Школьный поцелуй сквозь время
- -
- 100%
- +
В их классе было несколько Марин, несколько Лен, несколько Саш и несколько Дим. Все они были тут. Такие юные, совсем еще юные. Все их сочные восемнадцать лет только-только вошли в свои права.
Наверное, он слишком долго так стоял, потому что кто-то поднял голову и недоумевающе посмотрел на него, стоявшего подозрительно неподвижно у входа. Сева встрепенулся. Да, надо было идти; но ведь теперь предстояло еще и определиться со своим местом. Куда сесть? Проходя, поздоровался Санёк. Не мог же Сева напрямую спросить у него о своем месте. Это уж слишком… Первые ряды были заняты, да и не помнил он, чтобы когда-нибудь сидел на первых рядах. Не нашел Сева ничего лучше, как пройти в конец и сесть на первое свободное место. Так он и поступил.
Вошел учитель. Все дружно встали. Повторил за всеми и гость из будущего. Он и забыл об этой учтивой традиции.
— Садитесь, — сев за свой стол, обыкновенно произнес педагог; и весь лес голов мальчишек и девчонок одновременно осел ниже. Замешкал, разумеется, лишь один мальчик.
Перед темой урока педагог освещал какие-то административные обстоятельства их школьной жизни.
— Вам восемнадцать лет, в этом году у вас выпуск… — твердил преподаватель о каких-то делах.
«Да, — мечтательно повторил про себя Всеволод, — восемнадцать лет…» И от осознания того, что ему и вправду снова восемнадцать, и что и вправду он снова здесь, по-настоящему, и что снова за окном весна, солнце, и что впереди вся жизнь, впереди только небо и только ветер — его нутро зажгло и захотелось вскрикнуть от радости и прокричать на весь белый свет!
Шел его первый урок. Первый школьный урок в его новой жизни. Смотрел Сева на все эти молодые затылки и думал: «Как же хорошо жить!»
— Корсак! — пробудил его учитель, видимо заметивший черезчур замечтавшийся вид Всеволода. — Тебе не интересно?
Это были, пожалуй, дежурные слова, произносимые всяким учителем по сотни раз, они были как стружка для столяра. Сева, как положено в таких случаях, встрепенулся и сделал серьезный взгляд. Урок продолжился.
Школьное образование было в ту эпоху поделено на трезубец: начальная, средняя и старшая школы. Края трезубца — это начальная школа, первые три года, и школа старшая — три года последних; между ними растеклась школа средняя. Начальная школа встречала малышей с доброй улыбкой матери и вела их за руку до третьего класса. Тут все еще совсем дети, для которых выпускники были людьми совершенно иного міра.
Прозвенел великий вождь школы — звонок; и мирная тишина школьных коридоров словно через открытые шлюзы вмиг заполнилась ребячьим морем.
В нашем кабинете все дружно засобирались и потекли вон, в общий шум коридора. Сева тоже засобирался и поспешил за ребятами, тем паче, что дислокацию следующего урока он не знал.
Подошел Серёга, его друг, стал что-то рассказывать. Сева не слышал его — он любовался школой. Любовался, как любуются искусством в музее — с большими вдохновенными глазами и открытым ртом. Невозможно было представить, что человек может так любоваться обычными школьными стенами, обычным полом да потолком. Выкрашенные в мягкие пастельные тона стены были ему сейчас милее любого шедевра; школьный линолеум, почему-то, был самым чудесным линолеумом в міре, а обычные железные ручки выкрашенных в белое дверей чудились настолько притягательными, что их непременно тянуло потрогать.
В этом море школьников Всеволод теперь любил, казалось, каждого. Вот перед глазами прошла девочка с двумя косичками и с золотистой подвеской на шее, а вот другая, с большими бантами, а вот пара пятиклассников что-то упорно обсуждает, спорит.
Весьма живо была оформлена вся̀ их школа, но в особенности секция начальных классов. Эта секция есть не что иное, как северное крыло того са́мого квадрата, что видят птицы, пролетая над школой номер «4». В той секции все стены от пола до потолка и от края до края во всю длину расписаны одной длинной картиной, разбавленной, как редкими зубами, белыми дверьми. На первом этаже расписан подводный мір, с морскими коньками, водорослями и рыбками; на втором — нежная русская природа с лесами, лугами и березками, а на третьем — космос с космопортами и звездолетами. Северное крыло было их вотчиной с самого поступления до третьего класса.
Школа была очень светла. Повсюду свет, повсюду окна, деревянные окна. Дерево, о котором в будущее время все уже позабыли, повсеместно перейдя на мертвый пластик, было тут во всём. Деревянные окна, деревянные перегородки, деревянные двери.
