- -
- 100%
- +
Глава 4
Оставшиеся дни до приглашения в Академию пролетели незаметно. По наводке мудрой Вейры я отыскала заброшенную оранжерею, куда десятилетиями не ступала нога человека. Теперь там пахло не тлением, а свежей сосной, раскалённым металлом и озоновой свежестью малых заклинаний — моя личная лаборатория. Илла помогла достать котлы и редкие реагенты, руки покрылись сеткой мелких ожогов и ссадин (и парочкой подозрительных зелёных пятен — кажется, от выпаривания яда многоножки, но я старалась об этом не думать). Я варила не просто пилюли — я варила моё спасение. Каждая чёртова пилюля «Ясности Ума» была маленькой победой над собственной никчёмностью.
Ночами же спускалась в пустующие цокольные залы, где эхо гуляло по каменным сводам, как призраки былых сражений (или как очень недовольные привидения, которым не нравится, что какая-то рыжая дура шумит посреди ночи). Моими единственными учителями стали «Песнь Полуночи». Я брала их по очереди, чувствуя, как непослушные пальцы ищут хват, как тело, привыкшее к свободе пустыни, отказывается двигаться с нужной, смертоносной грацией. Падала. Царапала стены лезвиями, высекая снопы искр. Ругалась сквозь стиснутые зубы словами, от которых покраснел бы даже бывалый погонщик верблюдов (а он, заявляю ответственно, слыхал всякое). Но постепенно, капля за каплей пота и упрямства, я стала чувствовать их баланс, их скрытый голод. Позволила их ледяному зову течь по своим жилам, направляя каждое движение, каждый поворот запястья. Они уже не были просто железом в руках — они становились осязаемым продолжением моего гнева, моей точности, моей молчаливой угрозы. Я училась не фехтовать, а танцевать со смертью в обнимку, и мои молчаливые партнёры понемногу начали поддаваться, признавая во мне свою хозяйку.
Ректора Грегора я избегала как чумы. Потому что в моём сознании мы уже были женаты, нарожали кучу детей и посадили сад во внутреннем дворе. А в реальности мы только поцеловались, и я точно знала: ещё чуть-чуть — и я затащу его в какой-нибудь тёмный угол и совершу все мыслимые и немыслимые преступления против его ректорской непорочности. Я пока не знала, как себя вести с ним. Его тяжёлый, сканирующий, аналитический взгляд я ощущала на своей спине даже сквозь толщину стен. И от этого взгляда у меня внутри всё переворачивалось. И тянуло. И хотелось сделать какую-нибудь глупость. Например, подойти и ляпнуть: «Так, ректор, или ты меня сейчас целуешь, или я иду спать с твоим портретом». Хорошо, что у меня ещё оставались остатки самосохранения.
В назначенное утро на моём столе, рядом с лёгким завтраком из фруктов и орехов, лежал конверт. Кусок плотного, почти кожистого пергамента, испещрённый сложной печатью из расплавленного серебра и нефрита — эмблемой Небесной Академии Вечного Совершенства. Внутри — холодный, безличный приказ. Краткий, как удар кинжала.
«Абитуриенту Эрике Скорвиус. Явиться к Вратам Рассвета для прохождения вступительных испытаний (Круг Пробуждённых). Опоздание равносильно отказу. Неудача равносильна изгнанию. Время: в 12 часов дня. Дата: сегодня.»
Сердце ёкнуло, застучав где-то в самом горле. Глоток чая не смыл комок. Игра, ради которой меня сюда привезли, начиналась по-настоящему. Я посмотрела на своё отражение в медном подносе. Рыжая, лохматая, с зелёными глазищами.
«Ну, Эрика, — сказала я себе, — или ты сейчас идёшь и рвёшь всех, или завтра кто-то вернётся в пустошь и твоей семье не поздоровится. Выбор очевиден».
Быстро перекусив и собравшись, я вышла во двор Чёрного Пика.
