Красавицы Бостона. Распутник

Дэвон

Меня сосватали незадолго до того, как зачали.

Мое будущее было расписано, скреплено печатью и согласовано прежде, чем моя мать впервые побывала на ультразвуковом исследовании.

Прежде чем у меня появились сердце, пульс, легкие и позвоночник. Мысли, желания и предпочтения. Когда я сам был лишь абстрактным понятием.

Перспективным планом.

Пунктом в списке, который нужно отметить галочкой.

Ее звали Луиза Бутчарт.

Для знакомых просто Лу.

Впрочем, я не знал о договоренности, пока мне не исполнилось четырнадцать. О ней мне рассказали прямо перед традиционной охотой в канун Рождества, которую Уайтхоллы устраивали вместе с Бутчартами.

В Луизе Бутчарт не было ничего дурного. Во всяком случае, на мой взгляд.

Она была мила, хорошо воспитана и обладала прекрасной родословной.

С ней все было совершенно нормально за исключением одного – я ее не выбирал.

Полагаю, именно так все и началось.

Именно так я стал тем, кем стал.

Гедонистом с тягой к веселью и распитию виски, фехтованию и катанию на лыжах, который ни перед кем не отчитывался и ложился в постель со всеми подряд.

Все данные и переменные были призваны создать идеальное уравнение.

Большие надежды.

Помноженные на подавляющие требования.

И поделенные на такое количество денег, которое мне никогда не потратить.

Я был благословлен надлежащим телосложением, надлежащим банковским счетом, надлежащей ухмылкой и надлежащим количеством обаяния. С одним лишь невидимым изъяном – отсутствием души.

А особенность отсутствия души заключается в том, что я об этом даже не знал.

Потребовалось, чтобы кто-то особенный показал, чего мне не хватало.

Кто-то вроде Эммабелль Пенроуз.

Она рассекла меня надвое, и хлынула смола.

Липкая, темная, нескончаемая.

Вот в чем секрет истинного королевского распутника.

Моя кровь никогда не была голубой.

Она, как и мое сердце, была чернее черного.

Четырнадцать лет

Мы выехали на закате.

Впереди бежали гончие. Мой отец и его приятель Байрон Бутчарт-старший следовали за ними по пятам. Их лошади скакали безупречным галопом. Мы с Байроном-младшим и Бенедиктом плелись позади.

Молодым парням дали кобыл. А они более непокорные, и их сложнее объезжать. Укрощение молодых бойких самок – упражнение, которому мужчины моего класса обучались с юных лет. Ведь мы рождены для жизни, неотъемлемой частью которой были вышколенная жена, пухлые детишки, игра в крокет и соблазнительные любовницы.

Подбородок опущен, ноги в стременах, спина прямая. Я был воплощением королевского наездника. Впрочем, это никак не помогало мне избежать попадания в карцер, в котором я сидел, свернувшись, как улитка.

Отец любил бросать меня туда, чтобы понаблюдать за моими мучениями, как бы сильно, усердно, отчаянно я ни старался ему угодить.

Карцером, также известным как изолятор, служил кухонный подъемник[1] семнадцатого века. Он имел форму гроба и дарил примерно такие же ощущения. А поскольку я, как известно, страдал от клаустрофобии, именно к такому методу наказания отец прибегал каждый раз, когда я плохо себя вел.

Однако, что самое печальное, я безобразничал нечасто, можно сказать, никогда. Я ужасно хотел, чтобы меня приняли. Был отличником и талантливым фехтовальщиком. Даже попал на молодежный чемпионат Англии по фехтованию на саблях, но все равно оказался брошен в подъемник, когда проиграл Джорджу Стэнфилду.

Возможно, отец всегда знал, что я пытался скрыть от посторонних глаз.

Внешне я был безупречен.

Но внутри – прогнившим до мозга костей.

В свои четырнадцать я уже переспал с двумя дочерьми слуг, сумел загнать любимую лошадь отца до преждевременной кончины и баловался наркотиками.

Сейчас же мы направлялись на охоту на лис.