На каком-то из следующих уроков Севу вдруг дёрнула мысль:
«А какие хоть нынче числа?»
Чтобы это выяснить, юный Всеволод догадался обратиться к завсегдатаю хранителю чисел — школьному дневнику. Достав свой белый дневник в потёртой обложке, мальчик принялся в нём рыться, отыскивая последнюю заполненную страницу. Оказалось, время нынче подбирается к середине марта. Удивительно, как даже взрослые люди, прикидывая в голове дни недели, всенепременно представляют страницы школьного дневника.
Севина смекалка была попрана, ибо на следующем же уроке, уроке русского, во всю черную доску мелом была каллиграфическим почерком учительской руки выведена сегодняшняя дата.
После третьего урока наступила большая перемена. Время особое. Этот перерыв — для столовой. Все любят столовую. Ибо это место, где можно не только покушать, но и поболтать, попроказничать и отдохнуть от ученической жизни.
Школьная столовая была огромна, широка и с непременным сладким запахом булочек и вишневого компота. Всё пространство здесь было разбито колоннами и уставлено ровными рядами длиннющих обеденных столов. Шум и гам стоял знатный. Голодное войско школьной детворы вмиг заполнило всё столовое существо, все расположились по своим местам и принялись уплетать как всегда желанный обед. Удивительно, но процесс поедания пищи никак не снижал общий уровень шума и гама.
Тут Серёга предложил вечером погулять с девчонками. О каких девчонках толковал друг, Всеволод не понял. Он еще не освоился в этом времени.
— С какими?
— С моей и «твоей», — как само собой разумеющееся ответствовал приятель. Но смутило как-то особенно выделенное слово «твоей».
Сева был в недоумении. Насколько он помнил, не было у него в то время девчонки. Впрочем, возможно, эта затейливая петля времени уже что-то начала менять здесь, а быть может, дело в другом, чего он попросту не помнил. И в этот момент впервые за всё время пребывания здесь в грудь неприятно ударила печаль. Всеволод вспомнил о Кате Новосельцевой, девочке, которую жестоко бросил, и сердце уныло сжалось. Возможно, ему еще доведется случайно встретиться с ней.
«Как бы то ни было, надо будет выяснить, что это за ‘твоей’», — подумал Сева, жуя пышную сахарную булочку и запивая её ароматным компотом.
Возвращаясь из школы, Всеволод всё думал: «Быть может, в космосе работает какой-то закон, регулирующий смену дня и ночи, зимы и лета, тепла и холода… И быть может, именно поэтому страдание никогда не длится вечно, и на смену ему всенепременно приходит счастье».
Подходя к садику «Ласточка», Сева вдруг вспомнил, что дома его ожидает еще одно волнительное событие, и ускорил шаг.
Ничья хуже всего
Вечером должен был возвратиться с работы папа.
Папа Всеволода, Сергей Юрьевич — красавец-мужчина; прической, ужимками и усами он напоминал гусара. Как и Сева в студенчестве, Сергей Юрьевич был душой компании, заводилой, говорилой тостов, не гнушавшимся и «зеленого змия». Говорил всегда громко и сбито, часто приговаривая «эт самое». Шумные компании, разговоры и женщины — его среда обитания. Казалось, его любили все, а быть может, он просто сам хотел, чтоб его любили.
Несмотря на всю свою компанейскую удаль, в делах рабочих Сергей Юрьевич был человеком дисциплинированным и ответственным, пожалуй, даже слишком ответственным. Вероятно, эта его черта и вызывала в нём иногда состояние переживательности, которое порой приводило к болячкам желудка, запиваемым таблеткой. Когда-то отец работал в Севиной школе, в управлении, но с некоторого времени его повысили и перевели по службе. Нынче он трудится по той же части, но на другом месте. Всю жизнь он был успешным сперва учащимся, а затем и работником. Начальство его ценило.
Но в чём Севин папа был действительно выдающимся — так это в отношении женского пола. Разговорчив, умён, красив, обходителен. Его голубые глаза, манеры и усы сводили всех барышень с ума. Но не был он обычным бабником и повесой. В этом деле он был профессор. Сергей Юрьевич будто чувствовал женскую душу, исключительно обожал её и ценил. Он как моряк, всю жизнь покорявший моря, но море любивший беззаветно, и для которого оно было единственным местом, где он по-настоящему жил.
Никто не знал, были ли у него другие женщины, кроме самих других женщин.
В каждой женщине должна быть загадка. Но что было загадочнее всего лично в ѝх семье и чего Всеволод за всю свою жизнь так и не сумел познать, так это то, что Севина мама отца не ревновала. Это был феномен, накрытый покрывалом нереальности. Скорее всего, дело было в её натуре, других объяснений найти не получалось.