У ворот стояла карета. Тёмное дерево, серебряная отделка, на дверцах герб: ключ, обвитый змеёй. Возница — пожилой мужчина в сером — при моём приближении выпрямился, снял шапку и коротко поклонился.
— Наследница, — сказал он глуховато, но с той ровной, отработанной почтительностью, которая не требует ни подобострастия, ни лишних слов. — Карета подана. Прикажете ехать?
— Доброго утра! В Академию, пожалуйста, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем колотилось сердце.
Он кивнул, открыл дверцу и замер, пропуская меня внутрь.
Стоило только сесть в карету, как колёса застучали по камню. Внутри пахло старой кожей и чуть-чуть — сандалом. Я откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза. За окном мерно проплывали серые стены внутреннего двора, арка ворот, полосатые тени от решёток.
Карета качнулась, сворачивая на подъем.
Я смотрела в окно.
За ним проплывали сады Фениксов — белые облака цветущих деревьев, подёрнутые утренней дымкой. Бронзовые крыши Игнис. Туманные, почти бесплотные шпили Унделайн — казалось, тронь их пальцем, и они растворятся в воздухе.
Город уже вовсю проснулся. Где-то внизу, в Нижнем кольце, уже дымили пекарни, торговцы разворачивали лавки, носильщики тащили тюки с товаром. Отсюда, сверху, всё это казалось муравейником — далёким, чужим, не имеющим ко мне отношения.
А мы поднимались всё выше.
Карета свернула на длинный, пологий мост, что тянулся от последнего яруса верхнего кольца в пустоту. По сторонам — только облака, белые, плотные, как взбитые сливки. Впереди — серая дымка, сквозь которую уже угадывались очертания.
А потом дымка расступилась.
И я забыла, как дышать.
Академия вырастала из облаков, ярус за ярусом, словно гигантский цветок лотоса, раскрывший лепестки навстречу небу. Белый камень, почти светящийся в лучах рассвета, пронизанный тончайшими прожилками зелёного нефрита. Пагоды с изогнутыми крышами, крытыми синей глазурью, — одна выше другой, уходящие в самое небо. Между ними — парящие мосты, такие лёгкие, что казались нарисованными тушью на шёлке. С них стекали каскады глициний — живые, настоящие, фиолетово-сиреневые водопады, хотя вокруг ещё царила утренняя прохлада.
Ветер донёс запах: цветущая сакура, старая бумага и что-то ещё, неуловимое, похожее на озон после дальней грозы.
«Я здесь, — подумала я. — Я реально здесь. Чёрт возьми, мама, ты бы это видела».
Карета остановилась перед Вратами Рассвета — двумя гигантскими створками из белого нефрита, покрытыми искусной резьбой. Драконы, фениксы, цветы и звёзды — всё это переплеталось в сложный, завораживающий узор.
Возница спрыгнул с козел, открыл дверцу.
— Прибыли, Наследница, — сказал он с тем же ровным почтением.
Я вышла. И чуть не споткнулась. Потому что вокруг уже толпились абитуриенты. Кто-то приехал в роскошных каретах с гербами кланов, кто-то — на летающих дисках в сопровождении наставников. Родители поправляли воротники, слуги тащили багаж, старшие родственники давали последние наставления.
Я стояла одна с сумкой на плече, и ветер трепал мой хвост.
А над всем этим — белые пагоды, парящие мосты, глицинии до самой земли.
«Дикарка из пустоши, — усмехнулась я про себя. — Ну покажи им, где раки зимуют. Точнее, скорпионы».
— Красиво, да? — раздалось рядом.
Я обернулась. Девушка в простом сером платье, тёмные волосы стянуты в тугой пучок, в руках — потрёпанная сумка с картами. Она смотрела на Академию с тем же выражением, с каким смотрят на закат в пустыне, — с тихой жадностью.
