Сломленный рыцарь

L. J. Shen

Broken knight

Copyright © 2019 by L. J. Shen

© Силаева Ж. А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

© Artemisia1508 / Shutterstock.com

Посвящается Бетти и Ванессе В.,

двум талантливым девушкам,

которых я обожаю,

а также всем Лунам на свете.

В мире огромное количество романов о любви со счастливым концом. Но под обложкой нашей книги разорванные страницы, пропущенные главы и горький финал.

Сладкая.

Заботливая.

Милосердная.

Тихая.

Фальшивая.

Под кроткой внешностью скрывается девочка-пацанка, которую обожают все вокруг. Луна всегда знает, о чем и о ком она мечтает. О соседском мальчишке, еще в детстве ставшим ее лучшим другом.

который научил ее смеяться.

Жить.

Любить.

Красивый.

Сексуальный.

Популярный.

Лживый.

Этот безбашенный спортсмен способен покорить любую девушку одним взглядом. Но его внимания достойна лишь одна – Луна, еще в детстве укравшая его сердце.

Но она уже не та, кем была раньше. Ей больше не нужна его защита.

Когда жизнь делает крутой поворот, золотому мальчику приходится осознать, что не все рыцари – герои.

Иногда величайшие любовные истории обращаются трагедией.

«Тот, кого я любила, однажды дал мне коробку, полную тьмы. Понадобились годы, чтобы я поняла – это тоже был подарок»

«Enjoy the Silence» – Depeche Mode

«Just My Type» – The Vamps

«Who Do You Love?» – The Chainsmokers feat. Five Seconds of

Summer

«I Wanna Be Adored» – The Stone Roses

«Beautiful» – Bazzi feat. Camilla Cabello

«Fix You» – Coldplay

«I Will Follow You into the Dark» – Death Cab for Cutie

«The Drugs Don’t Work» – The Verve

«I Predict a Riot» – Kaiser Chiefs

Глава 1

Найту 9; Луне 10

Я врезал кулаком по стволу дубового дерева, ощущая знакомую боль от свежего пореза, когда кожа на костяшках лопнула.

Самоповреждение помогает мне лучше дышать. Я не знал, что все это означает, но это заставляло маму плакать, когда она закрывалась в ванной и думала, что никто не слышит. Каждый раз, когда она замечала мои израненные руки, у нее начиналась истерика. Также это стоило мне еженедельной поездки до парня в костюме, который расспрашивал меня о моих чувствах.

Наушники ограждали меня от пения птиц, сверчков и хруста сухих листьев под ногами. Мир – говно. Хватит с меня слушать его. «Break Stuff» Limp Bizkit – мой официальный гимн плохих времен. Фред Дерст, может, и похож на мошонку в кепке, но в чем-то он прав.

Бум.

Бум.

Бум.

Большинство детей любят бить друг друга. Но не я. Я хочу вредить только себе. Я не чувствую боли в сердце, когда ощущаю ее в теле. Простая математика и довольно хорошая сделка.

Шишка упала мне на голову. Я прищурился. Моя тупая соседка Луна сидит на тонкой ветке рядом с домиком на дереве, подбрасывая в руках еще одну шишку и размахивая худыми ногами.

– За что? – Я вытаскиваю один наушник.

Она кивает головой, предлагая сесть рядом с ней. Я не двигаюсь. Она машет рукой.

– Не-а. – Я пытаюсь собрать побольше слюны, чтобы сплюнуть.

Она приподняла бровь – ее способ спросить, что случилось. Луна – надоедливая, но только со мной. Хреново.

– Вон украл мой велосипед, – заявил я.

Я бы выбил все дерьмо из моего так называемого лучшего друга Вона, если бы был уверен, что не убью его случайно. Он сказал, что хочет вывести меня из себя. «Выйди из своей зоны». Что бы это ни значило. Что еще за зона? Да что он знает обо мне? О злости? Его жизнь идеальна. Его родители здоровы. У него даже нет надоедливого младшего брата, такого как Лев.

Луна бросила вторую шишку. Но в этот раз я ее поймал, замахнувшись рукой, как настоящий игрок в бейсбол, и бросил в нее, но специально промахнулся.

– Я сказал нет.

Она достала третью шишку (они хранятся в шалаше на случай, если на нас нападут, чего, если честно, ни разу не случалось) и устроила настоящее шоу, бросая ее в меня.

