; мальчиков учили быть мужчинами и поступать по-мужски, обучали мужским ремёслам, открывали, что нужно защищать младших и уважать старших; девочек воспитывали в женских традициях, учили, что такое девичья честь и женственность, что такое быть женщиной, будущей матерью, хранительницей любви и уютного домашнего очага. Поэтому все взрослые, осознавая всё это, относились к школе с трепетом.
С еще большим трепетом взял Всеволод в руки свою школьную форму, обнаруженную им висевшей на двери на гвоздике. Припомнилось, что гвоздик этот под руководством отца был вбит маленьким Севой еще в первом классе. Его одежда, аккуратно висевшая на оранжевых плечиках, словно и ожидала его. Облачившись в свое одеяние, открыл для себя Сева, что в этой форме он — он красавец. Почему он никогда не задумывался об этом раньше? Его стройная высокая фигура в этих темных брюках и белой рубашке вызывала вид отчаянно утонченный и даже таинственный. Полюбовавшись собой, Всеволод накинул пиджак, схватил портфель и поспешил из дома.
С высоты птичьего полёта
Открыв дверь подъезда и выйдя на улицу, его встретил обильный весенний воздух, который был здесь необыкновенно приветлив. Сева вышел из дому — и это случилось! Его встретила Вселенная. Встретила с широко раскинутыми объятиями. Всё напоминало безупречную картину мастера, где ничего лишнего и всё на своём месте. Тёплая солнечная погодка, весенний ветерок, помогающий лучше вдохнуть вкусный воздух… На юношу нахлынула огромная тёплая волна.
И всё здесь было родным, всё встречало его. Он ощутил, будто грудь его распахнулась и из нее выплеснулись возвышенное благоговение и совершенное торжество. Сердце торжествовало. И всё ему было родным, близким и любимым. Хотелось обнять и поцеловать каждую травинку, каждый камушек. Как будто человек попал в такую Вселенную, которая была создана именно для него. В этот момент мальчик был готов прильнуть к асфальту и целовать его. Но пора бы, пожалуй, двинуться в путь. Ноги будто сами понесли его, пока голова была занята любованием и созерцанием. Сева шел и не верил ни своему счастью, ни своим глазам. Казалось, всякий листик на дереве приветливо машет ему и улыбается.
По всему, на дворе стоял март, но было уже по-весеннему тепло. Всеволод припомнил, что, действительно, в городе Д. зима была короткой и теплой. В детстве зимой он частенько возвращался домой с промокшими ботинками оттого, что повсюду лежал мокрый снег, готовый вот-вот превратиться в талую воду. Весна наступала здесь рано. В марте снега уже не было, а в начале мая ребятня уже, бывало, купалась.
Он и забыл, что это такое: теплая зима и ранняя весна. В их сером северном городе С., за Уралом, зима была долга и сурова, солнца не бывало неделями, а то и месяцами. Зима там — владычица и хозяйка. Наступление весны проходило вяло и неуверенно. Март — еще сущая зима; морозы за двадцать — не редкость. Как не редкость и снег в раннем мае. Весна была здесь угнетаемой падчерицей, скромно ожидающей благоволения своей царской мачехи-зимы уступить ей место. Поэтому осознание Севой того, что прямо сейчас на улице теплынь и на нем всего лишь школьный пиджак, лишь добавляло новую книгу на его полку радости.
Свою школу Всеволод помнил прекрасно, и тем не менее ожидал встречи с ней трепетно. В их районе было две школы: за номером «3» и за номером «4». Их территории были огромны и своей границей как раз касались друг друга. Промеж ними раскинулась небольшая аллея, укрытая зеленью школьных деревьев. Обе школы были выстроены, вероятно, по одному проекту, но были повернуты в разные стороны. Главное отличие же было в том, что третья школа была из буро-красного кирпича, а четвертая — из песочно-желтого. Всеволод учился в четвертой.
Как водится, все дети не любят школу. Но сейчас Сева любил свою. Она связывала его со всем тем временем. В воспоминаниях школа его была молодой, подтянутой и очень свежей. И действительно, построена она была совсем недавно, кажется, за несколько лет до Севиного поступления в первый класс. Облик ее был светло-песочный с примесью уверенно голубого и белого.