Я порядком ненавидел охоту на лис. И под «порядком» я имею в виду «чертовски сильно». Я ненавидел ее как спорт, как само понятие, как увлечение. Мне не доставляло никакого удовольствия убивать беспомощных животных.

Отец говорил, что кровавый спорт – великая английская традиция, как сырная гонка[2] и танец Моррис[3]. Лично я считал, что некоторые традиции устаревают не так, как другие. Взять, к примеру, сжигание еретиков на костре и охоту на лис.

Стоит отметить, что она была – или, вернее сказать, до сих пор остается – в Соединенном Королевстве незаконной. Но, как я усвоил, у власть имущих сложные и нередко напряженные отношения с законом. Они устанавливают его и насаждают другим, но при этом сами почти полностью игнорируют. Моему отцу и Байрону-старшему охота на лис потому и нравилась так сильно, что была запрещена для низших классов. Это придавало занятию дополнительный лоск. Служило вечным напоминанием о том, что они рождены другими. Лучшими.

Мы держали путь в лес, минуя мощеную дорожку, которая вела к величественным кованым воротам замка Уайтхолл-корт, поместья моей семьи в графстве Кент. Живот свело при мысли о том, что я буду делать. Убивать невинных животных, чтобы умилостивить отца.

Позади раздался тихий стук туфелек по булыжнику.

– Дэвви, подожди!

Голос звучал сбивчиво, отчаянно.

Я отклонился на Герцогине, вытянул ноги вперед и потянул за поводья. Кобыла попятилась назад. Рядом со мной показалась Луиза, сжимавшая в руках что-то завернутое наспех. На ней была розовая пижама, а на зубах – жуткие разноцветные брекеты.

– Я тебе кое-фто принесла. – Она смахнула прилипшие ко лбу пряди каштановых волос.

Лу была на два года младше меня. А я – на той злосчастной стадии подросткового возраста, когда все, включая острые предметы и некоторые фрукты, казалось мне сексуально привлекательным. Но Лу была еще ребенком. Нескладным и маленьким. Ее большие любопытные глаза жадно впитывали окружающий мир. С заурядными чертами лица и мальчишеской фигурой, она была отнюдь не красавицей. А из-за брекетов у нее появились дефекты речи, которых она стеснялась.

– Лу, – протянул я, выгнув бровь. – Твою маму удар хватит, если она узнает, что ты улизнула тайком.

– Мне все равно. – Она встала на цыпочки и протянула мне что-то, завернутое в один из ее практичных свитеров. Я бросил ей джемпер, с восторгом обнаружив под ним отцовскую фляжку с гравировкой, до краев наполненную бурбоном.

– Я знаю, фто ты не любишь охоту на лис, поэтому принесла тебе кое-фто, фтобы… как там папа говорит? Шнять напряжение.

Остальные поехали дальше в густой мшистый лес, окружавший замок Уайтхолл-корт, либо не заметив моего отсутствия, либо оставшись к нему равнодушными.

– Вот ты чокнутая. – Я сделал глоток из фляжки и почувствовал, как напиток обжигает горло. – И как ты только это раздобыла?

Лу просияла от гордости и прикрыла рот ладонью, чтобы спрятать железные скобки.

– Я прокралась в кабинет твоего папы. Меня никто не замечает, так что мне многое сходит с рук!

Отчаяние в ее голосе отозвалось во мне жалостью. Лу мечтала отправиться в Австралию и стать спасателем дикой природы в окружении кенгуру и коал. Ради ее же блага я надеялся, что так и будет. Дикие животные, какими бы агрессивными они ни были, все равно лучше людей.

– Я тебя замечаю.

– Правда? – Ее глаза округлились, засияли ярче.

– Зуб даю. – Я почесал Герцогиню за ухом. Со временем я осознал, что женщинам до смешного легко угодить. – Тебе от меня никогда не избавиться.

– Я не хочу от тебя избавляться! – Пылко воскликнула она. – Я сделаю для тебя все, фто угодно.

– Ах, все, значит? – посмеялся я. Мы с Лу были как брат с сестрой. Она всячески пыталась добиться моего расположения, а я, в свою очередь, убеждал ее, что она милая и заботливая.

