Двадцать лет спустя. Англо-русская билингва

– For the queen, monsignor? – Для королевы, монсеньор? I don’t understand. Я не понимаю.

– Don’t you understand that I need you and your three friends? – Вы не понимаете, что мне нужны вы и ваши три друга?

- What three friends, Monsignor? – Какие три друга, монсеньор?

- Those that you had in the past. – Те, что были у вас в прежнее время.

“In the old days, Monseigneur,” replied d’Artagnan, “I had not three, but fifty friends.” – В прежнее время, монсеньор, – ответил д’Артаньян, – у меня было не трое, а полсотни друзей. At twenty, you consider everyone your friend. В двадцать лет всех считаешь друзьями.

“Very well, very well, sir officer,” said Mazarin. – Хорошо, хорошо, господин офицер, – сказал Мазарини. “Secrecy is a wonderful thing.” – Скрытность – прекрасная вещь. But I hope you don’t regret your excessive secrecy today. Но как бы вам сегодня не пожалеть об излишней скрытности.

“Pythagoras forced his disciples to remain silent for five years, Monsignor, to teach them to remain silent when necessary.” – Пифагор заставлял своих учеников пять лет хранить безмолвие, монсеньор, чтобы научить их молчать, когда это нужно.

- And you kept it for twenty years. – А вы хранили его двадцать лет. Fifteen years more than was required of a Pythagorean philosopher, and that seems to me quite sufficient. На пятнадцать лет больше, чем требовалось от философа-пифагорейца, и это кажется мне вполне достаточным. Today you can say - the queen herself releases you from your oath. Сегодня вы можете говорить – сама королева освобождает вас от вашей клятвы.

“The Queen?” – Королева? asked d’Artagnan with surprise, which this time was not feigned. – спросил д’Артаньян с удивлением, которое на этот раз было непритворным.

- Yes, Queen! – Да, королева! And the proof that I speak in her name is her command to show you this diamond, which she thinks you know and which she bought from Monsieur Dessessart. И доказательством того, что я говорю от ее имени, служит ее повеление показать вам этот алмаз, который, как ей кажется, вам известен и который она выкупила у господина Дезэссара.

And Mazarin extended his hand to the lieutenant, who sighed, recognizing the ring the queen had given him at the ball in the town hall. И Мазарини протянул руку к лейтенанту, который вздохнул, узнав кольцо, подаренное ему королевой на балу в городской ратуше.

“It’s true!” – Правда! said d’Artagnan. – сказал д’Артаньян. “I recognize this diamond that belonged to the queen.” – Я узнаю этот алмаз, принадлежавший королеве.

“You see that I am speaking to you on her behalf. – Вы видите, что я говорю с вами от ее имени. Answer me, don’t play a comedy. Отвечайте же мне, не разыгрывайте комедии. I have already told you and I repeat again: this is a matter of your fate. Я вам уже сказал и снова повторяю: дело идет о вашей судьбе.

- Indeed, Monsignor, it is absolutely necessary for me to take care of my fate. – Действительно, монсеньор, мне совершенно необходимо позаботиться о своей судьбе. You, Your Eminence, have not remembered me for so long! Вы, ваше преосвященство, так давно не вспоминали обо мне!

- A week is enough to make up for lost time. – Довольно недели, чтобы наверстать потерянное. So, you are here yourself, but where are your friends? Итак, вы сами здесь, ну а где ваши друзья?

– I don’t know, monsignor. – Не знаю, монсеньор.

- How, you don’t know? – Как, не знаете?

“I don’t know; we separated a long time ago, since all three of them left military service. – Не знаю; мы давно расстались, так как они все трое покинули военную службу.

- But where will you find them? – Но где вы их найдете?

- Wherever they end up. – Там, где они окажутся. That's my business. Это уж мое дело.

- Okay. – Хорошо. Your conditions? Ваши условия?

