Мы всегда жили в замке

Shirley Jackson

WE HAVE ALWAYS LIVED IN THE CASTLE

© Shirley Jackson, 1962

© Перевод. Е. Елистратова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

1

Меня зовут Мэри-Кэтрин Блэквуд. Мне восемнадцать, и я живу с сестрой по имени Констанс. Я часто думала – будь удача хоть немного на моей стороне, я могла бы родиться оборотнем, ведь мои средние пальцы на руках одинаковой длины. Но приходится довольствоваться тем, что есть. Я не люблю мыться; и собак, и шум. Люблю свою сестру Констанс, Ричарда Плантагенета и бледную поганку, смертельно ядовитую Amanita phalloides. Всех прочих членов моей семьи давно нет в живых.

В последний раз, когда я бегло просматривала библиотечные книги на кухонной полке, срок их сдачи вышел пять с лишним месяцев назад. Интересно, какие книги бы я выбрала, зная, что это в последний раз, что именно этим книгам суждено остаться на нашей кухонной полке навсегда. Мы редко переставляли предметы; семейство Блэквуд никогда не отличалось склонностью к переменам. Нам вполне хватало мелких и малозначащих объектов вроде книг, цветов и ложек, куда важнее было ощущение незыблемости того, что было собственностью Блэквудов. Мы всегда возвращали предметы на их законное место. Мы подметали пол под столами, стульями, кроватями, стирали пыль с картин и ламп, выбивали ковры; но оставляли вещи там, где они были. Так, черепаховая шкатулка на туалетном столике моей матери никогда не сдвигалась больше, чем на долю дюйма. Блэквуды всегда жили в этом доме, неизменно соблюдая заведенный порядок вещей. Когда очередной Блэквуд приводил в дом жену, ее вещам отводилось строго определенное место, и таким образом дом полнился и обрастал новым имуществом, мало-помалу превращаясь в твердыню, способную противостоять целому миру.

Эти книги я принесла домой в последнюю пятницу апреля. Пятницы и вторники были тяжелыми днями, потому что мне приходилось выходить в деревню. Должен же был кто-то ходить в библиотеку и в продуктовый магазин. Констанс никогда не покидала пределов сада, а о дяде Джулиане не могло идти и речи. Следовательно, отнюдь не гордыня дважды в неделю влекла меня в деревню, а простая потребность в книгах и пище. Зато, возможно, именно гордыня понуждала меня заходить выпить кофе у Стеллы, прежде чем вернуться домой. Я говорила себе, что нужно сохранять достоинство, и заходила в кафе, хотя мне ужасно хотелось бежать домой. С другой стороны, я ведь знала, что Стелла увидит меня, проходящую мимо, и, наверное, решит, будто я не зашла, потому что струсила. А вот этого я решительно не могла допустить.

– Доброе утро, Мэри-Кэтрин, – всегда говорила Стелла, протирая стойку мокрой тряпкой. – Как дела?

– Спасибо, очень хорошо.

– А Констанс, как она?

– Спасибо, очень хорошо.

– А он-то как?

– Лучше не бывает. Черный кофе, прошу вас.

Если в кафе входил кто-нибудь еще и присаживался за стойку, я с напускной неторопливостью бросала свой кофе и уходила, кивнув на прощание Стелле.

– Всего хорошего, – машинально бросала она вслед, когда за мной закрывалась дверь.

Книги я выбирала очень тщательно. Разумеется, у нас дома тоже были книги; в кабинете отца книжные полки занимали целых две стены. Однако я любила сказки и книги по истории, а Констанс нравились книги о еде. Дядя Джулиан ни разу не брал книг в руки, но он любил смотреть, как читает Констанс. Вечерами, перебирая свои бумаги, он, бывало, то и дело поворачивал голову, чтобы взглянуть на Констанс, и удовлетворенно кивал.

– Что ты читаешь, дорогая? Отраднейшее из зрелищ: женщина с книгой!

– Моя книга называется «Искусство кулинарии», дядя Джулиан.

– Восхитительно.