Дорога до школы была коротка, как и все в этом городе; за годы учёбы она должна была быть им исхожена настолько, чтобы стать знакомой как свои пять пальцев. Ан нет. Сегодня Сева шел и только дивился, как же много, оказывается, вылетело из его памяти. Еще спускаясь по лестнице из дому, он заметил характерный скол на одной из бетонных ступенек, устроенную еще строителями, которую он когда-то хорошо знал, а теперь забыл. Та сбитая ступенька была, пожалуй, визитной карточкой их второго этажа. Увидев, вспомнил он и почти полное отсутствие перепада высот подъезда и земли: крыльца в их подъезде не существовало вовсе. Окинул взглядом он окна своего второго этажа, приметил соседские окна; ихние же выходили на другую сторону. Сева вспомнил, что их прямыми соседями была семья с двумя дочерьми: девчушками, не похожими друг на друга. Но обе, как однажды Севиной маме выдал папа тех сестёр, были в него влюблены. Это были их окна.
Он вспомнил о тех соседках. Они были с весьма вздорным характером. Младшая его никак не волновала, потому как, во-первых, была заметно младше, а во-вторых, несимпатична. Вторая же, старшая, более взрослая, вздорная, тронула его память. Она была озорнее своей более спокойной сестры и всегда готова выкинуть очередную выходку. Её лица Всеволод не помнил, но помнил он в её образе одну главную деталь — яркие и светлые глаза. Сейчас ему даже показалось, что он вспомнил ее взгляд, и ему непременно захотелось увидеть соседку вживую. Возможно. Позже.
Меж их домом и школой распростерлись всего-навсего только детский садик да две дорожки, только и всего. Так что весь путь был воистину короток и по всему должен был быть совершенно скорым. Стал он, однако, длинен, ибо каждая мелочь здесь открывала всё новые и новые воспоминания. Вспомнил Сева и об этом садике. Это был его садик. В детстве он ходил сюда, причем ходил сам, от двери до двери, один. Мама лишь, кажется, провожала его взглядом из окна. В его будущем такое представить было никак невозможно: люди боялись всего и вся, а отправить ребенка одного в садик было сродни фантастике. Здесь же не было ни дорог, ни машин, ни мифических маньяков, а было здесь — прошлое.
Кажется, будто все люди здесь знали друг друга. Хотя городок Д. был совершенно не деревней. В основном тут хозяйничали девятиэтажки, кое-где разбавленные шестнадцатиэтажками. Имелось и несколько пятиэтажек, но росли они лишь в самом первом районе, в малом количестве, и далеко отсюда. Впрочем, слово «далеко» — это слово, чуждое этому месту. Город не был совершенно мал, но, несмотря на это, всё здесь было решительно рядом: универсам — через дом, музыкальная школа — через двор, обычная школа — через садик.
Три детских сада их района выстроились ровно в ряд: «Ласточка», «Дюймовочка» и «Золотой Ключик». Меж двумя из них и постелилась дорожка в школу — короткая дистанция длиною в жизнь. Сетчатые заборы садиков, обнявшие эту дорожку, встретили Севу своей свежевыкрашенной зелено́й. Мальчик, проходя, провел рукой по сетке забора, отчего та игриво зашелестела. В детстве они с друзьями лихо перескакивали эти заборы, заставляя так же шелестеть ту сетку.
За всеми воспоминаниями Всеволод подошел к границе школы. Перед ним предстало величественное здание, живое и широкое. Если бы птица пролетала высоко над школой, то она увидела бы под собою жирный квадрат: квадрат с небольшим отростком; и всё вместе это напоминало квадратную букву «Р». Отростком было, на деле, крыло с актовым залом, столовой, спортзалом и, быть может, еще какими-то помещениями, о которых Сева уже не помнил. Территория школы была обвита всё таким же сетчатым заборчиком. По-хорошему, вход, ради которого нужно было бы огибать забор, располагался далеко справа. Однако какой-то «добрый» человек уже давно снёс одну секцию безконечно длинной змеи забора, открыв тем самым прямой путь Севе и ему подобным к их цели. Как известно, кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая. Снёсший эту секцию был, несомненно, прекрасно знаком с этим законом. Оставив забор за спиной и обойдя правое крыло школы, являющееся по совместительству отростком от «Р», и минуя ограждения цветочных клумб, Всеволод вышел на пришкольную площадь. Она была огромна. Детвора, то там, то сям, понемногу стекалась ко входу, как стекаются маленькие железные шарики к своему магниту. Встречал их всех статный и величавый вход: величественное крыльцо, широкое и грандиозное.