В конечном счете я сорвался:

– Ты такая тупая.

Она моргнула.

– Прекрати на меня так смотреть!

Еще раз моргнула.

– Черт возьми, Луна!

Меня не волнует, что там говорил Вон. Я никогда не хотел целовать эту девчонку. Помоги мне боже, если она попросит меня об этом.

Я забрался на качели из колеса, а с них – в шалаш. Вон считает, что он слишком крут для шалашей. Хорошо. Это еще одна наша с Луной вещь, которая его не касается.

Луна спрыгнула с ветки, прокатилась по земле, подпрыгнув, как ниндзя, и с довольной улыбкой стряхнула с себя пыль. А потом она побежала прямо на улицу. Быстро.

– Ты куда? – закричал я, будто она бы ответила.

Я наблюдал за уменьшающимся пятнышком ее спины. Мне всегда грустно, когда она уходит.

Это все было так тупо. Я не знал никого, кто мог бы уговорить Вона хоть что-то делать. А Луна в принципе не разговаривала. Плюс я не нуждался в ее помощи. Я ушел от Вона потому что, если бы остался, он получил бы то, чего так добивался – грязную драку. Я не такой, как он. Постоянно злить родителей – не цель всей моей жизни.

Немного позже Луна вернулась на моем велосипеде. Я встал, прикрывая глаза от сияющего солнца. Оно всегда слепит сильнее, когда океан готов проглотить его.

Она помахала мне, приглашая спуститься.

Я бросил шишку ей в плечо и крикнул:

– Рексрот.

Что – она вскинула брови. Она могла бы рассказать о тысячи вещей одними лишь бровями. Иногда мне хочется сбрить их, чтобы просто позлить ее.

– Я всегда мщу. Помнишь об этом, крутышка?

Крутышка, она закатила глаза.

– Сейчас же поднимайся.

Она указала на мой велосипед и топнула ногой.

– Да оставь ты этот тупой велик.

Мы забрались в шалаш. Вместо того, чтобы поблагодарить ее, что я должен был сделать, я достал страницы, которые распечатал ранее, и положил на деревянный пол между нами. Наши лбы соприкоснулись теплой кожей, когда мы посмотрели вниз. Я учил ее сквернословить на языке жестов – этому ее не научат врачи или отец.

– Чтобы сказать «член», просто сложи пальцы в форме буквы «d» и дотронься до носа, – я изобразил то, что было на картинке, а затем перевернул лист. – Ох, смотри, если ты хочешь сказать «пошел на хер», то просто покажи средний палец и подуй. Удобно.

Я не смотрел на нее, но ощущал лоб, прижатый к моему. Луна хоть и девчонка, но она реально классная. Единственный минус – иногда она задает слишком много вопросов своим взглядом. Мама говорит, что это из-за того, что Луна заботится обо мне. Не то чтобы я собирался признавать это, но я тоже заботился о ней.

Она дотронулась до моего плеча. Я достал другую страницу.

– Помаши открытой ладонью перед подбородком – вперед и назад – это означает «шлюха». Блин, твой отец убьет меня, если узнает, что я тебя научил всему этому.

Она сильнее толкнула меня в плечо, оцарапав кожу ногтями.

Я поднял взгляд:

– Что?

– Все нормально? – показала она.

Она не очень часто пользовалась языком жестов. Луна не хотела разговаривать. Ни языком жестов, ни простым языком. Она может разговаривать. Теоретически, я имею в виду. Не то чтобы я когда-нибудь слышал. Но так говорят родители – дело не в ее голосе. Все дело в окружающем мире.

Я принимал это. Я тоже ненавижу мир.

Просто мы ненавидим его по-разному.

Я вздохнул:

– Конечно.

– Друзья не позволяют друзьям грустить из-за мелочей, – показала она.

Вау. Целое предложение. Это что-то новое.

Я не понимал, зачем она разговаривала на языке жестов, если не собиралась разговаривать вообще, но я не хотел заставлять ее чувствовать себя плохо.

– Да меня не волнует велосипед. – Я отложил страницы и спрыгнул с ветки. Она последовала за мной и села позади. Я не очень люблю ездить на велосипеде. Это жестоко по отношению к яичкам и утомительно по отношению ко всему телу. Я катался на нем для того, чтобы проводить больше времени с Луной. По той же причине я рисовал. Я ненавижу рисовать.