Отец частенько давал сыну советы, которые будто случайно ронял, даже не думая, но, по обыкновению, как и всё великое, увидеть их можно было только на расстоянии.
После переезда за Урал что-то стало происходить с Сергеем Юрьевичем. Его перевели по службе, и работа была выше, но как будто это не радовало его. Быть может, он, как и Сева, стал угнетаем грубой серой жизнью жестокого мегаполиса. Люди и нравы зауральского города С. были совершенно иными. Такое чувство, что в солнечном городке всякий жил и искал возможности посмеяться, а вот в сером миллионнике всякий искал возможности набить карман и обидеть другого, дабы потешить своё самолюбие. Говорят, Урал и Сибирь веками заселялись каторжными, беглыми и преступниками; быть может, дело в генетике?
Папа как-то признавался своему повзрослевшему Всеволоду, что никогда не любил, пожалуй, свою супругу. Как женщина она была суха и неинтересна, и отец всегда чувствовал пустоту рядом с ней. Зачем только он всё это рассказывал, Сева не понимал, списывая всё на отцовскую разговорчивость. К тому времени Всеволод и сам был уже давно семьянином, поэтому такое отцовское откровение его не расстроило, тем паче, что сыновьи отношения с матерью давно оскудели. Напротив, Сева почувствовал, что стал лучше понимать своего отца, а вместе с тем — и себя.
Папа будто пытался остаться во времени своего студенчества и весёлых посиделок, хватаясь за свои манеры и привычки, но старое всё утекало и утекало, новое же предложило ему задачку, которую он решить так и не смог.
Сергей Юрьевич прожил недолго.
После того как папы не стало, что-то будто опустело и в душе самого Севы, словно мостик, связывающий неизвестность с определённостью, вдруг рухнул в воду. Больше никто не давал советов ни о жизни, ни о женщинах — советов, которые, как оказалось, были ой как хороши.
Сегодняшняя домашка была шустро сделана, и остаток дня до вечера Сева провёл в ожидании папиного возвращения. Чем ближе подходило время Ч, тем отчётливее сын чувствовал волнение. Он не видел папу столько лет. Воображал Сева, что почувствует, что скажет…
Вот кто-то постучал в дверь. Оно? Волнение заполнило грудь. Мама открыла. Нет, это соседка пришла зачем-то. Выдох разочарования. Вскоре дверь вновь открылась. Мальчик замер. Опять провал: всего лишь близнецы вернулись со двора.
Всеволод подумал о том, что двери здесь не запираются и всякие их друзья заходили порой даже без стука. Это всё напоминало огромную дружную семью. Дверь завсегда могла запросто отвориться, и лишь по оклику дяди Вани, тёти Гали, Пряниковых или кого ещё можно было понять, что зашли, оказывается, гости.
Дверь вновь открылась.
«Это проходной двор какой-то», — благодушно усмехнулся Всеволод.
Но тем не менее прислушался. В передней послышалось шуршание снимаемых ботинок.
— Есть будешь? — послышался мамин голос.
Значит, это он? Сердце забилось, и по телу пробежала волна.
— Да, щас переоденусь только.
Это был голос папы. Мальчик сразу узнал его, как будто тот и не изменился вовсе, и в голове живо всплыли воспоминания. Как же давно, оказывается, Сева не слышал этот голос. Появилось чувство, какое бывает, когда ты долго ждёшь чего-то, чего-то давно покинутого, а когда оно наступает — чувствуешь, будто оно и не уходило никуда. Как будто находишь в шкафу свои старые любимые кроссовки.
— Сева дома? — спросил папа.
— Да, в комнате сидит.
Сын бросился навстречу.
Каким же, оказывается, старым, серым и даже морщинистым запомнился Севе отец в его последних воспоминаниях из будущего. Теперь же перед ним стоял папа сочный, пышущий жизнью, всё с той же беззаботной небесной улыбкой на лице и с кожей такого оттенка, какой имеют обыкновенно самые здоровые дети.
— Здорово, пап! — бросил Сева и бросился в объятия.
Он обнял своего папу, своего любимого старика, и лишь сейчас осознал, как же сильно он его любит.
Тот, вероятно, несколько удивившись, обнял сына и рассмеялся.
— Ух, чего ты, — смеялся Сергей Юрьевич, — как будто сто лет не виделись…
От этих слов в груди засмеялись радостные слёзы.
— Да, и вправду… будто сто лет…
— Сегодня футбол вечером, помнишь?