Лу нетерпеливо закивала.

– Я всегда тебя поддержу.

– Тогда ладно. – Я был готов продолжить путь.

– Как думаешь, ты когда-нибудь расскажешь родителям, фто ты вегетарианец? – Выпалила она.

А она-то как об этом узнала?

– Я заметила, фто ты не притрагиваешься к мясу и рыбе за столом.

Луиза сунула носок туфли с ремешком в гальку и смущенно потупила взгляд.

– Нет, – холодно ответил я, помотав головой. – Кое о чем моим родителям знать не нужно.

А потом, поскольку говорить нам было больше не о чем, а может, и из страха, как бы отец не увидел, что я отстал, и не бросил меня за это в кухонный лифт, я произнес:

– Спасибо за выпивку.

Я поднял флягу в знак признательности, сжал бока Герцогини ногами в сапогах для верховой езды и присоединился к остальным.

– О, гляди-ка, да это же Пош Спайс. – Бенедикт, средний брат Лу, пальцем ослабил ремешок шлема. – Ты чего задержался?

– Лу дала мне талисман на удачу, Бэйби Спайс. – Я наклонил фляжку в ее сторону.

В отличие от Луизы, дотошной, но в целом приятной, ее братья, за неимением лучшего слова, были полнейшими придурками. Здоровенными хулиганами, которые любили щипать горничных за задницу и устраивать беспорядок, лишь бы посмотреть, как другие за ними убирают.

– Ни черта себе! – фыркнул Байрон. – Вот она жалкая.

– Ты хотел сказать, внимательная. Для общения с моим отцом необходим определенный уровень опьянения, – язвительно протянул я.

– Дело не в этом. Она одержима тобой, бестолковая ты задница, – добавил Бенедикт.

– Не говори ерунды, – прорычал я.

– Раскрой глаза, – рявкнул на меня Байрон.

– Да ну. Она успокоится. Все они успокаиваются. – Я сделал еще глоток, радуясь, что мой отец и Байрон-старший так увлеченно обсуждали вопросы, связанные с парламентом, что даже не считали нужным обернуться и присмотреть за нами.

– Надеюсь, что нет, – процедил Бенедикт. – Раз уж на роду написано, что такой недоумок, как ты, должен на ней жениться, то пусть ей это хоть будет в радость.

– Ты сказал «жениться»? – Я опустил фляжку. Он мог с тем же успехом сказать «убиться». – Не в обиду твоей сестре, но если она ждет предложения, то пусть устраивается поудобнее, потому что она его не дождется.

Байрон с Бенедиктом переглянулись, заговорщически улыбаясь. Они были такими же светлокожими, как Луиза. Бледными, как свежевыпавший снег. Вот только выглядели так, будто я нарисовал их левой рукой.

– Только не говори, что не знаешь. – Байрон склонил голову набок, расплываясь в жестокой улыбке. Он никогда мне не нравился. И особенно в этот момент.

– Чего не знаю? – процедил я, испытывая отвращение оттого, что мне приходится подыгрывать, чтобы выяснить, о чем они говорили.

– Вы с Лу поженитесь. Все уже решено. Даже кольцо подготовлено.

Я звонко рассмеялся и пнул Герцогиню в правый бок, чтобы она налетела на кобылу Бенедикта и вывела ее из равновесия. Вот же чушь. Не прекращая смеяться, я заметил, что их улыбки исчезли. Братья больше не смотрели на меня с озорством.

– Да ты надо мной подшучиваешь. – Моя улыбка сникла. Казалось, будто в горле полно песка.

– Нет, – отрезал Байрон.

– Спроси своего отца, – подначивал Бенедикт. – Наши семьи уже много лет назад приняли такое решение. Ты – старший сын маркиза Фицгровии. Луиза – дочь герцога Солсбери. Леди. Однажды ты и сам станешь маркизом, и наши родители хотят сохранить в роду королевскую кровь. Сберечь владения. Женитьба на простолюдинке ослабит родословную.