Разумеется, в присутствии дяди Джулиана нам никогда не удавалось толком посидеть в тишине, но я не помню, чтобы мы с Констанс хоть раз открыли библиотечную книгу из тех, что стояли сейчас на нашей кухонной полке. Я отправилась в библиотеку в одно прекрасное апрельское утро. Сияло солнце, и все кругом обманчиво сулило скорую весну, столь неуместную в этой убогой деревне. Помню, как я стояла на крыльце библиотеки и прижимала к груди книги, улучив минуту, чтобы полюбоваться нежной зеленью ветвей на фоне неба. «Вот бы, однако, вернуться домой, шагая прямо по небу, а не по деревенской улице!» – в который раз думала я. Сойдя с библиотечного крыльца, я могла бы сразу перейти улицу и по той стороне дойти до продуктовой лавки, но это означало, что мне придется идти мимо универсального магазина и сидящих перед магазином мужчин. В нашей деревне мужчины всегда оставались молодыми и предавались сплетням, зато женщины быстро превращались в седых усталых старух, которым только и оставалось, что стоять в молчании и дожидаться, когда их мужчины поднимутся и пойдут домой. Я могла бы выйти из библиотеки и пойти по этой стороне улицы, пока не окажусь напротив продуктового, и уж тогда перейти; этот путь был куда лучше, однако он вел мимо почты и дома Рочестеров, а возле него высились горы ржавых жестянок, разбитых машин, пустых газовых баллонов, старых матрацев, унитазов и ванн, которые натащило домой и, как я сильно подозреваю, обожало семейство Харлер.

Дом Рочестеров был самым красивым зданием в деревне и некогда мог похвастать библиотечной комнатой, отделанной панелями каштанового дерева, бальным залом на третьем этаже и буйными кустами роз вдоль веранды; там родилась наша мать, и теперь дом по праву должен был бы принадлежать Констанс. Как всегда, я решила, что будет безопаснее пройти мимо почты и дома Рочестеров, пусть даже мне не хотелось видеть дом, где родилась наша мать. Эта сторона улицы по утрам обычно бывала безлюдной, поскольку находилась в тени. После продуктового магазина мне, чтобы попасть домой, в любом случае придется идти мимо универсального магазина. А проходить мимо него два раза – было для меня слишком тяжелым испытанием.

Сразу за пределами деревни, на Хилл-роуд, на Ривер-роуд и Олд-Маунтин, люди вроде Кларков или Каррингтонов выстроили себе новые красивые дома. Чтобы добраться до Хилл-роуд и Ривер-роуд, им приходилось проезжать деревню насквозь по главной улице, являющейся также главным шоссе штата. Однако дети Кларков и мальчики Каррингтонов ходили в частные школы; еда прибывала на кухни Хилл-роуд из других деревень и из города; корреспонденция доставлялась с деревенской почты на машине – по Ривер-роуд и вверх по Олд-Маунтин, хотя те, кто жил на Олд-Маунтин, отправляли свои письма в других деревнях, а жители Ривер-роуд и вовсе ездили стричься в город.

Но вот что меня всегда озадачивало. Люди, живущие в своих грязных убогих домишках вдоль главного шоссе или на окраине, на Крик-роуд, всегда улыбались, кивали и приветливо махали руками, когда мимо проезжал кто-нибудь из Кларков или Каррингтонов. Если Хелен Кларк заходила в продуктовую лавку Элберта – к примеру, чтобы купить банку томатного соуса или фунт кофе, по рассеянности забытые кухаркой, – все вокруг желали ей доброго утра и сообщали, что «сегодня погода заметно улучшилась». Дом Кларков был новее, чем дом Блэквудов, но уж никак не красивее. Наш отец привез в дом пианино – первое пианино, которое видели в городке. Каррингтоны владеют бумажной фабрикой, зато Блэквудам принадлежит вся земля между шоссе и рекой. Шепарды с Олд-Маунтин подарили нашей деревне ратушу с белыми стенами, остроконечной крышей, зеленой лужайкой и пушкой, установленной прямо у входа. Ходили было разговоры о том, что надо бы разделить деревню на районы, снести лачуги на Крик-роуд да отстроить заново – под стать красивой ратуше, – но в итоге никто не пошевелил и пальцем; может быть, они думали, что Блэквуды вдруг начнут ходить на собрания. В ратуше жители деревни получали лицензии на охоту и рыбалку, и раз в год Кларки, Каррингтоны и Шепарды посещали собрания, торжественно голосуя за то, чтобы смести с главной улицы свалку, которую натащили Харлеры, да убрать скамьи от универсального магазина. И каждый год прочие жители радостно хоронили это разумное начинание большинством голосов. От ратуши уходила налево Блэквуд-роуд – моя дорога домой. Она огибала большим кольцом землю Блэквудов, каждый дюйм которой был огорожен сетчатым забором, воздвигнутым еще моим отцом. Большой черный камень неподалеку от ратуши отмечал начало тропинки, и здесь я отпирала калитку, запирала ее за собой и шла через лес. Вот я и дома.