Она склонила голову набок – вопрос.

– Мама снова в больнице. – Я поднял шишку и бросил ее в сторону солнца, заходящего за гору, на которой стояло наше дерево. Мне было все равно, долетела ли шишка до океана, влажно на улице или холодно. Ненавидит ли она меня.

– Я в норме, – вздохнул я, поднимая другую шишку. – Все в норме.

– Я ненавижу это слово – норма. – Показала Луна. – Это не хорошо. И не плохо. Это ничего.

Она опустила голову вниз и взяла меня за руку, сжав ее. Касание было теплым и сильным. Немного грубым. Несколько недель назад Вон сказал мне, что хочет поцеловать Кару Хантинг. А я никогда даже не думал о том, чтобы просто вот так касаться девчонки.

Луна положила мою руку себе на сердце.

Я закатил глаза, смутившись.

– Я знаю, что ты здесь ради меня.

Она покачала головой и еще сильнее сжала мою руку. Сила ее взгляда немного напугала меня.

– Всегда. В любое время. Навсегда, – показала она.

Я глубоко вздохнул от ее слов. Я захотел бросить велосипед в тупое лицо Вона и убежать. А потом умереть. Я хотел умереть где-то в безлюдных песках, превратиться в пыль, позволить ветру унести меня куда-нибудь.

Я хотел умереть вместо мамы. Я абсолютно бесполезный. А ведь так много человек зависит от ма.

Папа.

Лев.

Я.

Я.

Луна указала на солнце перед нами.

– Закат? – вздохнул я.

Она нахмурилась.

– Пляж?

Она покачала головой, закатывая глаза.

– Солнце опять встанет завтра, – показала она.

Она наклонилась. На какой-то момент мне показалось, что она собирается спрыгнуть. Но она сняла булавку с клетчатых кроссовок и проткнула кончик указательного пальца. Без слов она взяла мою руку и тоже уколола палец. А затем соединила их вместе, а я уставился на кровь, наблюдая, как она смешивается.

На ее губах появилась улыбка. Зубы неровные. Немного заостренные. И совсем не идеальные.

Нашей кровью она написала «Или вместе, или никак» на тыльной стороне моей ладони, не обращая внимания на костяшки.

Я вспомнил о велосипеде, который она вернула мне, и усмехнулся.

Она притянула меня в свои объятия. Я утонул в ее руках.

Я не хотел целовать ее.

Я хотел взрезать свою кожу и затолкать Луну в себя.

Спрятать ее от всего мира и сохранить.

Найт – 12; Луна – 13

Меня назвали в честь луны.

Папа говорил, что я была совершенно круглой. Я была светом, рожденным во тьме. Ребенком, которого так не хотела моя мама, и он не знал, что с этим делать. Папа говорил, что вопреки всему – а может, именно из-за того, что – я самое красивое и очаровательное создание, которое он когда-либо видел.

«Мое сердце разбилось не потому, что ему было грустно, а потому, что оно переполнилось любовью к тебе. В нем больше не осталось места», – однажды он сказал мне.

Он говорил много всего, чтобы я чувствовала себя любимой. Конечно, у него всегда были лучшие намерения.

Моя мама бросила нас еще до того, как мне исполнилось два.

На протяжении многих лет она стучалась в дверь моих воспоминаний, когда я меньше всего ее ожидала, – пробираясь через ворота с багажом воспоминаний и фотографий, которые я никогда не должна была видеть.

Ее смех, который я никак не могла вызвать, как ни старалась, прокатывался по моей коже языками пламени.

Хуже всего то, что я знала, что она жива. Она жила где-то под тем же небом, дышала тем же воздухом. Возможно, где-то в Бразилии – на ее родине. Но это не имело никакого значения, ведь она была не со мной. И однажды она вернулась, ей очень нужны были деньги.

Мне было пять, когда все случилось – когда-то тогда папа встретил Эди, мою мачеху. Вал, моя мама, попросила о совместной опеке и алиментах такого размера, что можно было бы отстроить новую маленькую страну. Когда она поняла, что я не собираюсь делать ее богатой, она снова меня бросила.

Тогда у меня была привычка пробираться тайком на кухню по ночам, там у папы и Эди всегда происходил какой-нибудь важный разговор. Они ни разу не заметили меня. Я в совершенстве овладела искусством становиться невидимкой, когда Вал перестала видеться со мной.

