- -
- 100%
- +
Грегор стоял там же, где и оставался. Прислонившись к скале, скрестив руки на груди. Его поза собранная, как у хищника перед прыжком. Его глаза, широко открытые, прикованные ко мне. В них не было ни насмешки, ни холодной оценки. Было потрясение. И что-то ещё. Что-то жадное, тёмное, горячее. Око подсказало… влечение. Он хотел владеть мною.
Мы молча смотрели друг на друга через несколько шагов пространства, наполненного мерцанием пещеры и тихим гулом отзвучавшей мощи.
Грегор оттолкнулся от стены и медленно, не сводя с меня глаз, подошёл. Его шаги были бесшумными. Он остановился вплотную. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом опустился вниз, путешествуя по светящимся узорам. Он дышал ровно, но я видела, как напряжены мышцы его шеи, как сжаты кулаки.
Потом он поднял руку. Его пальцы, длинные и уверенные, коснулись моего плеча. Провели по одному из узоров. От плеча — к ключице. Потом вниз, едва касаясь, скользя по коже над самым ребром. Его прикосновение ощущалось тёплым, почти горячим на моей холодной, чувствительной коже. Оно обжигало. Но не больно. Иначе.
От его пальцев побежали мурашки. Всё моё тело, и без того наэлектризованное пережитым, отозвалось на это прикосновение глухой, тёплой волной. Я почувствовала, как напряглись и налились тяжестью соски, как между бёдер возникла странная, пульсирующая пустота, требующая заполнения. Я задержала дыхание.
Он это увидел. Увидел, как дрогнули мои ресницы, как выпрямилась спина. Уголок его рта дрогнул. Не в усмешке. В чём-то более напряжённом. Ректор был рад, что его прикосновения вызвали такую реакцию.
Не говоря ни слова, он наклонился и поднял с камня мою грубую рубаху. Ткань в его руках казалась жалкой, ничтожной тряпкой. Встряхнул её и… не стал одевать сразу.
Грегор обошёл меня, и я почувствовала, как ткань скользит по моей спине. Грубый лён прошёлся по коже, и это было невыносимо чувственно. Затем он накинул рубаху мне на плечи спереди. Ткань, всё ещё хранящая тепло его рук, упала на мои груди, и её шершавая поверхность прошлась прямо по возбуждённым, сверхчувствительным соскам.
Я не сдержалась. Из моих губ вырвался короткий, сдавленный стон. Тихий, хриплый, полный непроизвольного удовольствия.
Звук повис в воздухе. Грегор замер.
Всё произошло очень быстро.
Одна его рука вцепилась мне в волосы у затылка, резко откинув голову назад. Другая обхватила талию и притянула меня к нему с такой силой, что наши тела столкнулись. Я почувствовала жёсткие мышцы его торса, твёрдость бёдер. И кое-что ещё… твёрдое, горячее, упирающееся мне в низ живота.
Его губы обрушились на мои.
Это было завоевание. Грубое, безжалостное, лишающее воли. Его губы раздвинули мои, его язык немедленно проник внутрь, властный, требовательный. Он не просил. Он брал. Вкус его был как будто металлическим, с оттенком чего-то тёмного и пряного — магия и власть. Я попыталась сопротивляться, оттолкнуть его, но он лишь сильнее вжал меня в себя, а его язык продолжал своё наступление, исследуя, завоёвывая, пробуждая во мне ответную бурю.
И я… ответила. Не сразу. Но когда волна тёмного, сладкого возбуждения накрыла с головой, я перестала бороться. Мои губы разомкнулись, мой язык встретил его. Я впилась пальцами в его одежду на плечах, чувствуя под тканью стальные мускулы. Всё моё тело пришло в движение, прижимаясь к нему, ища точку трения, облегчения.
Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха.
— Ты… чёртова дикарка… — прошипел он хрипло, и в его голосе не было ни капли прежнего холодного превосходства. Там была чистая, неконтролируемая страсть. — Смотри, что ты со мной делаешь…
Его губы обрушились на мою шею, жадно, без церемоний. Он кусал и сосал кожу, оставляя отметины, которые, я знала, будут синими завтра. Его рука соскользнула с моей талии, скользнула под свободную рубаху, и его ладонь, шершавая и горячая, легла мне на голую спину, прижимая ещё ближе.
Я закинула голову назад, позволив ему делать что угодно, и мои собственные руки потянулись к его голове, вцепились в серебряные волосы, выдернув их из хвоста. Они рассыпались по его плечам шелковистым водопадом.