– Money, Monseigneur, as much money as is needed for our undertakings. – Денег, монсеньор, денег столько, сколько потребуется на наши предприятия. I remember only too well what obstacles sometimes arose before us due to lack of money, and if it were not for this diamond, which I was forced to sell, we would have been stuck on the road. Я слишком хорошо помню, какие препятствия возникали иной раз перед нами из-за отсутствия денег, и не будь этого алмаза, который я был вынужден продать, мы застряли бы в пути.

- Damn it! – Черт возьми! Money! Денег! And a lot of it, too! Да к тому же еще много! - said Mazarin. – сказал Мазарини. - That's what you wanted, sir officer. – Вот чего вы захотели, господин офицер. Do you know that there is no money in the royal treasury? Знаете ли вы, что в королевской казне нет денег?

– Then do as I do, Monseigneur: sell the royal diamonds; but, believe me, there is no point in bargaining: great things are not done well with small means. – Тогда сделайте, как я, монсеньор: продайте королевские алмазы; но, верьте мне, не стоит торговаться: большие дела плохо делаются с малыми средствами.

“Very well,” said Mazarin, “we will try to satisfy you.” – Хорошо, – сказал Мазарини, – мы постараемся удовлетворить вас.

“Richelieu,” thought d’Artagnan, “would have already given me five hundred pistoles as a deposit.” «Ришелье, – подумал д’Артаньян, – уже дал бы мне пятьсот пистолей задатку».

- So, will you serve me? – Итак, вы будете мне служить?

- Yes, if my friends agree. – Да, если мои друзья на то согласятся.

- But if they refuse, can I count on you? – Но в случае их отказа я могу рассчитывать на вас?

“I have never done anything worthwhile alone,” said d’Artagnan, shaking his head. – В одиночку я еще никогда ничего не делал путного, – сказал д’Артаньян, тряхнув головой.

- Then find them. – Так разыщите их.

- What should I tell them to incline them to serve your Excellency? – Что мне сказать им, чтоб склонить их к службе вашему преосвященству?

- You know them better than I do. – Вы их знаете лучше, чем я. Promise each one according to his character. Обещайте каждому в зависимости от его характера.

- What should I promise? – Что мне пообещать?

“If they serve me as they served the queen, then my gratitude will be dazzling.” – Если они послужат мне так, как служили королеве, то моя благодарность будет ослепительна.

- What are we going to do? – Что мы будем делать?

- Everything, because you seem to be capable of everything. – Все, потому что вы, по-видимому, способны на все.

– Monsignor, if we trust people and want them to trust us, we must inform them better than your Eminence does… – Монсеньор, доверяя людям и желая, чтобы они доверяли нам, надо осведомлять их лучше, чем это делает ваше преосвященство…

“When the time comes to act,” Mazarin interrupted him, “rest assured, you will know everything.” – Когда наступит время действовать, – прервал его Мазарини, – будьте покойны, вы все узнаете.

- And until then? – А до тех пор?

– Wait and look for your friends. – Ждите и ищите ваших друзей.

- Monseigneur, they may not be in Paris, it is even quite likely. – Монсеньор, их, может быть, нет в Париже, это даже весьма вероятно. I will have to travel. Мне придется путешествовать. After all, I am only a poor lieutenant, a musketeer, and travel is expensive. Я ведь только бедный лейтенант, мушкетер, а путешествия стоят дорого.

“It is not my intention,” said Mazarin, “for you to appear with great pomp; my plans require secrecy and would suffer from too many people around you.” – В мои намерения не входит, – сказал Мазарини, – чтобы вы появлялись с большой пышностью, мои планы нуждаются в тайне и пострадают от слишком большого числа окружающих вас людей.

“And yet, Monseigneur, I cannot travel on my salary, since I am in debt for three whole months; and I cannot travel on my savings, because in twenty-two years of service I have accumulated only debts. – И все же, монсеньор, я не могу путешествовать на свое жалованье, так как мне задолжали за целых три месяца; а на свои сбережения я путешествовать не могу, потому что за двадцать два года службы я копил только долги.