Уайтхоллы оставались одной из последних семей в пэрстве, до которой окружающим было еще хоть какое-то дело. Моя прапрапрабабушка, Вильгельмина Уайтхолл, была дочерью короля.

– Я ни на ком не хочу жениться, – процедил я сквозь зубы. Герцогиня начала набирать скорость, ступая в лес.

– Да ясное дело. – Бенедикт скорчил неприглядную гримасу. – Тебе четырнадцать. Ты хочешь только играть в видеоигры и дрочить на плакаты Кристи Бринкли. И все же ты женишься на нашей сестре. У наших отцов слишком много общих дел, чтобы упускать такую возможность.

– И не забывай про поместья, которые они оба получат в наследство, – подхватил Байрон, жестко пришпорив свою кобылу. – Скажу лишь: удачи с зачатием детей. Она похожа на «Чужого» Ридли Скотта.

– Детей?.. – От рвотного позыва меня удерживало только нежелание спускать впустую превосходный бурбон, что плескался в желудке.

– Лу говорит, что хочет пятерых, когда вырастет, – гоготал довольный собой Байрон. – Сдается мне, она не даст тебе покоя в постели, приятель.

– А еще доведет до изнеможения, – Бенедикт злобно ухмыльнулся.

– Только через мой труп.

В горле встал ком, ладони вспотели. Я чувствовал себя объектом ужасного розыгрыша. Но, разумеется, не мог поговорить об этом с отцом. Не мог ему перечить. В особенности притом, что от попадания в кухонный подъемник меня всегда отделяло одно неверное слово.

Я мог лишь стрелять в беззащитных животных и быть именно тем, кем он хотел меня видеть.

Его маленькой, отлаженной машиной, готовой убивать, трахать или жениться по его приказу.

Позже тем вечером мы с Байроном и Бенедиктом сидели в амбаре перед одной из мертвых лис. Вокруг витал запах смерти. Мой отец и Байрон-старший отнесли всех своих драгоценных мертвых лис таксидермисту, оставив одну в нашем распоряжении.

– Сожгите ее, играйте с ней, оставьте крысам на съедение, мне все равно, – выплюнул отец, а потом повернулся к трупу спиной.

Это была самка. Маленькая, истощенная и с тусклой шерстью.

У нее родились детеныши. Я понял это по соскам, выступающим из-под шерсти на ее животе. Я подумал о них. О том, что они совсем одни, голодные блуждают в темном необъятном лесу. Думал о том, как застрелил ее, когда мне приказал отец. Как всадил пулю ей прямо между глаз. О том, как она смотрела на меня с изумлением и ужасом.

А еще я думал о том, как отвел взгляд, потому что на самом деле хотел застрелить отца.

Мы с Бенедиктом и Байроном передавали друг другу бутылку шампанского, обсуждая события вечера, а лиса-Франкенштейн осуждающе глазела на меня с другого конца амбара. Бенедикт даже стрельнул у одного из слуг сигареты. Мы от души их раскурили.

– Брось, приятель, женитьба на нашей сестре – это не конец света. – Байрон разразился злодейским смехом, встав над лисой и наступив ей на спину сапогом.

– Она ребенок, – выплюнул я.

Развалившись на деревянном стуле, я чувствовал себя столетним стариком.

– Она не будет им вечно. – Бенедикт ткнул лису в брюхо носком сапога.

– Для меня – будет.

– С ней ты станешь еще богаче, – добавил Байрон.

– Никакие деньги не купят мне свободу.

– Мы все родились несвободными! – прогремел Бенедикт, топнув ногой. – Зачем еще жить, если не для того, чтобы обрести больше власти?

– Я не знаю, в чем смысл жизни, но точно не стану слушать советы пухлого богатея, которому приходится платить горничным, чтобы они дали их облапать, – прорычал я, оскалившись. – Я сам выберу себе невесту, и это будет не твоя сестра.

Откровенно говоря, я вообще не хотел жениться. Во-первых, я был уверен, что стану ужасным мужем. Ленивым, неверным и, вероятно, бестолковым. Но я хотел иметь свободу выбора. А вдруг я повстречаюсь с Кристи Бринкли? Я бы сто раз на ней женился, если это поможет залезть к ней в трусики.