Он оторвался, его глаза горели в полумраке, как у волка.
— Ты справилась, — прошептал он, и его губы снова коснулись моих, но теперь мягче, почти с нежностью, которая была страшнее любой грубости. — Ты не просто справилась. Ты взорвала все мои прогнозы. Закалённый Дух… Восемнадцать лет… Боги.
Он снова поцеловал меня, глубоко, властно, и я ответила с той же силой.
— Я предупреждал, — он говорил, прерываясь, чтобы целовать уголки моих губ, щёки, веки. — Не позволяй мне заинтересоваться тобой. Но ты… ты просто не могла иначе, да?
Он отстранился, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд пылал, но в нём уже появилась привычная острая, аналитическая искра. Смесь страсти и расчёта была головокружительной.
— Идём, — сказал он, и голос его снова приобрёл твёрдость, хотя дыхание всё ещё сбивалось. — Я хочу видеть их лица. Хочу видеть, как у них почва уходит из-под ног.
Я только кивнула, говорить пока не могла — видимо, сорвала горло от крика. Поэтому пока пусть поухаживают за мной.
Он резко, почти грубо, поправил на мне рубаху, скрыв светящиеся узоры, но не скрыв их сияния, которое пробивалось сквозь грубую ткань. Потом взял меня за руку — не как наставник ведёт ученика, а как мужчина, заявляющий право. Его пальцы сцепились с моими, железной хваткой.
Мы пошли к выходу из пещеры. Моё тело пело, гудело от переполняющей его силы и от неудовлетворённого возбуждения, которое оставил он. Каждый шаг отдавался эхом в наполненной энергией пустоте внутри меня.
Каменная плита перед тоннелем отъехала сама собой, едва мы приблизились.
И мы вышли.
В преддверии Святыни, в тусклом свете факелов, стоял не только Патриарх Каэл.
Там стоял весь Совет Старейшин. Все те холодные, надменные лица, что смотрели на меня за ужином с презрением. Они выстроились полукругом, в полном парадном облачении, словно ожидая… не знаю чего. Возможно, услышать о моей гибели. Или увидеть сломленную, едва живую тварь, которую можно будет выбросить.
А они увидели совершенно другое.
Я вышла, за руку с Грегором. Босая. В грубой, промокшей рубахе. С мокрыми, спутанными волосами. Но с кожей, что светилась изнутри голубоватым светом, пробивающимся сквозь ткань. И с глазами, в которых горел уже не страх дикарки, а холодный, ясный огонь только что обретённой мощи.
Наступила абсолютная, гробовая тишина. Даже шорох одежд замер.
Я посмотрела на них своим новым, обострённым Оком Истины.
Их ауры, обычно такие ровные, холодные, сплетённые из высокомерия и цинизма, бушевали. Они трепетали, рвались, искрились шоками разных цветов: яркие вспышки недоверия, клубящиеся чёрные тучи страха, зелёные змейки зависти. И сквозь всего этого — тусклые, но яростные искры надежды, которые они тут же пытались задавить.
Самое древнее чучело в совете, тот самый, что смотрел на меня, как на насекомое, сделал шаг вперёд. Его костлявое лицо было искажено такой внутренней борьбой, что казалось, вот-вот лопнет кожа. Он посмотрел на мои светящиеся руки, на узоры, угадывающиеся под тканью на груди. Посмотрел в мои глаза.
И его старые, высохшие колени, скрипя, подогнулись.
Он рухнул передо мной на одно колено, склонив седую голову. Ритуал почтения, который оказывают только Главе Дома… или его прямому, признанному силой Наследнику.
Как по волшебству, за ним, словно подкошенные, последовали другие. Один. Второй. Третий. Скрип суставов, шелест тканей. Полумрак зала наполнился сгорбленными спинами в дорогих одеждах. Они не смотрели на меня. Они не смели.
В их опущенных головах, в дрожащих руках я видела всё ту же гремучую смесь: ужас, что они прозевали рождение новой силы. Зависть, что это не они. И ту самую, дикую, запретную надежду — а вдруг эта сила, эта девчонка из пустоши… сможет изменить что-то? Сможет принести победу? Сможет… возвысить их?
Остались стоять только двое. Патриарх Каэл. И Грегор, который так и не отпустил мою руку.
Каэл стоял неподвижно, как скала. Но его лицо… его лицо было полем битвы. Глаза, обычно столь холодные и расчётливые, метали молнии. В них читалось всё: гнев от того, что планы пошли наперекосяк, шок от масштаба произошедшего, страх перед непредсказуемым фактором… и глубокая, личная, жгучая боль. Боль человека, который только что увидел, как тень его преемника накрыла его самого, ещё живого.