– Я не хочу, чтобы она околачивалась рядом с моим ребенком, – кричал отец.

– Я тоже, – ответила Эди.

Мое сердце растаяло и превратилось в теплую жижу.

– Но если она вернется, то нам придется смириться.

– Что если она ранит ее?

– А что если она излечит ее?

Опыт научил меня, что время хорошо делает две вещи: лечит и убивает. Я ждала вариант, в котором оно должно лечить, каждый божий день. Я стояла на коленях на кружевной подушке около подоконника под открытым окном, моля ветер о том, чтобы он стер все воспоминания о ней.

Я не могла ненавидеть Валенсиану Васкезе, женщину, которая собирала вещи напротив моей детской кроватки, пока я плакала, умоляла, визжала, чтобы она не уходила, но она все равно ушла.

Я помню эту сцену до жути хорошо. Говорят, что нельзя вспомнить ничего до двух лет, но у меня фотографическая память, IQ 155 и мозг, который пытали сотнями тестов, чтобы выяснить, насколько он хорош или плох. Я помню все.

Все плохое.

Все хорошее.

И все посредине.

Так что воспоминания все еще свежи в голове. Решимость в ее темных, раскосых глазах. Холодный пот на моих пухлых ладошках. Как я ломала голову в поисках нужных слов, и когда я их нашла, то закричала так громко, насколько смогла.

– Мамочка! Пожалуйста! Нет!

Она замерла на мгновение у двери, костяшки побелели от того, как она сжимала дверной косяк; шанса на то, что она передумает и вернется, чтобы забрать меня, не было. Я помню, что даже не моргала, боясь, что она исчезнет, как только я закрою глаза.

Затем, на долю секунды, материнский инстинкт взял верх, и она повернулась лицом ко мне.

Ее лицо перекосило, рот приоткрылся, она облизнула алые губы. Она даже почти решилась что-то сказать, но, в конце концов, просто покачала головой и ушла. Радио наигрывало тихую музыку. Вал всегда слушала радио, чтобы заглушить мой плач. Родители не жили вместе, но заботились обо мне по очереди. После того как Вал не ответила на кучу звонков отца, он приехал через несколько часов и нашел меня в кроватке. Подгузник был настолько грязным, что перевешивал мое тоненькое тельце.

Я не плакала. Уже.

Не плакала, когда он взял меня на руки.

Не плакала, когда он отвез меня в больницу, чтобы проверить.

Не плакала, когда он укачивал меня, целовал и крутился около меня.

Не плакала, когда горячие слезы катились по его щекам, а он пытался заставить меня воспроизвести хоть звук.

Совсем.

С тех пор я стала ребенком с тем, что они называют селективным мутизмом. То есть я могу разговаривать, но выбираю не делать этого. Это, конечно, очень тупо, ведь я не хотела быть другой. Но я просто была. Мой выбор в пользу молчания был скорее не выбором, а фобией. Мне поставили диагноз – социофобия, и я посещала специальную терапию дважды в неделю с самого детства. Обычно люди с селективным мутизмом разговаривают в некоторых ситуациях, когда им комфортно. Но не я.

Безымянная мелодия на радио, звучавшая в тот день, выжжена в моей памяти, словно шрам. И вот теперь она снова появилась на радио и атаковала меня.

Я сидела в машине с Эди, моей мачехой. Дождь барабанил по окнам ее белого «Порше Кайен». Ведущий на радио объявил «Enjoy the Silence» – Depeche Mode. Вот ирония[1]. Во рту пересохло – в том же рту, который отказывается произнести хоть слово непонятно по какой причине, разве что из-за того, что слов недостаточно для моей мамы. Меня недостаточно.

Пока играла музыка, я мечтала выбраться из собственной кожи и испариться. Вырваться из машины. Сбежать из Калифорнии. Оставить Эди, папу и Рэйсера, моего маленького брата, – просто уехать куда-нибудь. Куда – нибудь. Куда-нибудь, где люди не будут тыкать в меня пальцами и жалеть. Туда, где я не буду уродцем из цирка.

«Блин, прошло уже лет десять. Не должна она была уже, ну, это, пережить?»

«Может, это и не из-за мамы. Вы видели ее отца? Расхаживает с молоденькой любовницей…»

«Она всегда была странной девочкой. Милой, но странной».