— Я Нинель, — сказала она, не отводя взгляда от белых пагод. — Из Гильдии Картографов. Ты впервые здесь?
— Это заметно? — мой голос прозвучал хрипло.
— Ты рот открыла, — она покосилась на меня. Уголки её губ дрогнули. — Я в прошлом году тоже так стояла. Полчаса простояла. Опоздала на вступительное собеседование.
Я закрыла рот.
— Правда? И что случилось дальше? — спросила, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке.
— Пересдавала осенью. — Она пожала плечами. — Ничего, выжила. Академия — она такая. Сначала ест глазами, потом — если повезёт — пускает погреться.
— Прямо как бабушка, — ляпнула я. — Только та ещё и ложкой норовила стукнуть, если слишком близко к плите подходишь.
Нинель моргнула. А потом расхохоталась. Коротко, звонко, искренне.
— Ну, здесь вместо ложки — магические големы. Будь осторожнее.
Я снова посмотрела на белые пагоды, на парящие мосты, на глицинии, стекающие с небес.
— Пускает, — повторила я тихо. — Греться.
— Ага. — Нинель перехватила сумку поудобнее. — Только ты не надейся сильно. Это она снаружи такая красивая. А внутри — всё те же змеи, только в нефритах.
Она развернулась и пошла к Вратам Рассвета.
Я — за ней.
Белый нефрит дрогнул и медленно, беззвучно пополз в стороны, открывая дорогу внутрь.
Шаг. Второй.
Я переступила порог — и оказалась в другом мире.
Внутри Академия оказалась ещё огромнее, чем снаружи. Мы вошли в просторный двор, вымощенный светлым камнем с тёмно-зелёными прожилками — как застывшая река. В центре бил фонтан эфира: прозрачная, мерцающая голубым струя взмывала вверх и рассыпалась тысячами искр, не долетая до земли. Вокруг фонтана стояли скамьи из белого мрамора, на них сидели старшекурсники — кто-то листал свитки, кто-то переговаривался вполголоса, кто-то просто дремал, подставив лицо этому холодному сиянию.
Над головой, соединяя корпуса, висели уже знакомые парящие мосты — но теперь я видела их снизу, и они казались ещё невесомее. По ним шли люди, и шаги их отдавались тихим, хрустальным звоном.
— Не отставай, — бросила Нинель через плечо. — Первогодкам тут бродить без дела не дадут. Съедят и не поморщатся.
Я ускорилась.
Мы прошли через двор, миновали арку с вырезанными на ней созвездиями, свернули в широкий коридор. Стены здесь были облицованы белым камнем, но не гладким — по ним вилась искусная резьба: драконы, фениксы, цветущие ветви, бесконечные узоры, уходящие под самый потолок. Между ними, в нишах, стояли статуи. Я не знала этих людей — магов, учёных, воинов, — но все они смотрели вперёд, поверх голов, словно видели то, чего не дано нам.
«Снобы, — подумала я. — Даже после смерти смотрят свысока. Хотя... может, им просто сверху виднее».
Коридор вывел нас в огромный зал. Здесь было людно — абитуриенты, распорядители, какие-то люди в мантиях с эмблемами факультетов. Гул голосов отражался от высокого, уходящего в темноту потолка, смешиваясь в неразборчивый, гудящий шум.
Над головами, прямо в воздухе, парили светящиеся указатели. Синие, зелёные, золотые, серебряные — они медленно плыли в разные стороны, и над каждым горели символы, которых я не понимала.
— Так. Тебе на экзамен. А это «Алхимия Сущности», — вслух прочитала Нинель, следя за одним из указателей. — Тебе туда. Западное крыло, второй ярус.
Она кивнула в сторону широкой лестницы, уходящей наверх.
— А ты? — спросила я.
— У меня «Пространственная навигация». Мы в разных корпусах.