Он смотрел на меня долго. Потом медленно, с невероятным, почти физическим усилием, опустил голову. Не поклонился. Но склонил её в глубоком, почтительном кивке, которого удостаивались только равные. Этот жест стоил ему больше, чем крик или приказ.
— Наследница, — произнёс он. И это слово — тихое, хриплое, наполненное горечью и признанием — повисло в воздухе, как приговор всему старому порядку. — Сила крови признала тебя. Отныне твоё слово в стенах Чёрного Пика имеет вес, равный моему. Пока… ты его удержишь.
Это был новый вызов. Условие. «Удержишь силу — будешь править. Потеряешь — умрёшь».
Я не ответила. Просто кивнула, чувствуя, как холодная уверенность, рождённая в озере, наполняет каждую клетку. Это было знанием своей цены.
И тогда раздался голос Грегора. Он отпустил мою руку и сделал шаг вперёд, встав между мной и склонившимися старцами, будто представляя меня этому миру. Его голос, обычно такой ровный и насмешливый, звучал громко, чётко, с непривычной, почти торжественной резкостью.
— Закалённый Дух. Восемнадцать лет от роду. Минуя Кипящую Кровь, — он перечислял, и каждое слово било по залу, как молот. — Сила приняла её как равную. Как ту, что может нести не только наследие, но и свою волю.
Он повернулся ко мне, и в его глазах пылал тот самый азарт, что я видела в пещере. Смесь триумфа, голода и безудержного интереса.
— Учебный план для обычных учеников, — заявил он, глядя прямо на Патриарха, но говоря для всех, — можно сжечь. Небесная Академия ждала ученицу из рода Скорвиус. Она получит Наследницу. И я, как её наставник и Ректор, ручаюсь… игра только начинается.
Последние слова он произнёс, глядя прямо на меня. И в них было не обещание защиты. Было обещание бури. Он жаждал посмотреть, что я начну, как буду ломать их устои, как заставлю этот чёрствый, холодный мир трепетать.
Я стояла перед ними. Босая, в мокрой рубахе, с волосами, спутанными его пальцами, с губами, запекшимися от его поцелуев, и с кожей, что светилась изнутри печатью новой силы. Внутри не было ликования. Не было гордости.
Был только холод. Тот самый, что родился в пустыне, когда Алтейр угрожал моей семье. Тот, что закалился в чёрной воде, когда я смотрела в глаза своим самым страшным кошмарам. И тот, что теперь кристаллизовался здесь, в этом зале, перед склонёнными врагами и ненадёжными союзниками.
Они думали, что привели в свой дом дикое животное, чтобы посадить его на цепь.
Они ошибались.
Они разбудили Наследницу. И теперь им, всем им, предстояло с этим жить.
Или умереть.
Глава 3
Моё заявление, поданное от имени Клана Скорвиус в Нефритовую Академию Вечного Совершенства, зависло в воздухе, словно пёрышко на лезвии бритвы. Официальная причина гласила: «Уточнение статуса абитуриента ввиду исключительных обстоятельств пробуждения крови». На деле же мой скачок до «Закалённого Духа» за одни сутки разорвал все установленные протоколы. Меня нельзя было определить в общий поток к «суетливым щенкам», как с холодным презрением выразился Грегор. Мне предстояло пройти особый, закрытый испытательный цикл для избранных — «Круг Пробуждённых». Но его начало отодвинулось на три недели.
Двадцать один день. Именно столько времени было у меня, чтобы из дикарки, свалившейся с небес, превратиться в ту, кто сумеет не просто выжить в этом Круге, но и войти в него, как госпожа в свои владения. И начинать нужно было с самого фундамента. С территории.
Мои покои в восточном крыле, при всей своей золочёной роскоши, кишели змеями. Не настоящими, разумеется. Людьми-змеями. Их шёпот за спиной, взгляды, скользящие по моим вещам, когда они полагали, что я не вижу, их ауры, переполненные либо леденящим страхом перед Главой, либо скользкой, готовой к предательству жадностью. Жить в такой атмосфере означало никогда не высыпаться, никогда не расслабляться, всегда чувствовать на коже холодок чужих глаз.