Жители деревни всегда нас ненавидели.

Я играла, отправляясь за покупками. Я представляла себе детские игры, где доска делилась на маленькие квадратики, и каждый игрок делал ход в соответствии с числом, выпавшем на игральном кубике. Игрока всегда подстерегали опасности вроде «пропустить один ход», или «отступить на четыре квадрата», или «вернуться в начало», а еще маленькие радости, например, «передвинуться вперед на три квадрата» или «бросить кубик еще раз». Библиотека была точкой старта, а черный камень желанной целью, до которой надо было добраться. Я должна была спуститься по одной стороне Мейн-стрит, пересечь ее и подняться по другой ее стороне, пока не поравняюсь с черным камнем, и это означало, что я выиграла. Сегодня я начала хорошо, с большим запасом энергии, по безлюдной стороне Мейн-стрит; возможно, день окажется хорошим – весенним утром случалось и везение, жаль, что нечасто. Если сегодня удача будет мне сопутствовать, позже я совершу маленькое жертвоприношение в виде какой-нибудь драгоценности – просто из благодарности.

Сделав глубокий вдох для храбрости, я отправилась в дорогу, не глядя по сторонам. Мне нужно было нести продуктовую сумку и библиотечные книги; я следила, как ступаю по земле, переставляя одну за другой ноги, обутые в старые коричневые туфли моей матери. Я чувствовала, что за мной наблюдает кто-то, сидя у окна почты – мы не получали почту, у нас не было телефона; шесть лет назад мы поняли, что ненавидим и то и другое; однако вынести этот мимолетный взгляд из окна мне было вполне по силам. За мной следила старая мисс Даттон, которая никогда не таращилась в открытую, как другие, а только подсматривала сквозь жалюзи или из-за края шторы. Я ни разу не поглядела на дом Рочестеров. Было невыносимо думать, что там родилась моя мать. Иногда я гадала, знает ли семейство Харлер, что живет в доме, который должен был принадлежать Констанс. Они не слышали, как я иду мимо, потому что в их дворе стоял вечный грохот сокрушаемого молотком старого металла. Возможно, Харлеры думали, будто нескончаемый шум отгонит демонов. Или, может быть, у них был такой особый музыкальный слух, что они находили приятным металлический лязг. Возможно, внутри дома Харлеров была та же свалка рухляди, что и снаружи, и Харлеры жили, сидя в старых ванных, и ели свой обед с щербатых тарелок, которые вместо стола ставили на остов древнего «Форда», гремя жестянками и перекликаясь утробными голосами. Перед обиталищем Харлеров тротуар всегда пересекала полоса грязи.

Далее следовало пересечь улицу («пропусти один ход»), чтобы очутиться прямо перед продуктовым магазином. На обочине дороги я всегда застывала в нерешительности, чувствуя себя беззащитной и выставленной напоказ, пока мимо летели машины. Почти весь транспорт, что двигался по Мейн-стрит, все эти грузовики и легковушки проезжали нашу деревню по шоссе насквозь, и водителям вряд ли приходило в голову смотреть на меня. Зато я легко распознавала местные машины – по быстрому, злобному взгляду из-за руля – и всегда гадала, что случилось бы, сойди я с обочины на проезжую часть. Может быть, мгновенный, почти неосознанный рывок машины в мою сторону? Просто для того, чтобы как следует напугать. Или увидеть, как я в ужасе отскакиваю? А затем смех, смех со всех сторон. Из-за шторы на почте, со стороны мужчин перед универмагом и женщин, выглядывающих из дверей продуктовой лавки. Вот злорадствовали бы они все, наблюдая, как Мэри-Кэтрин Блэквуд спасается из-под колес машины! Иногда я, чтобы перейти на ту сторону, проходила лишние пару или даже тройку поворотов только потому, что ловила момент, когда на дороге в обоих направлениях не будет машин.