Она помедлила секунду, словно хотела добавить что-то ещё, но лишь махнула рукой:
— Не провались. Если что — я буду снаружи. Мысленно поддерживать.
И растворилась в толпе.
«Пофиг, если её кто-то попросил мне помочь, сейчас она действительно помогла мне. Иначе я бы действительно тут потерялась.»
Я осталась одна. Лестница была пологой, ступени — широкими, отполированными до зеркального блеска тысячами ног, прошедших до меня. Я поднималась медленно, чувствуя на себе взгляды. Кто-то провожал любопытно, кто-то равнодушно, кто-то оценивающе — как товар на рынке.
- …Мясо, — услышала я обрывок фразы.
- С пустоши?
- Да ты посмотри на неё, она же сдохнет на первом же этапе.
Я мысленно показала им неприличный жест. Посмотрим, кто кого.
На втором ярусе было тише. Голоса остались внизу, здесь царил приглушённый полумрак и запах — кисловатый, терпкий, с нотками горелого сахара и сухих трав. Я пошла на запах.
В конце коридора, под высокой аркой, переливалась полупрозрачная плёнка — магический барьер, сквозь который угадывались смутные очертания большого помещения. Над аркой горела надпись: «Испытательный полигон №3. Алхимия. Допуск только для абитуриентов».
Я шагнула внутрь.
Барьер прошёл по коже холодной, быстрой дрожью — и я оказалась в лаборатории.
Это было огромное, круглое помещение под самым куполом. Свет сюда проникал сверху, сквозь матовые стеклянные панели, разливаясь ровным, холодноватым сиянием. Вдоль стен, уходя в глубину зала, тянулись длинные столы, уставленные алхимическим оборудованием. Котлы, колбы, реторты, медные чаши, ступки, какие-то приборы, названий которых я не знала (и, честно говоря, боялась представить их назначение). Над каждым столом висел небольшой парящий светильник, зажжённый тусклым, зеленоватым огнём.
В центре зала, на возвышении, стоял длинный стол из чёрного полированного камня. За ним сидели трое. Экзаменаторы.
Средний, самый старый, привлёк моё внимание сразу. Сухопарый, с острыми ключицами, выступающими из-под тёмной мантии. Кожа на лице — пергамент, испещрённый морщинами. Но главное — глаза. Один, правый, был обычным, выцветшим, старческим. А левый — горел ровным, ярким, изумрудным светом. Магический глаз. Жуткое зрелище. На секунду я даже прониклась уважением — надо же, столько лет таскать в глазнице такое чудо.
Слева от него сидела женщина лет сорока в строгом сером платье. Безупречная осанка, гладкий пучок на затылке, тонкие губы, сжатые в нитку. Она изучала какой-то свиток, водя пальцем по строчкам.
«Классическая строгая тётка, — определила я. — С такой шутки плохи».
Справа — молодой мужчина, почти юноша, в свободной мантии с гербом Вердиго. Скучающий взгляд, расслабленная поза, пальцы выбивают дробь по столешнице. Ему здесь явно было неинтересно.
«Ещё один Вердиго, — подумала я. — Мелкий. Надеюсь, характер у него получше, чем у того... который в ложе».
Остальное пространство заполняли абитуриенты. Их было много — десятка два, не меньше. Кто-то уже колдовал над котлами, кто-то растерянно топтался у столов в поисках свободного места, кто-то стоял с побелевшим лицом, глядя на ингредиенты, как на приговор.
Я нашла свободный стол в середине зала. Подошла.
На столе, на простом медном подносе, лежали ингредиенты. Сушёные корни грозовника — узнаю по тёмным прожилкам. Измельчённые листья среброклёна. Капля застывшей смолы, янтарно-жёлтой. И рядом — кусочки гнилой древесины, высушенные поганки, мутная жидкость в пузырьке, от которой даже на расстоянии щипало в носу.
«Отлично, — усмехнулась я про себя. — Классика: половина ингредиентов — лекарство, половина — яд. Угадай, где что, и не сдохни.»
