- -
- 100%
- +
Вторым была шкатулка из чёрного дерева, из которой при открытии вырвался тихий, душераздирающий стон и пополз сизый, зловонный туман. «Дух умершего провидца, запечатанный в момент наивысшего ужаса». Его купил какой-то скрытый в глубокой тени закутанный в тёмный плащ маг с пальцами, дрожащими от нездоровой жадности.
Воздух в зале становился гуще, тяжелее от сгустков чужой похоти, страха и алчности. Запах ладана теперь перебивался сладковатым, тошнотворным душком испаряющейся магической крови и всеобщего напряжения. Я чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, но заставляла себя дышать ровно и глубоко. Никакой слабости. Ни единого намёка на отвращение или страх. Натали сидела рядом, неподвижная статуя, но я видела, как напряглись мышцы её скул.
И вот, когда казалось, что чаша отвращения вот-вот переполнится, на подиум, на двух бархатных подушках цвета ночи, вынесли то, что я ждала.
Слово «клинки» казалось кощунственным. Они воплощения самой Полночи. Металл клинков был уникален — матово-чёрный, почти невидимый в полумраке, он словно поглощал любое освещение, превращая лезвия в тёмные провалы в пространстве. Лишь пристально вглядевшись, можно было разглядеть в глубине этой черноты мириады крошечных, мерцающих трещинок — словно кто-то поймал и вмуровал в сталь осколки разбитого звёздного неба. Они лежали неподвижно, но от них веяло тихим, абсолютным холодом, от которого на моей коже выступили пупырышки, а дыхание замерло в груди. Рукояти из тёмного, отполированного до зеркального блеска рога были обвиты серебряной проволокой в виде нисходящей спирали — немое, смертельное приглашение.
Аукционист не стал расписывать их свойства. Он просто склонился над ними и прошептал, и этот шёпот заставил замолкнуть даже музыку:
— «Песнь Полуночи». У них нет истории. Они — сама история. Говорят, они ждут того, чья внутренняя мелодия совпадёт с их собственной. Начинаем.
Когда последнее слово ещё висело в воздухе, я услышала зов.
Глубоко внутри, в самой сердцевине, там, где после Озера спала та новая, ледяная и яростная сила, что-то дрогнуло и запело. Прозвучала тихая, чистейшая, невероятно высокая нота. Вибрация, отозвавшаяся в костях, в крови, в самых потаённых уголках души. Это был приказ. Точный, безошибочный, не оставляющий права на сомнение.
Наша. Ты. Возьми.
Дыхание перехватило. Сердце забилось с такой силой, что звон отдался в висках. Ладони внутри шелковых перчаток стали влажными. Это было узнавание долго потерянной части самого себя. Как если бы отрезанная конечность вдруг ожила и протянулась к тебе из темноты.
Я едва уловила названную стартовую цену. Голос аукциониста донёсся будто сквозь толщу воды, заглушаемый ледяным гулом, что поднимался от клинков и резонировал в моей груди. Но когда он назвал цифру — огромную, такую, за которую в пустоши можно было бы купить целый оазис с источником, — я очнулась. Воздух в зале заискрился плотским азартом.
— Десять тысяч пятьсот! — лениво бросил чей-то голос из толпы.
— Одиннадцать! — парировал другой.
Торги начались. Сжав волю в кулак, я отодвинула навязчивый зов вглубь сознания. Подняла руку, ощущая под пальцами прохладу костяной таблички с вырезанным знаком Скорвиус.
— Двенадцать тысяч от Дома Скорвиус! — чётко возвестил аукционист, и его пустой взгляд на миг остановился на мне.
Голос разума или жадного таракана, слабый, но упрямый, зашептал о пределах моего «бюджета на обустройство», выданного Кланом. Каждая потраченная монета ощущалась как трещина в щите моей будущей независимости. Но клинки гудели в ответ, и этот гул был сильнее, настоятельнее любого довода.