Mazarin thought for a moment, as if a violent struggle were going on within him; then, going to a triple-locked cabinet, he took out a bag and weighed it in his hand two or three times before handing it to d'Artagnan. Мазарини задумался на минуту, словно в нем происходила сильная борьба; потом, подойдя к шкафу с тройным замком, он вынул оттуда мешок и взвесил его на руке два-три раза, прежде чем передать д’Артаньяну.

“Take it,” he said with a sigh, “it’s for the journey.” – Возьмите, – сказал он со вздохом, – это на путешествие.

“If there are Spanish doubloons here, or at least gold ecus,” thought d’Artagnan, “then we can still do business with you.” «Если тут испанские дублоны или хотя бы золотые экю, – подумал д’Артаньян, – то с тобой еще можно иметь дело».

He bowed to the cardinal and dropped the bag into his spacious pocket. Он поклонился кардиналу и опустил мешок в свой просторный карман.

“So, it’s decided,” the cardinal continued, “you are going…” – Итак, решено, – продолжал кардинал, – вы едете…

- Yes, monsignor. – Да, монсеньор.

– Write to me every day so that I know how your negotiations are going. – Пишите мне каждый день, чтобы я знал, как идут ваши переговоры.

- Of course, monsignor. – Непременно, монсеньор.

- Excellent. – Отлично. By the way, what are your friends’ names? Кстати, как зовут ваших друзей?

“What are the names of my friends?” – Как зовут моих друзей? repeated d’Artagnan, not daring to trust the cardinal completely. – повторил д’Артаньян, не решаясь довериться кардиналу вполне.

- Yes. – Да. While you are looking, I will make some inquiries on my side and maybe find out something. Пока вы ищете, я наведу справки со своей стороны и, может быть, кое-что узнаю.

– Count de la Fère, otherwise Athos; Monsieur du Vallon, or Porthos, and the Chevalier d'Herblay, now Abbe d'Herblay, otherwise Aramis. – Граф де Ла Фер, иначе Атос; господин дю Валлон, или Портос, и шевалье д’Эрбле, теперь аббат д’Эрбле, иначе Арамис.

The Cardinal smiled. Кардинал улыбнулся.

“The younger sons of ancient families,” he said, “who joined the musketeers under assumed names so as not to compromise their families!” – Младшие сыновья древних родов, – сказал он, – поступившие в мушкетеры под вымышленными именами, чтобы не компрометировать своих семей! A long sword and an empty purse – we are familiar with this. Длинная шпага и пустой кошелек – нам это знакомо.

“If, God willing, these swords serve you, Monseigneur,” replied d’Artagnan, “then I dare to wish that your Eminence’s purse would become lighter and theirs would become heavier, because with these three men and me to boot, your Eminence will turn all of France and even all of Europe upside down, if you so desire.” – Если, бог даст, эти шпаги послужат вам, монсеньор, – отвечал д’Артаньян, – то осмелюсь пожелать, чтобы кошелек вашего преосвященства стал полегче, а их бы потяжелел, потому что с этими тремя людьми и со мной в придачу вы, ваше преосвященство, перевернете вверх дном всю Францию и даже всю Европу, если вам будет угодно.

“The Gascons can compete with the Italians in boasting,” said Mazarin, laughing. – В хвастовстве гасконцы могут потягаться с итальянцами, – сказал, смеясь, Мазарини.

“In any case,” said d’Artagnan, smiling just like the cardinal, “they will surpass them in sword-fighting.” – Во всяком случае, – сказал д’Артаньян, улыбаясь так же, как кардинал, – они превзойдут их в бою на шпагах.

And he left, having received leave, which was immediately given to him and signed by Mazarin himself. И он вышел, получив отпуск, который тут же был ему дан и подписан самим Мазарини.

As soon as he found himself in the yard, he went up to the lantern and quickly looked into the bag. Едва очутившись во дворе, он подошел к фонарю и поспешно заглянул в мешок.