Севин папа не был спортивной формы, но болельщиком был страстным. И что ещё всегда особенно восхищало Всеволода, так это то, что отец, казалось, знает о спорте решительно всё. Что ни спроси. Это была ходячая библиотека. И всё это в доинтернетную-то эпоху. В детстве, бывало, маленький Сева найдёт в каком-нибудь журнале постер с двумя боксёрами с их именами и спрашивает: «Пап, а кто такой Альгирдас Шоцикас?», папа закинет глаза вверх: «Это боксёр»… «Пап, а кто такой Олег Григорьев?», тот закинет глаза уже не так высоко: «Григорьев? Тоже боксёр». И сын, будто удовлетворившись могучестью этой библиотеки, уставится в журнал обратно.
А особенно Сергей Юрьевич обожал футбол. В то время наш футбол был очень мощным: наши выигрывали чемпионат Европы, постоянно играли в финалах, и футбол тогда был религией. Если вечером играют «наши», будьте уверены — завтра наутро все курилки огромной страны будут это обсуждать. Воскресный матч в любом городе забивал битком любой стадион. Ходили семьями, с детьми, друзья, даже влюблённые… На стадионе царила атмосфера дружбы и жажды прокричать наконец это великое «гоооол!»; это было место, где люди чувствовали воздушное единство и ощущали себя частью огромной семьи.
Отец обожал футбол беззаветно, как, впрочем, и многие в то время. Бывало, что прямо посреди отпуска на юге он мог сорваться и укатить на пару дней в столицу потому, что в те дни играли лидеры чемпионата, его любимый «Спартак» с «Динамо».
— Сегодня наши с югославами играют, помнишь? — повторил папа.
Сева спорт любил не так, как отец. Футбол он смотрел не ради азарта, а потому, что, во-первых, по телевизору тогда передач было не особенно много, а интересных — тем более, и спортивная трансляция становилась событием; а во-вторых, ему больше нравилось наблюдать за папиной реакцией. Отец болел страстно, горячо: пылко взмахивал руками от азарта или отчаянно откидывался в кресло от разочарования, глаза его горели и были приклеены к экрану железной сваркой. Если его команда проигрывала — не приведи вас боги в этот момент отвлечь его какой-нибудь ерундой вроде обеда или магазина — запросто мог швырнуть в вас подушкой или еще чем похлеще. Ежели его любимцы выигрывали — дом на весь вечер превращался в родину радости, поцелуев, самозабвенной соучастности к делу любого из членов семьи. И Севе очень нравилось принимать участие во всём этом. Когда «наши» пропускали, он выдыхал, поглядывая на папу, как точно так же выдыхает и тот. Когда же «наши» забивали, мальчик с восторгом включался в папино ликование.
— Ага, — яблочно ответил сын.
Значит, вечером предстояло пиршество эмоций.
Перед футболом по их большому тяжелому телевизору на тонких ножках, напоминавшему козлика, показывали выступление Задорнова.
«Какой молодой Задорнов», — подивился Сева, — ещё с темными волосами и не улыбающийся, а выражение глаз такое, будто на брови налепили клейкую ленту. В будущем тот отошел от сатиры и начал рассказывать о Славянской истории. Поговаривают, он этим кому-то сильно мешал.
А пиршество футбола действительно было. С искрами, огоньками, вскакиваниями с кресла и откидываниями обратно. Сева всё поглядывал на отца потихоньку и всё радовался, даже когда тот огорчался, глядучи в телевизор. Отец упивался матчем, а сын — отцом. Дело кончилось ничьей. Ничья хуже всего: когда ничья — остаётся пресное послевкусие, будто не дали испить сполна ни из кувшина горести, ни из кувшина ликования.
Всеволод же, в отличие от папы, лёг спать сегодня в изумительно приподнятом настроении. Будто кувшин ликования всё-таки наполнили.
* * *
Сутра Сева чистил зуба пастой, от которой не щиплет язык, пил воду из-под крана без фильтра, и весь день пытался словить в воздухе улики от автомобильных гарей, но так и не смог уловить.
Отобедав, Всеволода встретила бутылка кефира с широким горлышком и зеленой фольгой. Мальчик смотрел на неё так, словно держал в руках сакральную скрижаль. Он её покрутил, разглядывая с непонятным для окружающих интересом, и, весело вздохнув, резво ткнул большим пальцем в зеленую фольгу, отчего та фигурно вогнулась и была сдёрнута… Однако на этом приключение с бутылкой кефира не закончились. Опустошенная бутыль по привычке Всеволода хотела было отправиться в мусорное ведро, однако заметившая этот преступный порыв мама указала сыну на мойку. На мамино удивление Сева мыл пустую кефирную бутылку с наслаждением, чистил её ёршиком, после чего та отправилась в один ряд к собратьям, ожидающим скорейшего срока, чтобы быть сданными в пункт приёма стеклотары по пятнадцать копеек за штуку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Верста — мера длина, немного более 1 км.
2
Дюжина — двенадцать.