Торг оживился. Седой маг с трясущимися руками выкрикнул:
- Тринадцать!
Торговец в пёстрых одеждах парировал:
- Четырнадцать!
Сумма росла.
С багровой ложи раздался голос. Низкий, спокойный, лишённый эмоций, но перекрывший все остальные, как удар гонга.
— Двадцать пять.
Раин Вердиго. Он не смотрел на клинки. Его серые, леденящие глаза были прикованы ко мне. В них не было интереса к оружию. Там плескалось холодное любопытство хищника, наблюдающего, как отчаянно бьётся в силках яркая, но глупая птичка. Взгляд его словно говорил: «Интересно, насколько ты голодна? Сколько готова отдать? Как изменится твоё лицо, когда поймёшь, что проиграла?»
Цена взлетела до небес. До сумм, о которых я, вчерашняя дикарка, могла лишь смутно мечтать. Всё внутри сжалось в ледяной, тяжёлый ком отчаяния и ярости. Эти клинки были моими. Я чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом.
Отдать их? Ему? Человеку, для которого это лишь мимолётное развлечение, способ увидеть моё поражение?
Аукционист уже поднял резную рукоять молотка.
— Двадцать пять тысяч — раз!
Без мысли, на чистом, животном порыве, я встала. Все взгляды в зале — томные, пьяные, алчные — устремились на меня. Я физически ощутила, как тяжёлый, анализирующий взгляд Кэлена Игниса и жгучий, насмешливый взгляд Раина Вердиго впились в меня, будто булавки в бабочку.
— Я добавляю к последней ставке, — мой голос прозвучал в звенящей тишине хрипло, но без тени дрожи. Я достала из складок платья маленький, потёртый кошель из грубой верблюжьей кожи — последний подарок матери перед разлукой. Развязала шнурок и высыпала на свою ладонь три невзрачные пилюли.
От них пахло полынью, выжженным солнцем, пылью далёкой пустоши и чем-то неуловимо древним, чуждым этому миру сияющих дворцов и холодных интриг. Аромат был грубым, диким, неоспоримо настоящим.
— Три пилюли, — мой голос прозвучал не громко, но отчётливо, разрезая густой, наполненный азартом воздух. Я не сводила взгляда с аукциониста, но периферийным зрением видела, как замерла каждая фигура в ложах по краям зала. — Они врачуют душу. От проклятий, въевшихся в память. От эфирной гнили, что разъедает волю изнутри. От тоски, способной обратить в прах даже бессмертного. Их истинную ценность вы знаете. Я ставлю их все три против стоимости клинков.
В зале воцарилась тишина, настолько полная, что слышалось лишь шипение магических фонарей и прерывистое дыхание кого-то из толпы.
Раин Вердиго не изменил позы, но усмешка, игравшая на его губах, застыла, превратившись в что-то более острое. Он медленно перевёл свой тяжёлый, оценивающий взгляд с моей ладони на Кэлена Игниса и обратно. В его серых глазах мелькнула искра холодного, почти математического интереса.
Кэлен Игнис, до этого момента наблюдавший за происходящим с ленивым любопытством коллекционера, изменился. Он перестал перебирать пальцами волосы юноши у своего бока. Выпрямился с той внезапной, кошачьей грацией, которая выдавала в нём хищника, а не праздного гедониста. Его янтарные глаза, обычно томные и полуприкрытые, теперь широко открылись и сузились, оценивая три невзрачных шарика на моей ладони. В них вспыхнул чистый, неразбавленный профессиональный азарт алхимика. Он резко, но без суеты, повернулся к ширме за своей спиной и что-то быстро, отрывисто прошептал кому-то.
Аукционист замер в полной растерянности. Его рука с молотком застыла в воздухе. Он был всего лишь инструментом, красивым говорящим автоматом, и этот сценарий явно не был для него прописан.