“Silver!” – Серебро! he said contemptuously. – презрительно проговорил он. “That’s what I thought!” – Так я и думал! Ah, Mazarin, Mazarin, you don’t trust me – so much the worse for you, it will bring you misfortune. Ах, Мазарини, Мазарини, ты мне не доверяешь – тем хуже для тебя, это принесет тебе несчастье.

Meanwhile, the cardinal rubbed his hands with pleasure. Между тем кардинал потирал себе руки от удовольствия.

“A hundred pistoles,” he muttered, “a hundred pistoles!” – Сто пистолей, – пробормотал он, – сто пистолей! “A hundred pistoles, and I possess a secret for which Richelieu would have paid twenty thousand crowns!” Сто пистолей – и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! “Not counting this diamond,” he added, casting loving glances at the ring which he had kept instead of giving to d’Artagnan, “not counting this diamond, which is worth at least ten thousand livres.” Не считая этого алмаза, – прибавил он, бросая любовные взгляды на перстень, который оставил у себя, вместо того чтобы отдать д’Артаньяну, – не считая этого алмаза, который стоит самое меньшее десять тысяч ливров.

And the cardinal went to his room, extremely pleased with the evening, which had brought him such a splendid profit; he placed the ring in a casket filled with diamonds of all sorts, for the cardinal had a weakness for precious stones, and called Bernouin to undress him, no longer thinking of the cries in the street, nor of the gunshots that still thundered in Paris, although it was already nearly midnight. И кардинал прошел в свою комнату, чрезвычайно довольный вечером, который принес ему такой отличный барыш; уложил перстень в ларец, наполненный брильянтами всех сортов, потому что кардинал имел слабость к драгоценным камням, и позвал Бернуина, чтобы тот раздел его, не думая больше ни о криках на улице, ни о ружейных выстрелах, все еще гремевших в Париже, хотя было уже около полуночи.

At this time, d'Artagnan was walking to Ticton Street, where he lived at the Goat Hotel. Д’Артаньян в это время шел на Тиктонскую улицу, где он жил в гостинице «Козочка».

Let us say in a few words why d'Artagnan chose this dwelling. Скажем в нескольких словах, почему д’Артаньян остановил свой выбор на этом жилище.

Chapter VI Глава VI

D'Artagnan at forty Д’Артаньян в сорок лет

Alas, since we parted with d'Artagnan at 12 Gravediggers Street in our novel The Three Musketeers, many events have happened, and most importantly, many years have passed. Увы, с тех пор, как мы в нашем романе «Три мушкетера» расстались с д’Артаньяном на улице Могильщиков, № 12, произошло много событий, а главное – прошло много лет.

It is not that d'Artagnan did not know how to take advantage of circumstances, but the circumstances themselves were not in d'Artagnan's favor. Не то чтобы д’Артаньян не умел пользоваться обстоятельствами, но сами обстоятельства сложились не в пользу д’Артаньяна. At the time when he lived alone with his friends, he was young and dreamy. В пору, когда он жил одной жизнью со своими друзьями, он был молод и мечтателен. He was one of those subtle, impressionable natures that easily assimilate the qualities of others. Это была одна из тех тонких, впечатлительных натур, которые легко усваивают себе качества других людей. Athos infected him with his proud dignity, Porthos with his ardor, Aramis with his elegance. Атос заражал его своим гордым достоинством, Портос – пылкостью, Арамис – изяществом. If d'Artagnan had continued to live with these three people, he would have become an outstanding person. Если бы д’Артаньян продолжал жить с этими тремя людьми, он сделался бы выдающимся человеком. But Athos was the first to leave him, retiring to his small estate near Blois, which he had inherited; Porthos was the second to leave, having married his prosecutor's wife; The last to leave was Aramis, to be ordained and become an abbot. Но Атос первый его покинул, удалившись в свое маленькое поместье близ Блуа, доставшееся ему в наследство; вторым ушел Портос, женившийся на своей прокурорше; последним ушелАрамис, чтобы принять рукоположение и сделаться аббатом. And d'Artagnan, who had always imagined his future as inseparable from that of his three friends, found himself alone and weak; he did not have the resolve to follow further the path on which, according to his own feeling, he could achieve something only on the condition that each of his friends gave him, so to speak, a little of the electric current with which heaven had bestowed upon them. И д’Артаньян, всегда представлявший себе свое будущее нераздельным с будущностью своих трех приятелей, оказался одинок и слаб; он не имел решимости следовать дальше путем, на котором, по собственному ощущению, он мог достичь чего-либо только при условии, чтобы каждый изего друзей уступал ему, если можно так выразиться, немного электрического тока, которым одарило их небо.