На середине улицы я вышла из тени и очутилась на ярком слепящем апрельском солнце. К июлю асфальт от жары сделается мягким и мои ноги станут вязнуть в нем, отчего путь через дорогу станет еще опаснее («Мэри-Кэтрин Блэквуд попала под машину, пытаясь вытащить увязшую в асфальте ногу» – что означало бы «вернуться на старт»), а дома начнут казаться еще безобразнее. Все в городке было выдержано в едином духе, и стиль блюли очень строго; люди будто нуждались в уродстве и питались им. Казалось, что дома и магазины были понатыканы в пренебрежительной спешке, лишь бы дать кров убогим; а особняки Рочестеров или Блэквудов – и даже здание ратуши – были перенесены сюда по чистому недоразумению из какой-то далекой и прекрасной страны, где люди жили в согласии с красотой. А может быть, эти красивые дома были взяты в плен – в наказание Рочестерам или Блэквудам с их черными сердцами? – и гнили в городке, точно в тюрьме. Наверное, медленно пожирающая эти дома плесень была печатью безобразия своих обитателей. Магазины, выстроившиеся вдоль Мейн-стрит, были выкрашены в неизменный серый цвет. Их владельцы жили тут же, над магазинами, в строгом ряду квартир на вторых этажах, которые глядели на улицу столь же строгим рядом окон; бесцветные занавески придавали им безжизненный вид. Попадая в наш городок, любая яркая вещь быстро теряла свою душу. Этому упадку городок был обязан отнюдь не Блэквудам; просто такова была природа здешних жителей, и наша деревня оказалась для них просто идеальным местом.

Идя вдоль ряда магазинов, я всегда думала о плесени. О черной, как горелое дерево, плесени, которая мучительно пожирала дома изнутри, заставляя корчиться в муках. И мне не было жаль нашей деревни; так ей и надо.

Для продуктового магазина у меня был припасен список покупок. Его составляла Констанс, каждый вторник и четверг, перед тем, как я выходила из дому. Людей очень раздражал тот факт, что у нас всегда было полно денег, чтобы покупать все, что нам хотелось. Разумеется, мы давно забрали свои деньги из банка, и я знала, что они распускают слухи, будто деньги эти спрятаны в нашем доме. Как будто бы золотые монеты были свалены кучами на полу, а я, Констанс и дядя Джулиан сидим за крепко запертыми дверями все вечера напролет, забыв про библиотечные книги, и играемся с золотом, хватая монеты целыми пригоршнями, пропуская их между пальцами, пересчитывая и выстраивая столбиками, чтобы тут же рассыпать, глумясь и отпуская неприличные шутки. Думаю, в городке было немало завистливых душонок, алчущих наших золотых, да только они были трусами, и Блэквуды внушали им страх. Когда я доставала из сумки список покупок, я также доставала и кошелек, чтобы Элберт, бакалейщик, знал – деньги я принесла, поэтому он не мог отказаться меня обслуживать.

Не важно, сколько народу собиралось в продуктовой лавке – меня-то всегда обслуживали немедленно. Мистер Элберт или его бесцветная жадная супруга поспешно выбирались из того угла, где они прятались в своем магазине, чтобы продать мне все, что я хотела. Иногда, во время школьных каникул, если им помогал старший сын, они бежали на подмогу мальчишке – чтобы обслужить меня поскорее. А однажды какая-то маленькая девочка, явно чужая в городе, подошла ко мне слишком близко, и миссис Элберт оттолкнула ее так грубо, что девчонка вскрикнула, после чего последовала минута гробовой тишины; все, кто был в лавке, выжидали, пока миссис Элберт не наберет в грудь побольше воздуха и не задаст коронный вопрос – «что-нибудь еще?». Я всегда стояла неподвижно и прямо, как струна, когда ко мне приближались дети, потому что боялась их. Боялась, что они могут до меня дотронуться, и тогда их мамаши ринутся на меня, точно стая когтистых коршунов. Вот картина, которая всегда была в моем мозгу – птицы, клином бросающиеся с неба, атакующие, терзающие мою плоть острыми, как бритва, когтями. Сегодня мне нужно было купить для Констанс целую кучу всего, и я обрадовалась, когда увидела, что в магазине нет детей, да и женщин немного. Еще одна удача, подумала я, и сказала мистеру Элберту:

– Доброе утро.

Он кивнул в ответ; не мог же он совсем не поздороваться со мной, и все-таки женщины в магазине уставились во все глаза. Я повернулась к ним спиной; но чувствовала, что они застыли там, сзади, кто с консервной банкой, кто с полупустым пакетиком печенья или головкой салата в руках. Ждали, пока я не уйду, не растворюсь за дверью магазина, чтобы вновь заговорить да заняться, наконец, своими делами. Где-то там, сзади, была миссис Донелл; я заметила ее, когда заходила сюда. Интересно, подумала я – меня всегда занимал этот вопрос, – не пришла ли она нарочно, когда узнала, что я направляюсь в бакалею, потому что она всегда пыталась что-то сказать. Одна из тех немногих, кто норовил со мной заговаривать.