И вместо него заговорил Кэлен Игнис. Голос бархатистый глубины и стальной, не терпящей возражений власти.
— Предложение… более чем интригующее, — произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в гладь воды, рождая круги всеобщего внимания. — Но «Чаша» не торгует слухами и поэтическими описаниями. Мы торгуем ценностью, доказанной и взвешенной. — Он медленно поднял изящную руку, и его взгляд, тёплый и любопытный, словно прикосновение перчатки, упёрся прямо в меня. — Позвольте мне их оценить.
Это был ультиматум, облачённый в безупречную вежливость. Взгляд его заиграл неподдельным, почти детским азартом шахматиста.
— Давайте же устроим настоящее представление! Мастер Лян, будьте так добры.
Я чувствовала, как сотни глаз, томных, пьяных, алчных, впиваются в меня. Воздух стал густым от всеобщего напряжения. Сладковатый, иссушающий взгляд Кэлена и колющий, сканирующий взгляд Раина Вердиго скользили по мне, словно пытались прочитать скрытый текст на моей коже.
«Не привлекая лишнего внимания?! Да?! Эрика, да они тебя раздели уже.»
Собрав волю в кулак, я сделала лёгкое движение рукой, подкрепив его тончайшей нитью внутренней энергии, которую теперь ощущала с лёгкостью дыхания. Три пилюли, лежавшие на моей ладони, мягко отделились от руки и, словно три крошечных, тёмных планеты, поплыли в воздухе через зал по направлению к ложе Кэлена. Этот простой акт телекинеза, демонстрация контроля, вызвал новый взрыв шёпота.
Пилюли опустились на низкий столик из чёрного дерева перед Мастером Ляном, который вышел из-за ширмы. Старик даже бровью не повёл. Сначала он посмотрел на них. Его глаза, казалось, помутнели, покрылись плёнкой внутреннего сосредоточения. Он водил взглядом над каждой пилюлей по отдельности, потом над всеми вместе. От его зрачков исходил едва уловимый мерцающий свет.
— Оболочка, — прошептал он, и его голос, сухой и шелестящий, был слышен в мёртвой тишине. — Сплав золы Полыни Бессмертных, что растёт лишь в сердцевине магических бурь, и глины Молчащих Пустошей, вобравшей в себя вековую тишину смерти. Выпечена… в чистом пламени душевной силы. Шаманизм высочайшего порядка.
«Что за чушь он городит? Как будто меня кто-то отпустит в такие приключения? Собрала травы да закинула в печь. Чуть-чуть магии — и пилюля готова. Ну и шарлатан этот мастер.»
Кэлен наклонился вперёд, его янтарные глаза горели. Он словно проверял Мастера. Это было странно.
Затем Мастер Лян сделал лёгкий вдох, прикрыв глаза.
— Аромат… многослойный. Первый пласт — горечь утраты и пепла. Второй — сладость освобождения… и третий… — он открыл глаза, и в них мелькнуло нечто, похожее на благоговейный ужас. — Третий пласт… пустота. Абсолютная, чистая. Основа, на которой можно вышить новую память, новую душу. Рецепт утерян. Техника… немыслима. Откуда?
Наконец, он просканировал. Кончики его пальцев излучили тончайшие лучи серебристой энергии, которые обволокли одну из пилюль. Она в ответ слабо, очень слабо, засветилась изнутри тусклым, тёплым, медовым светом. В зале кто-то ахнул.
— В сердцевине… законсервированная вспышка ненаправленной эмпатии, — объявил Мастер Лян, и его голос впервые дрогнул. — Чистая суть, способная заполнить трещины в духовной субстанции. Это заплатка для самой ткани души. Для воина, сломленного ужасом битвы. Для мага, отравившегося собственными кошмарами. Для старика, измождённого грузом бессмысленных лет... Бесценно.