After his promotion to lieutenant, d'Artagnan's loneliness only deepened. После производства в лейтенанты одиночество д’Артаньяна только углубилось. He was not such an aristocrat as Athos that the doors of noble houses could be opened to him; he was not so vain as Porthos to convince others that he frequented high society; was not so refined as Aramis to remain in his natural grace and draw it from within himself. Он не был таким аристократом, как Атос, чтобы пред ним могли открыться двери знатных домов; он не был так тщеславен, как Портос, чтоб уверять других, будто посещает высшее общество; не был столь утончен, как Арамис, чтобы пребывать в своем природном изяществе и черпать его в себе самом. For a time, the captivating memory of Madame Bonacieux brought a certain poetry into the soul of the young man, but, like everything in the world, this perishable memory was gradually erased: garrison life has a fatal influence even on select natures. Одно время пленительное воспоминание о г‐же Бонасье вносило в душу молодого человека некоторую поэзию, но, как и все на свете, это тленное воспоминание мало-помалу изгладилось: гарнизонная жизнь роковым образом влияет даже на избранные натуры. Of the two opposite elements that make up d'Artagnan's personality, the material principle gradually prevailed, and little by little, imperceptibly to himself, d'Artagnan, who had seen nothing but barracks and camps, never dismounted from his horse, became (I don’t know what it was called at that time) what in our time is called “a real soldier.” Из двух противоположных элементов, образующих личность д’Артаньяна, материальное начало мало-помалу возобладало, и потихоньку, незаметно для себя, д’Артаньян, не видевший ничего, кроме казарм и лагерей, не сходивший с коня, стал (не знаю, как это называлось в ту пору) тем, что в наше время называется «настоящим служакой».

He did not lose his natural keenness of mind. Он не потерял природной остроты ума. On the contrary, this keenness of mind may even have increased; at least, the rough shell made it even more noticeable. Напротив, эта острота ума, может быть, даже увеличилась; по крайней мере, грубоватая оболочка сделала ее еще заметнее. But he directed his mind not to the great, but to the smallest things in life, to material well-being, well-being in the soldier's manner; in other words, he wanted to have only a good home, a good table and a good housewife. Но он направил свой ум не на великое, а на самое малое в жизни, на материальное благосостояние, благосостояние на солдатский манер; иначе говоря, он хотел иметь лишь хорошее жилье, хороший стол и хорошую хозяйку.

And d'Artagnan found all this six years ago on Ticton Street, in an inn under the sign: "The Goat." И все это д’Артаньян нашел уже шесть лет назад на Тиктонской улице, в гостинице под вывеской: «Козочка».