Я объявила полную инвентаризацию своего штата. Две горничные, чьё рвение услужить граничило с навязчивостью, а мысли кишели сплетнями для кухонной прислуги, получили «повышение». Одну определили сопровождать караван с редкостями в дальнее поместье Скорвиус. Другую — в помощницы к древней, глухой как пень, но до фанатизма щепетильной хранительнице фамильного фарфора. Долгий путь и вечная пыль стали их уделом.
Их места заняли три женщины, отобранные по тщательнейшему наблюдению.
Первая — Илла. Молчаливая, лет тридцати, с руками, покрытыми паутиной тончайших шрамов — следы работы с ядовитыми травами и летучими реактивами. Бывшая помощница кланового алхимика, попавшая в опалу за «излишнюю самостоятельность суждений». Её аура цвета старого серебра — спокойная, точная, абсолютно лишённая суеты. Она стала моей личной горничной, ответственной за гардероб и… за проверку всего, что могло нести скрытую угрозу. Её молчание было красноречивее любых клятв.
Вторая — Вейра. Пожилая, с лицом, подобным смятому пергаменту, и глазами, видевшими, пожалуй, самих основателей Клана. Бывшая ключница, знавшая каждый потайной ход, каждую забытую комнату и все скелеты в фамильных шкафах за последние семьдесят лет. Её списали «на покой», сочтя старомодной. Для меня же она стала неоценимым советником и хранителем кладовой знаний. Её аура пахла старыми книгами, сухими травами и несгибаемой верностью в наследие.
Третья — Натали. Холодная, наблюдательная, с бесстрастным лицом фарфоровой куклы и острым умом стратега. Вейра шепнула, что Натали служила покойной леди Селине, троюродной тётке, и была её глазами и ушами в высшем свете. После смерти госпожи «опекун» Каэл попытался прибрать её к рукам, но Натали, проявив чудеса дипломатической изворотливости, сумела сохранить шаткий нейтралитет. Я пригласила её на беседу.
— Вы знаете этот гадюшник лучше, чем кто-либо, — начала я, не предлагая ей сесть. Она стояла, идеально прямая, её взгляд был пуст и в то же время невероятно внимателен. — Мне нужен проводник. В мир, где всё решают намёки, показной блеск и клинки в спину. Я предлагаю вам должность моей личной компаньонки и распорядительницы. А также… мою защиту от любых посягательств. Включая Патриарха.
Она не бросилась клясться в вечной преданности. Лишь ответила, медленно, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах:
— Вы вступаете на опасный путь, Наследница. Патриарх по-прежнему считает вас своей находкой и, следовательно, своей собственностью. Защищать меня от него — значит открыто бросить ему вызов.
— Он уже получил свой вызов у вод Чёрного Озера, — парировала я, чувствуя, как холодная уверенность, рождённая там, наполняет голос. — Теперь дело за малым — показать, что я не намерена отступать ни на шаг. Вы со мной?
Натали опустила голову ровно настолько, чтобы это выглядело как знак согласия, но не как поклон подчинённой. В уголке её губ дрогнула едва уловимая тень уважения.
— Мне… смертельно интересно увидеть, как далеко вы зайдёте. Да, Наследница. Я с вами.
Так за неделю мои покои преобразились из золочёной клетки с чужими глазами в тихую, неприступную крепость. Теперь, когда я могла дышать полной грудью, не оглядываясь через плечо, пришло время подумать об оружии.
Именно Вейра, принеся вечерний чай, обронила как бы невзначай:
— На базаре Шепчущих Теней, в нижнем кольце, болтают, будто завтра в «Нефритовой Чаше» выставят нечто… леденящее душу. Парные клинки. Шепчут, они поют, когда рядом истинная сила. Название красивое — «Песнь Полуночи». Не пожелаете взглянуть, Наследница?
Я встретилась с ней взглядом, и в её старческих, мудрых глазах читалось понимание.
— Благодарю, Вейра. Я посмотрю.
Вечером Натали помогала мне облачиться в платье, которое мы с Иллой подготовили специально для этого выхода. Оно было сшито из плотного бархата цвета грозовой ночи — тёмно-синего, почти чёрного, но при свете факелов отливающего глубоким сапфиром. Крой подчёркивал каждую линию тела, оставаясь строгим и сдержанным, с длинными рукавами и высоким, почти закрывающим горло воротником. Открывающей взгляду только декольте в пиковой форме. Это был наряд женщины, знающей себе цену. На лицо я набросила полупрозрачную вуаль, скрывающую нижнюю часть лица.