Голос экзаменатора, сухой и скрипучий, прокатился под куполом:
— Задача: пилюля «Ясности Ума». Время — час двадцать минут. Ингредиенты не взаимозаменяемы. Ошибка в выборе — отравление. Приступайте.
Я перевела дыхание. Закрыла глаза.
В ушах встал шум ветра пустоши, в носу — стойкий, родной запах маминых сушёных трав, смешанный с дымом костра. Мои руки, покрытые свежими и старыми ожогами, двигались сами, будто продолжали давно заученный танец в моей тайной оранжерее. Я не просто смешивала — я слушала реакцию, чувствовала кожей, как эфирные потоки в ингредиентах сопротивляются или сливаются в гармоничный аккорд.
Когда время вышло, я выложила на судную тарелку не одну, а три идеально круглые, матово-серебристые пилюли, от которых исходил лёгкий, чистый аромат горькой полыни и свежего, первого снега.
Сухопарый старец с зелёным глазом поднял седую бровь, беззвучно поставил в моём свитке отметку — маленькое, пылающее пламя — и махнул рукой:
— Следующий.
Я выдохнула. Кажется, пронесло. Даже зелёный глаз не спалил меня на месте.
— Ну как? – спросила Нинель, стоило мне только выйти за дверь.
Она стояла, прислонившись плечом к стене у окна. В руках — та же потрёпанная сумка с картами. Лицо невозмутимое, но в глазах любопытство — живое, острое.
Я молча вытащила из-за пояса личный свиток, развернула.
Она глянула. Уголок её рта дёрнулся — едва заметно.
— Три пилюли и «пылающее пламя»? — переспросила она тихо, и в голосе проскользнуло что-то похожее на уважение. — У этого старого скряги Игнис?
— У него.
— И он просто поставил отметку?
— Поднял бровь и поставил.
Нинель выдохнула. Не то чтобы фыркнула, но очень близко к тому.
— Ладно, — сказала она и отклеилась от стены. — Значит, так. Следующий этап — «Танец Стали и Пламени». Арена. Там не пилюли варят. Там мясо рубят.
— Я догадалась.
— Идём. Провожу, пока ты не заблудилась. А то будешь плутать по коридорам, пока голодные големы не найдут.
Я фыркнула и пошла за ней.
Мы спустились по широкой, пологой лестнице, миновали зал с парящими указателями, пересекли двор с эфирным фонтаном. Несколько искр упали мне на плечо — холодные, колючие, исчезли, не оставив следа.
— Там смотри, — бросила Нинель через плечо, не сбавляя шага. — На арене свои законы. Голем, три минуты, выжить любой ценой. Големы там — не учебные, боевые, специально для этого этапа. Сила нарастает с каждой секундой, и если будешь тянуть — размажет.
— Прям размажет?
— У них там швабры специальные есть, для уборки, — серьёзно кивнула Нинель. — Я не шучу. Видела прошлогодние записи.
Я сглотнула. Весело тут у них.
— Но ты, — она покосилась на мои ножны, — ты с оружием. Уже преимущество.
— А без оружия что, голыми руками?
— Некоторые идут. — Она помедлила. Шаг её стал чуть медленнее. — Не возвращаются.
Мы вышли к высоким, кованным из тёмной бронзы дверям. От них тянуло холодом и едва уловимым запахом озона — тем самым, что бывает после сильной грозы. Над дверями горели руны, древние, пульсирующие тусклым алым светом.
— Дальше сама. — Нинель остановилась у входа. — Я на эту секцию не записана.
Она помолчала. В зелёных глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее предостережение.
— Но если что… — Она не договорила. Просто кивнула и отошла к стене, где уже толпились зрители.
Я толкнула дверь.
Арена встретила меня гулом.