Сердце Всеволода учащенно забилось. Столько лет он вспоминал эту школу, и вот она перед ним, и скоро ему предстоит войти. Он будто даже замедлил шаг, не то нервничая, не то желая продлить этот путь. И вот перед его ногами выросли ступени грандиозного школьного крыльца. Он остановился. Ступеней было много. Какой-то спешащий младшеклашка удивленно обернулся, не понимая, очевидно, чего такого необычного в этих ступенях: ступени как ступени, всякий по ним бегал по тысячу раз. Для Севы же это были ступени в прошлое. Ступени в его светлое прошлое. Наконец, он глубоко вдохнул свежий весенний воздух, поднялся по историческим ступеням и вошел.
Внутри его встретил не менее эпохальный холл. Большой, с квадратными колоннами. В углу важно раскинулась перегородка вахтёрши. Вахтёрша в русской советской школе — это целая религия. Должность у неё, формально, маленькая, а статус — необъятный. Она заведовала ключами от кабинетов. Но главное, вахтёрша обладала тем великим ключом, который вдыхает жизнь во всю школу и определяет всё её существо — кнопкой школьного звонка.
За спиной сидевшей и словно что-то вязавшей вахтёрши на шкафу стояли большие прямоугольные электронные часы. Часы эти по паспорту были настенными, но никто их в своё время почему-то не повесил, и теперь они коренным образом вросли в своё место на шкафчике у стены за спиной вахтёра. Электронные точечные цифры циферблата сообщали, что до начала уроков достаточно времени. Но предстояло еще выяснить и найти свой кабинет. Наверное, на свете нет взрослых людей, помнящих своё школьное расписание наизусть.
Пройдя большие вазы с какими-то местными мини-пальмами вдоль оконного пролёта, Всеволод подошел к стене, почти по всей ширине которой было вывешено длиннющее школьное расписание. Свой класс Всеволод помнил превосходно — класс «В». Отыскав нужный столбик на этом ковре расписаний, мальчик определил номер кабинета. Загвоздка состояла в том, что он решительно не помнил расположения классов. Пришлось поискать, потратив на это весь предначертанный электронными часами остававшийся запас времени.
Подходя к нужному кабинету, сердце вновь застучало. Как и на площади до этого. К тому же, как кажется, задрожали руки. Сейчас Сева войдет в свой класс и увидит их всех. Увидит всех ребят. По его воспоминаниям, их В-класс не был безконечно сплочённым, но был довольно дружным. Хулиганов в школе, как во всём городке, не существовало; американской школьной травли не существовало; школьные правила и порядки были строги и святы; учитель — сила и вес. Детей учили быть людьми. Любой конфликт или, тем более, драку разбирали отдельно на высшем уровне; за надпись в туалете наказание было суровое и безпощадное; за сигарету во рту могли отчислить из школы.
Дверь в класс, как водится на переменах, была открытой, но Сева не решался войти. Не решался не от безпокойства, а от предвкушения чего-то великого, от чего захватывало дух. Эта дверь отделяла не просто его и его В-класс — она отделяла сейчас его и целую эпоху его жизни. Когда мы учимся в школе, в добром классе — мы не ценим этого. Нам кажется, что всё обыкновенно, скучно. Только лишь прожив жизнь, испытав её, себя и другие общества, мы понимаем, как же неумолимо велик был для тебя тот твой класс. Для Севы это было так. Он всё осознавал, и осознание это, к его нынешнему несчастью, мешало. Предвкушение эпохального шага не давало возможности сделать сам этот шаг. Маленький шаг для человека, но безконечный шаг для всей его жизни. И сделать этот шаг для него сейчас означало ступить в другую Вселенную. Неизвестно, сколько бы он мог так еще простоять, но раздался звонок. Надо было входить.