From the very first days of his stay at this hotel, its owner, a beautiful, fresh Flemish woman of about twenty-five or six, fell madly in love with him. С первых же дней его пребывания в этой гостинице хозяйка ее, красивая, свежая фламандка, лет двадцати пяти или шести, влюбилась в него не на шутку. The light romance was greatly hampered by the intractable husband, whom d'Artagnan threatened to run through with a sword ten times. Легкому роману сильно мешал непокладистый муж, которого д’Артаньян раз десять грозился проткнуть насквозь шпагой. One fine morning this husband disappeared, quietly selling several barrels of wine and taking money and jewelry with him. В одно прекрасное утро этот муж исчез, продав потихоньку несколько бочек вина и захватив с собой деньги и драгоценности. Everyone thought that he was dead; In particular, his wife, who was very pleased with the idea of being considered a widow, insisted that he had left this world. Все думали, что он умер; в особенности настаивала на том, что он ушел из этого мира, его жена, которой очень улыбалась мысль считаться вдовой. Finally, after three years of a relationship that d'Artagnan had no intention of breaking, finding every year more and more pleasure in his home and his landlady, especially since the latter provided him with the former on credit, this landlady suddenly had a monstrous claim to become his wife and proposed that d'Artagnan marry her. Наконец, после трех лет связи, которую д’Артаньян не собирался порывать, находя с каждым годом все больше приятности в своем жилье и хозяйке, тем более что последняя предоставляла ему первое в долг, хозяйка эта возымела вдруг чудовищную претензию сделаться его женою и предложила д’Артаньяну на ней жениться.

- Oh no! – Ну уж нет! - answered d'Artagnan. – ответил д’Артаньян. - Bigamists, my dear? – Двоемужие, милая? No! Нет! No! Нет! It's impossible. Это невозможно.

- But he died, I'm sure. – Но он умер, я уверена.

“He was a very stubborn fellow and will come back to send us to the gallows. – Он был очень неподатливый малый и вернется, чтобы отправить нас на виселицу.

- Well, if he comes back, you will kill him; you are so brave and clever. – Ну что ж, если он вернется, вы его убьете; вы такой храбрый и ловкий.

- Oh, my dear! – Ого, голубушка! This is just another way to end up on the gallows! Это просто другой способ попасть на виселицу!

- So, you reject my request? – Значит, вы отвергаете мою просьбу?

- Of course! – Еще бы!

The beautiful innkeeper was in despair. Прекрасная трактирщица была в отчаянии. She would like to acknowledge d'Artagnan not only as her husband, but also as a god: he was such a handsome man and such a dashing warrior! Она хотела бы признать д’Артаньяна не только мужем, но и богом: он был такой красивый мужчина и такой лихой вояка!

In the fourth year of this union, a campaign in Franche-Comté took place. На четвертом году этого союза случился поход во Франш-Конте. D'Artagnan was also appointed and began to prepare for the journey. Д’Артаньян был назначен тоже и стал готовиться в путь. Then began great suffering, inconsolable tears, solemn oaths of fidelity; all this, of course, on the part of the hostess. Тут начались великие страдания, неутешные слезы, торжественные клятвы в верности; все это, разумеется, со стороны хозяйки. D'Artagnan was too magnanimous to promise nothing, and therefore he promised to do everything possible to increase the glory of his name. Д’Артаньян был слишком великодушен, чтобы не пообещать ничего, и потому он обещал сделать все возможное для умножения славы своего имени.

As for d'Artagnan's bravery, we already know about it. Что до храбрости д’Артаньяна, то она нам уже известна. He paid for it: while advancing at the head of his company, he was wounded through the chest by a bullet and was left lying on the battlefield. Он за нее и поплатился: наступая во главе своей роты, он был ранен в грудь навылет пулей и остался лежать на поле сражения. They saw him fall from his horse, but they did not see him rise, and they thought him dead; and those who hoped to take his place, just in case, assured that he was really killed. Видели, как он падал с лошади, но не видели, чтобы он поднялся, и сочли его убитым; а те, кто надеялся занять его место, на всякий случай уверяли, что он убит в самом деле. It is easy to believe what you want to believe, because in the army, from the divisional generals who wish the death of the commander-in-chief to the soldiers waiting for the death of the corporal, everyone wishes for someone's death. Легко верится тому, во что хочешь верить, ведь в армии, начиная с дивизионных генералов, желающих смерти главнокомандующему, и кончая солдатами, ждущими смерти капрала, всякий желает чьей-нибудь смерти.