Огромная, круглая чаша из тёмного песчаника уходила вниз, словно кратер древнего вулкана. Мерцающий малиновый барьер пульсировал по краю, и от него шла такая густая вибрация, что у меня заломило в висках. Воздух здесь был другим — тяжёлым, сухим, с горьким привкусом озона и раскалённого металла.
Трибуны поднимались вверх ярусами, битком набитые людьми. Студенты в цветах своих кланов — бордовые пятна Вердиго, золото Игнис, серебристая дымка Унделайн. Преподаватели в строгих мантиях. Зеваки, пришедшие поглазеть на чужую боль или чужой триумф.
Гул голосов отражался от каменных сводов, смешиваясь в один непрерывный, гудящий шум.
Я сразу заметила Раина Вердиго.
Он развалился в специальной ложе, и сама его поза кричала о смертельной скуке. Мощная фигура в чёрно-бордовом камзоле, расшитом серебряными скорпионами. Нога, небрежно закинутая на ногу. Одна рука лежала на подлокотнике, пальцы лениво выбивали дробь по полированному дереву.
На коленях у него, как живая подушка, сидела девушка.
Та самая. Из «Нефритовой Чаши». Те же полупрозрачные одежды, та же хрупкая, безвольная красота. Его большая рука, унизанная массивными перстнями, лежала у неё на шее. Не сжимала — просто лежала. Собственническая.
Большой палец время от времени проводил по линии её челюсти — медленно, рассеянно, почти ласково. И в этой ленивой, почти неосознанной ласке чувствовалась такая спокойная, привычная жестокость, что у меня на миг перехватило дыхание.
Глаза его — серые, холодные, как ледники на дальних пиках Скорвиус — скользили по арене, не задерживаясь. Он смотрел и не видел. Искал и не находил.
Ничего, что могло бы зацепить его мёртвый интерес.
Я отвела взгляд. Заставила себя дышать ровно. Не время.
В центре арены, лицом к трибунам, стоял экзаменатор.
Я сразу поняла, кто он. Не по бордовому плащу, наброшенному на походные латы. Не по осанке полководца, в которой чувствовалась привычка командовать, а не просить. Не по латам из тёмной стали, иссечённым глубокими царапинами — следами клинков, которым повезло больше, чем их хозяевам.
Я поняла по лицу.
Мужчина лет пятидесяти. Время и война вырезали его черты неровно, торопливо, без жалости к материалу. Глубокий шрам — от левого виска до самого угла рта — стягивал кожу, придавая лицу выражение вечной, застывшей усмешки. Но глаза… глаза были старыми. Очень старыми. Такими бывают глаза у волков, которые пережили свою стаю и теперь бродят в одиночку, потому что так привыкли.
Взгляд старого волка, который видел столько чужих страданий, что собственные уже не чувствует.
— Правила проще пареной репы, детишки.
Его голос — хриплый, протёртый гравием боёв, сотнями выкрикнутых приказов — перекрыл нервный гул толпы. Шум стих мгновенно, будто кто-то перерезал струну.
— Выживите. Три минуты.
Он не повышал голос. Ему это было не нужно.
— Голем запрограммирован на случайные атаки. Сила и скорость растут с каждой секундой. Уклоняйтесь, блокируйте, контратакуйте — мне плевать. Сломаетесь, сгорите, обделаетесь от страха — ваши проблемы.
Он сделал паузу. По изуродованному шрамом рту медленно, со вкусом, проползла ухмылка.
— Маги-целители дежурят.
Пауза стала длиннее. Он дал нам время осознать.
— Но, как показывает практика… иногда они просто не успевают.
Он обвёл взглядом трибуны. Не торопясь. Смакуя тишину.
— Кто хочет проявить «недюжинную доблесть»? — Голос его сочился сарказмом, густым, как патока. — Или будем тянуть жребий?
Жребий тянули.
Мне выпало быть третьей.