Я хочу искупаться в одиночестве, захлебнуться осознанием того, что моя мама посмотрела и решила, что ей меня недостаточно. Утонуть в скорби. Остаться одной.

Как только я выключила радио, Эди надулась:

– Но это моя любимая песня!

Конечно. Конечно.

Хлопнув ладонью по стеклу, я жалко захныкала. И содрогнулась от незнакомого звука собственного голоса. Эди, сидевшая за рулем, пристально посмотрела на меня, ее рот искривился в слабой улыбке, которая всегда выглядела как распростертые объятия.

– Твой папа вырос на Depeche Mode. Это одна из его любимых групп, – объяснила она, пытаясь предупредить мой нервный срыв. Который уже случился.

Я сильнее стукнула по окну, и рюкзак упал на ноги. Песня вскапывала мое тело, ползла по венам. Я хочу уйти. Мне надо уйти отсюда. Мы повернули за угол особняка в средиземноморском стиле, но недостаточно быстро. Я не могу не слышать песню. Не могу не видеть Валенсиану оставляющей меня. Не чувствовать огромную дыру в сердце, которую моя биологическая мать расширяла с каждым ударом по моей памяти.

Эди выключила радио в тот же момент, когда я открыла дверь, выскакивая на ходу из машины. Поскользнувшись на луже, я пошла в сторону дома.

Ворота гаража медленно открывались, пока гром терзал небо, взывая к дождю. Я слышала крики Эди сквозь открытое окно машины, но их заглушала гроза. Дождь промочил мои носки, делая ступни тяжелыми, ноги горели из-за быстрого бега, я схватила велосипед из гаража и поехала по улице. Эди припарковалась и побежала за мной, зовя меня по имени.

Я крутила педали все быстрее, уезжая от этой тупиковой ситуации… проносясь мимо особняка Фоллоуилов… дома Спенсеров, который отбрасывал на дорогу тень своим массивным телом. Мой любимый дом Коулов зажат между нашим особняком и Фоллоуилов.

– Луна! – Голос Найта Коула раздался позади меня.

Неудивительно.

Окна наших спален были напротив, и мы всегда держали шторы открытыми. Когда меня не было в комнате, Найт всегда искал меня. И наоборот.

Мне было намного тяжелее игнорировать Найта, чем мачеху, и не потому что я не любила Эди. Любила. Я люблю ее настолько сильно, настолько может себе это позволить приемный ребенок – голодной, всепоглощающей любовью, даже больше, с благодарностью и восхищением.

Я бы не сказала, что Найт был мне как брат, но он был не меньше, чем членом семьи. Он накладывал повязки на мои разбитые коленки, отгонял хулиганов, которые меня обижали, хотя некоторые были раза в два больше него. Он оказывал мне поддержку еще до того, как я сама понимала, что нуждаюсь в ней.

Единственное, что мне не нравилось в Найте, так это то, что он держал в заложниках кусочек моего сердца. Поэтому мне всегда было интересно, где он. Его благополучие было крепко связано с моим. Когда я катилась по склону к черным воротам, окружающим наш район, то подумала, а не чувствует ли он невидимую нить, не преследует ли меня лишь потому, что я тяну за нее. Потому что нам больно, когда один из нас отдаляется.

– Эй! Эй! Эй! – кричал Найт позади меня.

Эди поймала его. Слышно было, как они спорят.

– Я успокою ее.

– Но, Найт…

– Я знаю, что ей надо.

– Нет, милый. Ты всего лишь ребенок.

– А вы всего лишь взрослая. А сейчас уйдите!

Найт не боялся вступать в конфликты со взрослыми. Я всегда следовала правилам. Пока я не собиралась произносить слова, я делала все по инструкции – начиная с того, что была круглой отличницей, заканчивая помощью незнакомцам. Я собирала мусор на улицах, даже если он был не моим, жертвовала часть подарков на Рождество тем, кто действительно в них нуждался.

Но мои мотивы не были такими чистыми. Я всегда ощущала себя недостаточно хорошей, поэтому старалась стать чем-то большим. Дарья Фоллоуил, соседка моего возраста, звала меня святой Луной.

Она не ошиблась. Я играла роль святой, так как Вал заставила меня чувствовать себя грешницей.

Я быстрее закрутила педали. Дождь жестко хлестал, превращаясь в град, мою кожу покалывало от леденящей ярости. Прежде чем проскочить в ворота, я прищурилась.