Байрон с Бенедиктом озадаченно переглянулись. Я знал, что они не были преданы своей младшей сестре. Она ведь девчонка. А девчонки в высшей знати не настолько исключительны, не настолько важны, как мальчики. Они не могли передавать фамилию рода, а потому к ним относились всего лишь как к украшению, которое нужно не забывать запечатлеть на рождественских фотографиях.

То же касалось моей сестры Сесилии. Отец почти не обращал на нее внимания. Я всегда окружал сестру заботой, когда он отправлял ее в комнату или прятал за то, что она слишком пухлая или слишком «заурядная», чтобы демонстрировать ее в высшем обществе. Я тайком проносил ей печенье, рассказывал сказки на ночь и водил в лес, где мы с ней играли.

– Хватит корчить из себя не пойми кого, Уайтхолл. Брось делать вид, будто ты не чета нашей сестре. Это неправда, – простонал Байрон.

– Может быть, но спать с ней я не стану.

– Почему? – требовательно спросил Байрон. – Что с ней не так?

– Ничего. Все. – Я разворошил сено носком сапога. Уже был порядком пьян.

– Ты предпочел бы поцеловать эту лису в пасть или Лу? – не отставал Бенедикт, блуждая взглядом по амбару за моим плечом.

Я покосился на него.

– Я бы предпочел ни то, ни другое, первоклассный ты вонючка.

– Ты должен выбрать.

– Неужели? – Я икнул, подобрал валяющуюся подкову и бросил в него. Промахнулся чуть ли не на милю. – Это еще почему, черт побери?

– Потому что, – медленно произнес Байрон, – если ты поцелуешь лису, то я скажу отцу, что ты гей. Так мы все уладим. И ты выпутаешься из этой ситуации.

– Гей, – тупо повторил я. – Может, я и гей.

Вообще-то, нет. Слишком уж я любил женщин. Всех форм, цветов кожи и с любыми прическами.

Байрон рассмеялся:

– Ты довольно-таки симпатичный.

– Это стереотип, – сказал я и тотчас пожалел об этом. Я был не в том состоянии, чтобы объяснять этим двум придуркам значение слова «стереотип».

– Рыдающий либерал, – посмеялся Байрон, толкнув брата локтем.

– Может, он правда гей, – размышлял вслух Бенедикт.

– Да не. – Байрон помотал головой. – Он уже оприходовал парочку знакомых мне девок.

– Ну что? Ты будешь это делать или нет? – потребовал ответа Бенедикт.

Я обдумал предложение. Бенедикт и Байрон славились подобными возмутительными уловками. Они распространяли ложь, а другие в нее верили. Я знал это, потому что учился с ними в одной школе. По большому счету, что такое один глупый поцелуй в пасть мертвой лисы?

Это моя единственная надежда. Если поссорюсь с отцом, один из нас этого не переживет. И при текущем положении дел это буду я.

– Ладно. – Я встал со стула и, петляя, поплелся к лисе.

Я наклонился и прижался губами к ее пасти. Она была липкой, холодной, и пахло от нее, как от использованной зубной нити. К горлу подступила желчь.

– Приятель, боже ты мой. Он правда это делает, – хмыкнул Бенедикт у меня за спиной.

– И почему у нас нет с собой камеры? – простонал Байрон, который хохотал так заливисто, что уже повалился на пол, хватаясь за живот.

Я отпрянул. В ушах звенело. Перед глазами помутнело. Я видел все сквозь желтую пелену. Позади кто-то закричал. Я резко обернулся и повалился на колени. Там была Лу. Стояла в открытых дверях амбара все в той же розовой пижаме. Она зажала рот ладонью и дрожала, как осиновый лист.

– Ты… ты… ты… извращенец! – пискнула она.

– Лу, – прокряхтел я. – Я сожалею.

Я и правда сожалел, но не о том, что не желаю на ней жениться. А только о том, как именно она об этом узнала.