– Цыпленка для жарки, – сказала я мистеру Элберту, и его жадная жена открыла холодильник в дальнем углу магазина, вытащила цыпленка и стала заворачивать. – Ногу ягненка, не очень большую, – продолжала я. – В первых числах весны дядя Джулиан всегда требует жареную баранью ногу. – Зря я это сказала, конечно, зря. По магазину пронесся общий вздох, все равно, как если бы они закричали. Я могла бы заставить их разбежаться перепуганными кроликами – подумала я, – если бы сказала, чего хочу на самом деле. Но они все равно столпились бы снаружи, за витриной, и продолжили бы меня разглядывать.

– Лук, – вежливо сказала я мистеру Элберту. – Кофе, хлеб, муку. Грецкие орехи и сахар; сахар у нас почти весь вышел. – За моей спиной послышался тихий нервный смешок, и мистер Элберт бросил быстрый взгляд поверх моего плеча, а потом уставился на гору пакетов, которые успел собрать на прилавке. Через минуту миссис Элберт принесет заказанные мною курицу и мясо, уже завернутые в бумагу, и положит рядом со всем прочим. Поэтому я обернусь только когда буду готова покинуть магазин.

– Две кварты молока, – продолжала я, – полпинты сливок, фунт масла. – Харрисы перестали привозить нам молочные продукты шесть лет назад, и теперь мне приходилось носить масло и молоко из бакалеи.

– И дюжину яиц. – Констанс забыла включить яйца в список, но дома осталось всего два яйца.

– Коробку арахисового печенья, – закончила я; сегодня вечером дядя Джулиан будет болтать и рассыпать крошки над бумагами, а потом ляжет спать с липкими пальцами.

– И то правда, у Блэквудов всегда был отличный стол. – Это был голос миссис Донелл, она, похоже, стояла прямо у меня за спиной. Кто-то захихикал, кто-то зашипел «тише». Я ни разу не обернулась; достаточно уже было чувствовать, как они все столпились у меня за спиной. Не хватало еще смотреть в их плоские серые лица и ненавидящие глаза. Хоть бы вы все сдохли, подумала я. Жаль, нельзя сказать это вслух! Как говорила Констанс – «никогда не давай им понять, что ты их боишься. Если будешь обращать внимание, станет только хуже». Наверное, это правда, однако мне хотелось, чтобы они сдохли. Я была бы рада в одно прекрасное утро зайти в бакалею и увидеть, как все они, даже Элберты и дети, лежат на полу и умирают, корчась и крича от боли. А я бы бросилась к полкам, набивая сумку всем, что душе угодно, переступая через лежащие на полу тела. Может быть, еще и пнула бы миссис Донелл перед тем, как идти домой. Я не стыдилась подобных фантазий; жаль только, что они не сбудутся. «Это неправильно, что ты их ненавидишь, – говорила Констанс. – Ненависть лишь делает тебя слабее». Но я все равно их ненавидела и не понимала, зачем им вообще понадобилось существовать на свете.

Мистер Элберт собрал все мои покупки на прилавке и теперь ждал, глядя в пространство мимо меня.

– Это все на сегодня, – сообщила я.

Не взглянув на меня, он начал писать цены на листке бумаги, производя подсчет, потом сунул листок мне, чтобы я могла убедиться, что он меня не обсчитал. Я взяла за правило внимательно проверять счет, хотя мистер Элберт ни разу не ошибся; не в моих силах было сделать им гадость, но я старалась, как могла. Продуктовая сумка была забита доверху, еще одна стояла рядом; оставалось только дотащить их до дома, и никак иначе. Никто и никогда не предлагал мне помощь. Да я бы, разумеется, и не приняла ничьей помощи.