Все произошло очень быстро: желтый свет ударил мне в лицо. Горячий металл задел ногу, когда машина попыталась повернуть в другую сторону. Раздался оглушительный гудок.

Я почувствовала, как что-то рвануло меня за воротник твидовой крутки с такой силой, что я чуть не задохнулась, и, прежде чем я поняла, что произошло, упала в лужу.

В тот же момент до моих ушей донесся скрежет велосипеда. Он разлетелся на куски от удара мчавшегося навстречу автомобиля. Сиденье пронеслось в нескольких сантиметрах от моей головы, а рама полетела в другую сторону. Я ударилась лицом об асфальт. Пыль, влажная грязь и кровь заполнили рот. Я кашляла, каталась по земле и пиналась в попытках скинуть с себя Найта, который сидел сверху, сжимая мою талию ногами. Машина доехала до конца дороги и резко развернулась, промчавшись мимо ворот. Град был настолько сильным, что я не могла даже разглядеть очертания машины, не говоря уже о номерах.

– Ублюдок! – заорал Найт вслед машине с такой яростью, что даже мои легкие обожгло. – Катись в ад!

Я моргнула, пытаясь расшифровать выражение лица Найта. Никогда не видела его таким – настоящая буря в буре. Хоть он и был на год младше меня, выглядел гораздо старше. Особенно сейчас. Он нахмурился, розовые пухлые губы были слегка приоткрыты, угольно-черные ресницы были настолько густыми, что служили занавесом от дождя. Капля скатилась по его нижней губе и исчезла в ямочке на подбородке. От этой простой картины мое сердце разрывалось.

Это был первый раз, когда я осознала, что мой лучший друг… эм, красивый.

Глупо, знаю, особенно принимая во внимание обстоятельства. Он спас мне жизнь, закрыв собой, чтобы меня не сбила машина, но все, о чем я могла думать, было не Вал, не Эди, не Depeche Mode, даже не то, как хрупка наша жизнь, а то, что мальчик, с которым я выросла, теперь был подростком. Привлекательным подростком. Привлекательным подростком, которому следовало бы заниматься вещами поинтереснее спасения странной подруги детства или обучения ее слову «ублюдок» на языке жестов.

Я подумала о воспоминаниях, которые Валенсиана оставила в моем сердце, но это было ничем по сравнению с той жесткой болью, которую я испытывала, глядя на Найта, понимая впервые в жизни, что он определенно точно разобьет мне сердце. Не умышленно, не специально. Но это не имеет значения. Авария или удар молнией – смерть всегда остается смертью.

Разбитое сердце – это разбитое сердце.

Боль есть боль.

– Что за херь? – заорал он мне в лицо.

Он был так близко ко мне, что я ощутила его дыхание. Сахар, какао и мальчишеский запах. Мужской. У меня еще есть немного времени до того, как все случится. От шока я даже не вздрогнула от его злости. Как я могла раньше не замечать прекрасный профиль его носа? Цвет его глаз – ярко-зеленый с вкраплениями темно-синего и таким оттенком бирюзового, который я никогда раньше не видела. Царственные скулы, настолько острые, что очерчивают озорное лицо, как картинку поп-арта золотая рама за тысячу долларов.

– Отвечай мне, черт возьми. – Он стукнул по асфальту около моего лица.

Костяшки на руках распухли до размеров теннисных мячей. Недавно он начал ругаться совсем по-взрослому. Немного, но достаточно, чтобы заставлять меня вздрагивать. Я твердо посмотрела на него, зная, что он меня не обидит. Он обхватил рукой раненый кулак и взвыл, а затем прислонил свой лоб к моему, тяжело дыша. Мы задыхались, грудь поднималась и опускалась в одном ритме.

– Почему? – Теперь его голос был тихим и мягким. Он знал, что не дождется ответа. Наши головы соприкасались, его медно-коричневые волосы смешались с моими темными кудрями. – Почему ты это делаешь?

Я попыталась вытащить руки из-под его бедер, чтобы ответить на языке жестов, но он еще крепче сжал меня ногами, удерживая на месте.

– Нет, – зарычал он, в голосе появилась угроза. – Используй слова. Ты можешь. Я знаю. Мама и папа говорили мне. Расскажи, зачем ты это делаешь.