Первые два абитуриента — пухлый юноша из Игнис в бронзовых наручах и нервная девушка с гербом какого-то малого дома, похожая на испуганную птицу — продержались меньше минуты.
Парня голем просто швырнул о барьер. Я услышала хруст ломающихся рёбер даже сквозь гул трибун. Он не закричал — только выдохнул, коротко и хрипло, и осел на песок бесформенным мешком.
Девушка пыталась читать защитное заклинание. Её пальцы дрожали, голос срывался. Она не успела. Удар кулака в голову — глухой, влажный звук, от которого у меня свело желудок.
Она рухнула, даже не вскрикнув.
Их уносили двое в серых робах. Молча. Быстро. С профессиональной, отточенной привычкой. Они делали это сотни раз.
В ложе Раина Вердиго даже бровь не дрогнула. Его пальцы всё так же лениво выбивали дробь по подлокотнику.
Только губы искривились в брезгливой гримасе.
— Скукотища, — одними губами, беззвучно.
Но я прочитала.
— Скорвиус! Эрика Скорвиус! К арене!
Воздух стал густым и тяжёлым.
Сотни глаз впились в меня. Я чувствовала их на своей коже — липкие, жадные, любопытные. Злорадные взгляды тех, кто пришёл посмотреть, как очередного неудачника размажут по песку.
Отдельно — тяжёлый, давящий взгляд Раина.
Он даже не повернул головы — только перевёл глаза. Но в этом взгляде уже не было прежней скуки. Узнавание. Интерес.
Искра, которой не было раньше.
Он узнал меня.
И где-то сбоку, в тени колоннады, я уловила другое присутствие. Знакомое. Острое. Аналитическое. Грегор. Ректор наблюдал. Конечно, наблюдал. Как же без него.
«Спектакль для двоих, — подумала я, ступая на песок. — Ну держитесь, мальчики. Сейчас будет шоу».
Сапоги мягко утонули в песке по щиколотку — холодный, сыпучий, он обступал со всех сторон, приглушая шаги. Плащ остался на трибуне. Только простые тренировочные штаны, заправленные в высокие сапоги с жёсткой подошвой, обтягивающий корсаж из тёмной кожи и ножны за спиной.
Волосы я так и не собрала — не было времени, да и смысла. Пусть треплются, пусть мешают. Мне не нужна идеальная картинка.
Я вынула клинки.
«Песнь Полуночи» лежали в моей ладони, и знакомый холод мгновенно пробежал по рукам — от запястья к плечу, от плеча к сердцу. Успокаивая. Фокусируя.
Чёрный металл, вобравший в себя весь свет арены, мерцал едва заметными звёздными трещинками. Они пульсировали в такт моему пульсу.
Голем в центре арены ожил.
Беззвучно. Он просто повернул свою гладкую, отполированную до зеркального блеска «голову» — и посмотрел на меня.
В чёрной, идеально ровной поверхности я увидела своё отражение.
Бледное лицо. Рыжие волосы, разметавшиеся по плечам и спине диким, непокорным пламенем. Зелёные глаза.
В них больше не было страха.
Холодная, ясная, абсолютная решимость.
Он ринулся.
Быстрее, чем я ожидала. Каменный кулак, размером с мою голову, обрушился на меня с простой, неумолимой силой.
Мир сузился.
До этого кулака. До песка под ногами. До ледяного узора на клинке в моей руке.
Я не стала уворачиваться в прыжке — это было бесполезно, голем двигался слишком быстро. Не пыталась блокировать в лоб — это было самоубийством, его удар раздробил бы мне руку вместе с клинком.
Я сделала короткий, резкий шаг навстречу.
В сторону удара. В мёртвую зону — туда, куда он не мог дотянуться с этой траектории.
Клинок в моей руке перестал быть просто оружием. Он стал продолжением предплечья. Жёсткой стальной костью. Я подставила его под углом, приняв страшный удар на плоскую часть лезвия.