Последнее слово Мастера Ляна повисло в воздухе, перерезав тишину, как лезвие. «Бесценно» в устах оценщика «Нефритовой Чаши» это был вердикт, возносящий три невзрачных шарика до уровня легендарных артефактов.
Кэлен Игнис медленно откинулся на подушки. На его усталом, прекрасном лице расцвела улыбка — острая, довольная, как у кота, нашедшего не просто мышь, а диковинную птицу с золотыми перьями. Он повернулся ко мне, и его взгляд был уже другим — в нём плясали огоньки неподдельного уважения, алчного интереса и холодного расчёта.
— Вы принесли в мою «Чашу» головоломку, — начал он, и его бархатный голос приобрёл металлический оттенок абсолютной власти. — И, как любой ценитель прекрасного, я ненавижу оставлять пазл не собранным. — Он сделал паузу, давая всем осознать, что решение уже принято, а аукцион — лишь формальность. — Сделка очевидна. Одна пилюля — более чем щедрая плата за стальные безделушки, пусть и поющие. Мастер Лян всё сказал верно. Три пилюли бесценны.
Старик выдохнул, как будто боялся чего-то или кого-то.
— Однако, — Кэлен протянул слово, наслаждаясь всеобщим вниманием, — отпустить вас с таким сокровищем просто так… было бы с моей стороны верхом неблагоразумия. Вы только что продемонстрировали, что обладаете доступом к ресурсам, о которых этот город мог лишь шептаться в легендах. — Его янтарные глаза сузились, высматривая мою реакцию. — Поэтому я предлагаю обмен любезностями. И на моих условиях.
Воздух в зале снова наэлектризовался. Раин Вердиго, до этого наблюдавший с каменным лицом, чуть наклонился вперёд. Его скука наконец уступила место чему-то живому — ожиданию подвоха, интриги, конфликта.
— Условие первое, — продолжил Кэлен, поднимая изящный палец. — «Песнь Полуночи» — ваша. За одну пилюлю. Условие второе: оставшиеся две я выкупаю. Сейчас. Прямо здесь. По той цене, которую сочту справедливой — и поверьте, я буду щедр. Но… — он снова сделал паузу, и в его глазах вспыхнула хитрая, опасная искра, — условие третье и главное. Клинки вы не унесёте с этого аукциона.
В зале пронёсся недоумённый шёпот. Я почувствовала, как Натали едва заметно напряглась рядом.
Кэлен наслаждался произведённым эффектом.
— О, не тревожьтесь, — он мягко махнул рукой, словно отмахиваясь от глупых подозрений. — «Чаша» дорожит репутацией. Они будут ждать вас. В моих личных апартаментах, что на верхнем ярусе. После того как последний лот будет продан и толпа рассеется. Вы заберёте их там. — Он посмотрел на меня с томной, но неумолимой настойчивостью. — Это не просто прихоть. Это мера безопасности. Для вас. Как вы думаете, сколько пар глаз, горящих алчностью и завистью, последуют за вами, если вы выйдете отсюда, держа в руках столь… знаменитые клинки? В моих покоях они — и вы — будете под защитой.
Его логика была безупречной и железной. Он навязывал «заботу», превращая её в невидимую цепь. Он предлагал «спасение», от которого невозможно было отказаться, не показавшись глупой, неблагодарной и — что хуже всего — слабой.
— Это, разумеется, также даст нам возможность… урегулировать финансовую сторону вопроса с двумя оставшимися пилюлями в более спокойной обстановке, — добавил он, и его голос стал сладким, как мёд, налитый в отравленную чашу. — Без лишних глаз и ушей.
Раин Вердиго тихо фыркнул, откидываясь на свои подушки. Он всё понял. Его взгляд, скользнувший по мне, словно говорил: «Ну что, птенчик, попался в красивую клетку?»
Все смотрели на меня. Я стояла, чувствуя, как этот «выбор без выбора» обжигает изнутри. Согласиться — значит добровольно войти в логово одного из самых опасных людей в городе. Отказаться — выставить себя истеричной дурочкой, потерять лицо, клинки и, возможно, безопасный выход из «Чаши». И, что самое главное, продемонстрировать, что я его боюсь.