«Пропустить два хода». Библиотечные книги, да еще покупки – я шла медленно. Предстояло пройти по тротуару мимо универсального магазина и зайти в кафе к Стелле. Я остановилась в дверях продуктового, стараясь отыскать в себе хоть какую-нибудь спасительную мысль. За моей спиной началось движение, покашливание – они снова были готовы начать привычную болтовню, а в глубине магазина Элберты наверняка закатывали глаза к потолку от несказанного облегчения. Я сделала суровое лицо. Итак, сегодня я буду думать про то, как мы будем обедать в саду. Мои глаза были открыты как раз настолько, чтобы видеть, куда я иду – коричневые туфли моей матери на ногах, – но внутренним взором я видела, как накрываю стол зеленой скатертью, как несу желтые тарелки и белую миску с клубникой. Желтые тарелки, думала я, чувствуя, как мужчины провожают меня взглядами. Дядя Джулиан получит отличное яйцо всмятку, в которое покрошит жареный хлеб. И надо сказать Констанс, чтобы накинула шаль ему на плечи; в конце концов, самое начало весны. Не надо было смотреть, чтобы видеть, как они скалятся и жестикулируют; как было бы хорошо, если бы они все сдохли, а я прошла бы по их трупам. Они редко заговаривали непосредственно со мной, обращаясь все больше друг к другу. «Во-он одна из девчонок Блэквуд, – услышала я, как издевательски протянул один из них. – Одна из девчонок Блэквуд с фермы Блэквудов». «Беда с этими Блэквудами, – подхватил кто-то другой, достаточно громко, чтобы мне было слышно. – Беда с этими бедными девчушками». «Отличная там ферма, – говорили они. – Отличная земля. На такой земле можно здорово разбогатеть. Если у тебя в запасе сто лет и три головы и тебе без разницы, что выращивать, – тогда точно разбогатеешь. Да, эти Блэквуды не зря стерегут свою землю под надежным замком!» «Можно здорово разбогатеть». «Бедные девочки Блэквуд». «И никак не узнаешь, что там растет, на земле Блэквудов».

Я иду по их трупам, думала я. А теперь мы завтракаем в саду, и у дяди Джулиана шаль на плечах. Проходя здесь, я всегда держу сумки с покупками крепче; помню, как в одно ужасное утро выронила сумку. Яйца разбились, молоко пролилось, а я судорожно подбирала все, что было можно, под их вопли, твердя про себя, что не стану спасаться бегством. Запихивая кое-как в продуктовую сумку жестяные банки, коробки и рассыпавшийся сахар, я заклинала себя не убегать.

В тротуаре перед кафе Стеллы была трещина, точно указующий перст; эта трещина всегда тут была. Другие заметные ориентиры в городе были сделаны во времена, которые я уже помнила; например, отпечаток ладони Джона Харриса в бетонном основании ратуши или первые буквы имени сына Мюллеров на библиотечном крыльце; когда строили ратушу, я ходила в третий класс школы. Но трещина в тротуаре напротив заведения Стеллы была всегда, как всегда была и сама Стелла. Помню, как переезжала эту трещину на роликах и как старалась не наступать на нее, чтобы не рассердить маму, как неслась мимо на велосипеде и мои волосы развевались за спиной; в те времена жители городка еще не ненавидели нас в открытую, хотя отец говорил, что они все нищеброды. Мама однажды сказала, что видела эту трещину, когда девочкой жила в Рочестер-хаус, поэтому трещина наверняка была и в те дни, когда мать вышла замуж за отца и переехала жить на ферму Блэквудов. А я думаю, что трещина эта, как указующий перст, уже торчала на своем месте, когда городок только строился – из серой, побитой погодой древесины, и уродливые люди со злыми лицами были перенесены сюда из каких-то невообразимых далей и засунуты в эти серые дома – живите!

Стелла купила кофеварку и установила мраморную стойку – на деньги по страховке после смерти мужа; но в остальном, насколько я помню, заведение оставалось таким, каким было всегда. Бывало, мы с Констанс забегали сюда после школы, чтобы потратить несколько центов, и каждый день покупали газету – отнести домой для отца, который читал ее по вечерам. С некоторых пор мы больше не покупаем газет, но Стелла по-прежнему продает их, вместе с журналами, грошовыми леденцами и серыми открытками с изображением городской ратуши.

– Доброе утро, Мэри-Кэтрин, – сказала Стелла, когда я села за стойку, поставив на пол сумки с покупками. Иногда, мечтая о том, чтобы все жители городка взяли да умерли, я думала, что могла бы пощадить Стеллу, потому что она единственная умудрялась сохранить хоть какое-то подобие цвета. Стелла была округлая и розовая и, надевая яркое платье в цветочек, некоторое время оставалась яркой, прежде чем слиться с грязно-серым окружением. – Как дела сегодня? – спросила она.

– Очень хорошо, спасибо.

– А Констанс Блэквуд, как у нее дела?