Когда тени от Чёрного Пика сплелись в единую чёрную пелену, мы с Натали покинули крепость через потайную калитку, известную лишь прислуге. Нас ждала закрытая, лишённая каких-либо гербов карета с глухими, матовыми стёклами.
Путь в нижнее кольцо стал путешествием в иную вселенную. Сначала нас несли по широким, залитым магическим сиянием проспектам, где воздух был стерильным и пах озоном и холодным камнем. Затем улицы сузились, воздух загустел, пропитавшись ароматами жареной утки, человеческого пота, дешёвых благовоний и отхожих канав. Кричащие вывески ремесленников сменились тусклыми, мигающими символами таверн и контор сомнительного свойства. Наконец, карета свернула в узкий, тёмный, как горло, переулок и остановилась перед ничем не примечательной дверью из тёмного дерева. Над ней тускло мерцал маленький нефритовый фонарь в форме чаши.
— «Нефритовая Чаша», — коротко бросила Натали, выходя первой. — Помните: здесь ценят две вещи — силу, которой ты обладаешь, и смелость эту силу продемонстрировать. Не пяльтесь открыто. Но и не опускайте глаз в пол. Вы здесь не товар. Вы — покупательница. Ведите себя соответственно.
Дверь открыл безмолвный слуга в маске, изображающей улыбающуюся пустоту. За ним зиял узкий, слабо освещённый коридор, ведущий вниз, в самое чрево здания. Воздух здесь уже был иным — тёплым, влажным, густым, как сироп, от смеси дорогого ладана, табачного дыма, терпких духов, выдержанного вина и чего-то сладкого, дурманящего, возбуждающего кровь. Доносился приглушённый, будто из-под воды, смех, звон хрусталя, томная, ритмичная музыка незнакомого инструмента.
Мы зашли в главный зал. И вот тут дыхание перехватило у меня по-настоящему.
Пространство погрузилось в полумрак, нарушаемый лишь призрачным свечением разноцветных магических сфер, парящих под кессонным потолком, и тусклым, интимным светом от светящихся жидкостей в бокалах. Вместо стульев — низкие диваны, груды шёлковых подушек, широкие лежанки, застеленные мехами невиданных зверей. Тела на них переплетались в медленных, чувственных танцах, велись тихие, доверительные беседы, совершались откровенные ласки, на которые никто не обращал внимания. Воздух вибрировал от низкого гула голосов, сдавленных смешков, интимного шёпота и этой странной, гипнотизирующей музыки. Это был храм утончённого разврата и безмолвных сделок.
Натали провела меня в ложе на втором ярусе, с хорошим обзором зала, но без вычурных украшений, отгороженную от общего пространства ширмой из резного тёмного бамбука.
— Здесь можно наблюдать, не привлекая сразу всех взглядов, — прошептала она, усаживаясь на циновку. — Смотрите. Запоминайте.
Я впилась глазами в этот омут порока и власти. Почти сразу мой взгляд, отточенный Оком и новым чутьём, выхватил из полумрака две ауры, мимо которых было невозможно пройти.
В самом центре зала, на самом обширном и низком ложе под полупрозрачным балдахином из золотой парчи, полулежал мужчина. Его внешность нельзя было назвать просто красивой — это была опасная, доведённая до совершенства утончённость. Он был облачён в нечто среднее между роскошным халатом и домашним одеянием из тёмно-бордового шёлка, которое лишь подчёркивало его непринуждённую, хищную грацию. Волосы цвета тёмного мёда рассыпались по плечам шелковистыми волнами. Одной рукой он с ленивой нежностью обнимал за талию хрупкого юношу с опущенными ресницами, другой — медленно вращал в длинных пальцах пустой хрустальный бокал. Его лицо, отмеченное усталой, всепонимающей красотой, было обращено к залу, а глаза цвета старого янтаря скользили по толпе с выражением мягкой, почти милосердной скуки коллекционера, пересмотревшего все свои сокровища.
— Кто… это? — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегает холодок, смешанный с необъяснимым любопытством.
Его аура была сложным коктейлем. Тёплой, обволакивающей, как дорогое вино, но в самой её сердцевине пульсировал холодный, безошибочный расчёт ценителя, оценивающего новый, потенциальный экспонат. От него исходила почти физическая волна спокойной, не подвергаемой сомнению власти, облечённой в бархат чувственности.