Я встретилась с Кэленом взглядом. Я позволила ему увидеть мимолётную тень размышления на своём лице, даже лёгкую, искусственную неуверенность — то, что он, вероятно, ожидал от «наивной наследницы». А потом я позволила этой тени рассеяться, сменившись выражением холодной, почти благодарственной уступчивости.
— Ваша забота… тронула меня, лорд Игнис, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, с лёгкой, едва уловимой нотой подобострастия, которое он наверняка счёл бы естественным. — Вы совершенно правы. Я не подумала о последствиях. Принять ваше предложение о приватном завершении сделки будет… разумно.
Я позволила ему считать, что он переиграл меня. Позволила ему почувствовать себя хозяином положения. В этом была моя маленькая месть и моя тактика. Пусть он недооценивает. Пусть думает, что загнал дикарку в угол своей изощрённостью. Гораздо опаснее было бы показать ему, что я вижу его игру насквозь.
На его губах расцвела улыбка победителя — широкая, обаятельная, полная снисходительного удовольствия.
— Прекрасно! Значит, решено! — Он повернулся к аукционисту, и его тон снова стал повелительным. — Лот «Песнь Полуночи» продан покупательнице под знаком Скорвиус! Оплата — одна пилюля душевного бальзама. Торги завершены по этому лоту!
Грохот молотка прозвучал как точка в этом акте спектакля. Шум, смешанный с разочарованием, завистью и любопытством, вновь заполнил зал. Я медленно опустилась на своё место рядом с Натали.
— Вы только что приняли приглашение в пасть дракона, — тихо, беззвучно шевеля губами, прошептала она.
— Нет, — так же беззвучно ответила я, глядя перед собой. — Меня в неё заманили. А это значит, он чего-то хочет. И пока он этого не получил, я в относительной безопасности. Драконы не едят золотые яйца, пока не понимают, как заставить курицу нестись.
Теперь мне предстояло дождаться конца аукциона и пройти в его личные покои. Туда, где правила диктовал он. Но я только что выиграла гораздо больше, чем клинки. Я продала эти обычные пилюли, которые тут стоили больше двадцати пяти тысяч. Если они узнают, что я такие могу хоть пятьдесят штук в день делать, они разорятся?
Остаток аукциона прошёл для меня в густом тумане отрешённости. Я видела, как меняются лоты, слышала голоса, чувствовала возбуждение и желание мной овладеть с двух лож, но мой разум был целиком занят предстоящей встречей. Всё моё существо было натянуто, как тетива, а где-то в глубине, под слоем тревоги, пульсировал тёплый, настойчивый зов — голод по тем двум клинкам, что ждали меня за закрытой дверью.
Когда последний молоток опустился и публика начала медленно, нехотя расходиться, Натали коснулась моего локтя.
— Пора.
Нас проводили через серию скрытых дверей и изогнутых коридоров, всё выше и выше, в самое сердце «Чаши». Воздух здесь изменился — исчезла слащавая смесь духов и пота, его сменил тонкий аромат старого дерева, пергамента и какой-то редкой, пряной смолы. Наконец мы остановились перед дверью из тёмного, почти чёрного дерева, инкрустированной абстрактными узорами из перламутра.
У двери нас ждал тот самый хрупкий юноша, что был с Кэленом. Его большие глаза смотрели на Натали с немым вопросом. Она кивнула, и он, не говоря ни слова, шагнул вперёд, преградив ей путь. Его жест был мягким, но не допускающим возражений — только я. Натали замерла, её лицо осталось бесстрастным, но в глазах я прочитала вспышку предостерегающей ярости. Она была моим щитом, и её отстраняли.
— Я буду ждать здесь, — сказала она голосом, холодным, как сталь.