Он вошел и сразу был ослеплен светом. Кабинет утопал в свету. Жизнь старшеклассников текла обыкновенно. Кто-то копошился в рюкзаке, выискивая нужную тетрадь и учебник, кто-то, невзирая на звонок, продолжал болтать, стоя и опершись на парту, где-то послышался смешок, где-то на пол упал карандаш. На вошедшего мальчика никто не обратил особенного внимания, что было, пожалуй, естественно. И это его обрадовало.
Он увидел их всех… Все они были тут.
Некоторых из них он видел потом, в будущем, на фотографиях в соцсетях, уже погрузневших, обрюзгших и с потускневшими глазами. Здесь же и сейчас все они были молоды, сласть как молоды и сласть как хороши. В груди что-то зацвело.
Вот рыжий Андрюха в своей рыжей рубашке с рыжим зажимом черного галстука; именно Андрюха завлёк когда-то Севу в секцию единоборств, ставшую, как потом оказалось, единственной горячо любимой секцией за всю жизнь… Вот Маринка и Оксанка, две самые высокие девочки В-класса. Маринка — полная девочка-булочка, добрая, с чёлкой завитками и с большим белым бантом. Когда-то еще в младших классах одноклассники дразнили её за полноту и однажды даже обидели; после того же, как всех отчитали, им стало глубоко стыдно за себя, и теперь, будьте уверены, ежели кто из чужаков вздумает задирать Марину — весь наш класс встанет за нее горой. Её такая же высокая, но стройная подруга Оксана, с длинными прямыми светлыми волосами, была ответственна, причем ответственность — её второе имя: Сева не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел Оксану улыбающейся… Вот его друг Серёга, с которым они подружились еще в средних классах. Впоследствии Серёга стал мудрецом. У Серёжи проявилось очень глубокое и философское отношение к жизни. Он был достойнее даже всех тех горе-йогов, скатавшихся в Индию и, нахватавшись там чужой культуры, уверовавших, будто знают теперь всё на свете. Сейчас же это был просто Серёга, худощавый красивый парень с карими глазами и гладкими чертами лица, по которому теперь никак нельзя было сказать, что из него выйдет такой мыслитель. Было у Серёги и еще одно качество, которое трудно описать словами: это был человек-«спасательный круг». Однажды, уже будучи взрослыми, Серёга, не думая, подарил Всеволоду книгу Русского доктора Синельникова, которая поменяла Севино отношение к человеческому здоровью и помогла навсегда избавиться от хронической болячки… Вот два Сашки, две противоположности. Первый, высокий и манерный блондин, с тонкими длинными пальцами и балетной походкой, ставший впоследствии крупным юристом где-то в столице; его даже, кажется, показывали по телевизору. Второй Сашка, маленький, конопатый, тихий парень, троечник, но совершенно добродушный. Как-то раз в средних классах Сева сел на жвачку, которая предательски прилипла к штанам и не хотела отлипать. Дело известное. На стул клали засохшую жвачку, а когда ничего не подозревающий ученик садился на неё, то она от тепла человеческого тела таяла и въедливо влипала в ткань. Сева сконфузился; все уставились и начали посмеиваться, указывая на Севину пятую точку, а конопатый Санёк вдруг заявил: «да нет там ничего», и сказал он это так заступчиво, что все вмиг забыли смеяться… Вот Танька, человек удивительный. Удивительной она была тем, что была необычайно красива, самой красивой девочкой в классе, если не сказать, во всей школе — обворожительная блондинка девичьего роста с белыми волосами хвостиком, повязанным пушистой резинкой; но при этом её обворожительная красота её ни капельки не испортила. Напротив, до конца жизни она осталась человеком добрым, искренним, честным, готовой в любой момент бросить свои дела, чтобы прийти на выручку другу. Она посвятит себя семье, у неё славный муж и детки. Но это всё потом, а сейчас…