Бенедикт с Байроном катались по сену, колотили друг друга и все смеялись, смеялись и смеялись.

Они меня подставили. Знали, что все это время она стояла там, возле дверей, и наблюдала за нами. Мне никогда не выпутаться из этого соглашения.

Лу развернулась и помчалась прочь. Ее слезы, как крошечные бриллианты, сорвались и пролетели за ее плечами.

Из ее горла вырвался дикий вопль. Совсем как у лисы перед тем, как я ее убил.

Я повалился на пол и блеванул, а потом рухнул в остатки своего ужина.

Меня окружила темнота.

И я поддался ей в ответ.

Следующим утром отец подал мне виски. Мы сидели в его просторном дубовом кабинете с золотой барной тележкой и бордовыми шторами. Несколько минут назад меня приволок сюда один из слуг. Безо всяких объяснений. Попросту протащил по коврам и бросил к папиным ногам.

– Возьми. От похмелья.

Папа указал на коричневое кожаное кресло перед его столом. Я сел и взял напиток.

– Ты даешь мне виски? – Я понюхал его и скривил губы от отвращения.

– Опохмелиться. – Он устроился в кресле и пригладил усы. – Чем ушибся, тем и лечись.

Я сделал глоток этого яда и поморщился, когда он обжег все до самого нутра. Я провел бессонную ночь на сене в амбаре. То и дело просыпался в холодном поту, и мне снилось, как за мной гонятся крошечные дети, похожие на Луизу. Вкус поцелуя с мертвой лисой тоже не особо облегчал ситуацию.

По коридорам замка Уайтхолл-корт разносился аромат черного чая и свежих булочек. Завтрак еще не закончился. Живот скрутило, напоминая мне о том, что аппетит – это роскошь, предназначавшаяся для мужчин, которые не были недавно помолвлены против своей воли.

Я допил виски.

– Ты хотел меня видеть?

– Я вообще никогда не хочу тебя видеть. К сожалению, это необходимость, сопутствующая твоему появлению на свет. – Папа со словами не церемонился. – Сегодня утром до моего сведения довели кое-что весьма тревожное. Леди Луиза рассказала своим родителям о том, что вчера произошло, а ее отец доложил о ситуации мне. – Мой отец, высокий, худощавый, импозантный мужчина со светлыми волосами и в безупречном костюме, заговорил обвиняющим тоном, призывая объясниться.

Мы оба знали, что он питал ко мне личную неприязнь. Что он произвел бы на свет новых наследников, если бы не то обстоятельство, что я был старшим ребенком, а потому – преемником его титула. Я был слишком изящен, слишком помешан на книгах, слишком похож на свою мать. Я позволял другим мальчишкам доминировать надо мной, заставить меня осквернить труп животного.

– Я не хочу на ней жениться.

Я ожидал получить пощечину или взбучку. Ни то, ни другое не стало бы неожиданностью. Но отец только издал легкий смешок и покачал головой в ответ.

– Понимаю, – сказал он.

– Это необязательно? – оживился я.

– О, ты непременно женишься на этой девушке. Твои желания значения не имеют. Как и мысли, раз уж на то пошло. Браки по любви – удел немытых масс. Людей, рожденных следовать неблагодарным правилам общества. Ты не должен желать свою жену, Дэвон. Ее цель – обслуживать тебя, рожать детей и хорошо выглядеть. Мой тебе совет: прибереги свое вожделение для тех, от кого можешь избавиться. Так будет и умнее и правильнее. Правила простолюдинов не распространяются на представителей высшего общества.

Меня охватило такое острое желание впечатать его головой в стену, что начали подрагивать пальцы. Когда я продолжал молчать на протяжении нескольких минут, отец закатил глаза к потолку, будто из нас двоих именно я вел себя неадекватно.

– Думаешь, я хотел жениться на твоей матери?

– А что с мамой не так? Она красива и вполне мила.

– А что с ней так? – Отец достал сигару из коробки и закурил. – Если бы она перебирала ногами так же усердно, как чешет языком, то была бы в хорошей форме. Но она была частью договоренности. У нее деньги. У меня титул. У нас все получилось.