Дверь передо мной бесшумно отъехала в сторону.
Кабинет лорда Кэлена Игниса не напоминал ничего из виденного мной прежде. Это многослойная инсталляция, воспевающая утончённый вкус и абсолютную власть. Одна стена прятала за чёрным стеклом аквариум, где в медленном танце плавали существа с переливающимися, фосфоресцирующими плавниками; их призрачные блики скользили по всему помещению. Противоположную стену от пола до потолка занимали стеллажи, где в идеальном порядке покоились артефакты, свитки и странные, закупоренные сосуды. А в центре, на низком столе из полированного эбенового дерева, в чёрном открытом деревянном футляре лежала «Песнь Полуночи».
В приватной тишине комнаты их присутствие ощущалось в тысячу раз сильнее. Они ждали. Чёрный металл, вобравший свет, казался живой пустотой, а мерцающие в нём звёздные трещинки тихо пульсировали, словно в такт моему собственному сердцу. Рукояти из тёмного рога манили, обещая идеальное, смертельное слияние с ладонью. Воздух вокруг них дрожал от сдерживаемого холода и беззвучной песни, которую слышала только я.
Я забыла обо всём. О Кэлене, об опасности, о Натали за дверью. Сделав несколько шагов вперёд, и остановилась перед столом. Всё моё существо рвалось к ним, но я сжала пальцы в кулаки, заставляя себя дышать.
Когда моё внимание было полностью поглощено клинками, я пропустила приближение Кэлена.
Не услышала шагов. Лишь ощутила, как воздух за моей спиной сдвинулся, наполнившись теплом и запахом сандала и чего-то медово-сладкого. И его руки обхватили меня за попу.
Он не спрашивал разрешения. Его ладони, удивительно широкие и сильные для такого изящного человека, легли мне на бёдра, а потом скользнули вверх, к рёбрам, и наконец — с уверенным, властным нажимом — обхватили мою грудь. Пальцы Игниса впились в мягкую плоть сквозь бархат платья, изучая форму, вес, отзывчивость. Я застыла, парализованная шоком от такой наглости.
— Не двигайся, — его губы коснулись моего уха, а горячее дыхание обожгло кожу шеи. Он глубоко вдохнул, проводя кончиком носа по линии волос у моего виска. — Боже… Ты пахнешь грозой над пустошью. Пепел, озон и… дикая, неукрощённая сила. Восхитительно.
Его тело плотно прижалось к моей спине, и я почувствовала через слои одежды твёрдый, горячий нарост в районе его паха. Он упирался в мою поясницу, демонстрируя грубое, животное влечение, которое его утончённые манеры пытались скрыть. Это была провокация, проверка границ, попытка застать врасплох и утвердить доминирование самым примитивным способом.
Ярость вспыхнула во мне белым, ледяным пламенем. Она смешалась с отвращением и диким, предательским трепетом, пронзившим тело от точки, где он касался меня, до самых кончиков пальцев.
Долго ждать моей реакции ему не пришлось.
Я не кричала. Не пыталась вырваться. Я просто отпустила себя. Словно плотину в моей душе прорвало. Та сила, что дремала с момента Озера, хлынула наружу сфокусированным, ледяным вихрем. Воздух в комнате затрещал от мороза.
«Песнь Полуночи» отозвалась на эту силу.
Оба клинка сорвались со стола, издав пронзительный, вибрирующий звук, похожий на удар по натянутой до предела струне. Они взмыли в воздух, два чёрных штриха, оставляющих за собой шлейфы инея, и замерли в сантиметре от глаз Кэлена Игниса. Остриё одного — у его левого зрачка. Остриё второго — у правого. Морозные узоры на стали вспыхнули ослепительным ледяным сиянием, освещая его красивое, внезапно остолбеневшее лицо снизу.
Тишина. Только моё собственное прерывистое дыхание и едва слышный гул парящих клинков.