— Шепчут, это сам хозяин «Чаши», — так же тихо ответила Натали, наклоняясь так, что её губы почти касались моего уха. — Клан Игнис. Но не правящая ветвь. Младший брат главы. Лорд Кэлен. Говорят, у него… специфические вкусы. Он коллекционирует редкие артефакты и столь же редкие переживания. С ним — как со спящим драконом: прекрасен, смертельно опасен, и разбудить его — значит либо обрести могущественного покровителя, либо бесследно сгинуть. Его влияние раскинулось паутиной по всему континенту. Если что-то где-то продаётся, крадётся или находится — он узнает первым. Он покупает вещи, истории, судьбы. А ещё… он ценит красоту во всех её формах. Без различий. Его внимание — это и величайшая лесть, и смертельный приговор. Если он заинтересуется вами… готовьтесь быть разобранной по частям, изученной до последней мысли и, возможно, помещённой на самую красивую полку в его коллекции.
А в дальнем, самом тёмном углу, на ложе, залитом багровым светом от единственного кроваво-красного фонаря, восседал другой. Он не лежал. Он сидел, как император на троне. Широкоплечий, могуче сложенный, в чёрном камзоле, больше напоминающем лёгкие походные доспехи. Чёрные волосы, туго стянутые в хвост, обнажали высокий лоб и резкое, волевое лицо, искажённое гримасой глубочайшего, всепоглощающего пресыщения. На его коленях, неподвижная и безвольная, сидела девушка в воздушном, полупрозрачном одеянии. Его крупная, сильная рука, украшенная массивными перстнями, лежала у неё на шее, большой палец время от времени проводил по линии челюсти с рассеянной жестокостью. Это была демонстрация власти. Его глаза, серые и холодные, как зимнее море, метались по залу, выискивая хоть искру, хоть что-то, способное разжечь в нём угасший интерес. Если Кэлен Игнис был утончённым гедонистом, то этот — олицетворял грубую, первобытную силу, облачённую в дорогие ткани.
— А этот? — спросила я, ощутив странное сжатие внизу живота — не страх, а нечто острое, щекочущее нервы, смутное предвкушение.
Его аура, тяжёлая и липкая, как сырая нефть, расползалась вокруг, давя и требуя немого поклонения. Он смотрел на мир глазами хищника, для которого охота давно потеряла вкус, но инстинкт всё ещё велит рвать и метать.
Натали слегка, но ощутимо сжала моё запястье под столом — предостерегающий знак.
— Раин Вердиго. Наследник клана Огня. О нём ходят мрачные легенды. Говорят, ему наскучило абсолютно всё: власть, богатство, люди. Он ищет того, кто заставит его что-либо почувствовать. Гнев, боль, азарт… Ему безразлично. Он уже сломал немало тех, кто пытался его разжечь. Ломает быстро и без сожалений, если они оказываются слишком хрупкими. Его внимание — это отсроченная казнь. Его опасность в полном отсутствии правил. Единственное правило — его собственная, мгновенная прихоть.
Я наблюдала за этими двумя мужчинами — утончённым ценителем и грубым властителем — и понимала, что очутилась не просто на чёрном рынке, а в самом логове высших хищников этого мира. И моей задачей было сделать так, чтобы они меня не заметили. По крайней мере, пока.
Музыка внезапно сменила ритм, став более тяжёлой, настойчивой, похожей на биение огромного, разгорячённого сердца. Гул голосов стих, смешки оборвались на полуслове. В центр зала, на низкий подиум из чёрного мрамора, вышел аукционист. Молодой мужчина, гибкий, как лоза, с лицом, припудренным серебряной пылью, и глазами — пустыми, холодными зеркалами. Его голос, когда он заговорил, был сладким, гипнотизирующим шёпотом, проникающим в самое сознание.
— Дамы и господа… и те, кто стоит выше столь простых титулов, — он обвёл зал медленным, всевидящим взглядом, и его губы растянулись в улыбке, лишённой малейшего тепла. — «Чаша» предлагает вам сегодня не просто товар. Она предлагает… впечатления. Начнём с малого… чтобы разжечь ваш интерес.
Лоты сменяли друг друга, как картины в спектакле. Первыми вывели юношу и девушку в тонких, позолоченных цепях, с глазами, начисто лишёнными какой-либо мысли. Их продавали как пару рабов, «обученных высшему искусству безмолвного услужения». Какой-то пожилой торговец из среднего кольца, с мутным, болезненным блеском в глазах, вступил в короткий торг с толстым магом в птичьей маске и выиграл, заплатив сумму, от которой у меня сжалось сердце. Кэлен Игнис лишь наблюдал за этим с лёгкой, отстранённой улыбкой, будто оценивая игру актёров в поставленном им же спектакле.