Медленно, очень медленно, Кэлен поднял руки в стороны, ладонями вперёд — универсальный жест капитуляции. Но на его губах не было страха. Там расцветала улыбка. Широкая, безумная, восхищённая улыбка сумасшедшего, который наконец-то нашёл себе достойную игрушку.
— Кажется, я перешёл черту, — произнёс он спокойно, не моргая, глядя на лезвия перед своими глазами. — Мои глубочайшие извинения, мадемуазель Скорвиус. Иногда моё любопытство… опережает манеры.
Он сделал крошечный шаг назад, и клинки, словно привязанные к нему невидимыми нитями, проследовали за ним, сохраняя смертоносную дистанцию.
— Давайте вернёмся к нашей сделке, — продолжал он, голос его снова стал деловым, хотя безумная искра в глазах не угасла. — Ваши пилюли — шедевр. Редкость, не имеющая рыночной цены. Поэтому я предлагаю цену… тоже вне рынка. — Он, не опуская рук, двинулся боком, обходя стол. Клинки парили рядом, как два преданных пса. — Кроме уже обговорённой суммы… я даю вам кредит доверия. И пропуск. Ко мне. В любое время. Мой дом, моя информация, мои ресурсы… будут открыты для вас. В пределах разумного, разумеется.
Он подошёл к стеллажу с артефактами, нащупал что-то в резьбе, и часть панели слева бесшумно отъехала, открывая узкую нишу. Внутри мерцало матовое сияние — свет персонального, мгновенного портала.
— Он ведёт до ваших владений. — Он обернулся ко мне, его улыбка стала хитрой, заговорщицкой. — Что касается выигрыша… он здесь.
Он кивнул на стол, где рядом с теперь пустым футляром лежала небольшая прямоугольная пластина из матового чёрного камня, испещрённая мельчайшими светящимися рунами — карта ключ Небесного Банка, сумма на котором заставила бы замереть сердце у самого богатого торговца.
Я сжала волю в кулак. Лёгким движением мысли клинки отплыли от его лица и плавно вернулись в футляр.
Мы стояли друг напротив друга, разделённые столом. В его глазах играло восхищение, жажда, расчёт и то самое безумие коллекционера. Я сделала шаг к столу, взяла чёрную карту. Её прохлада была приятной. Потом обошла стол, остановившись прямо перед Кэленом. Он смотрел на меня, затаив дыхание, ожидая новой выходки.
«Даже бровь приподнялась в немом вопросе. Это мило. Я решила отомстить.»
Не став медлить. Резко, настойчиво, схватив его за воротник шёлкового халата, я притянула его к себе и поцеловала в губы.
Это был поцелуй-печать, поцелуй-вызов, поцелуй-клеймо. В нём ощущалась вся моя ярость, вся собранная сила, весь вызов его миру. Я просто терзала его губы. Он на миг застыл в абсолютном шоке, а потом его руки рефлекторно обвили мою талию, и Игнис ответил — жарко, жадно, с той же безумной страстью, что горела в его глазах. Это была схватка, битва на равных, обжигающий миг чистого, неприкрытого напряжения между двумя силами.
Я отстранилась первой, оставив его слегка запыхавшимся, с распухшими губами и глазами, полными ещё большего, ненасытного интереса.
— До скорой встречи, лорд Игнис, — выдохнула я хрипло. Не оглядываясь, шагнула к порталу. На пороге обернулась. — Натали! Идём! И возьми футляр с кинжалами на столе!
Моя компаньонка появилась в дверях моментально, её взгляд мгновенно оценил ситуацию: меня у портала, Кэлена у стола с распухшими губами и безумной улыбкой. Ни слова не говоря, она взяла футляр и последовала за мной.
Сияние портала поглотило нас. Последнее, что я увидела перед тем, как перенестись, — это взгляд Кэлена. Обещающий. Ненасытный. Говорящий, что игра между нами только началась и он уже не отпустит.