Воркута. Лестница А Холодный Рассвет
- -
- 100%
- +
Вдвоём они принялись расставлять мебель.
Стол поставили посередине комнаты, табуретки — по бокам. Покосившийся шкаф придвинули к стене у входа — повесили туда свою одежду. Матрас бросили на пол в спальне — вот и кровать. Сковороду, миски и ложку положили на стол — всё потертое, в царапинах, но когда стоит вместе, уже напоминает настоящий дом.
Игорь нашёл на свалке кусок полиэтиленовой плёнки и затянул ею оконные проёмы вместо стёкол. В комнате сразу стало заметно теплее.
Когда управились, оба без сил рухнули на табуретки. Грязные, мокрые, уставшие — но смотрели на своё новое жилище с гордостью. И пусть оно было развалюхой, пусть грязное и тёмное — зато своё.
Семён не выдержал, улыбнулся, глаза покраснели:
— Игорёк у нас есть дом. Правда есть. Больше не надо ночевать в вонючих углах.
— Да, есть дом, — Игорь тоже улыбнулся. Но тут же вспомнил о долге — восемьдесят тысяч, через три месяца отдавать девяносто — и улыбка сползла с лица, взгляд омрачился.
Семён тоже помрачнел, вздохнул:
— А как же долг дяде Володе? За три месяца нужно девяносто тысяч отдать Ты сегодня заработал три с половиной тысячи, а надо ещё почти восемьдесят пять. Когда мы столько наскребём? Если не отдадим — квартиру заберут, и мы опять на улице окажемся, как в девяностые
Игорь помолчал, стиснул зубы, сжал кулаки. Давление было чудовищное. Взять в долг на квартиру — отчаянный шаг. Теперь жильё есть, но долг висит дамокловым мечом. Однако отступать было некуда.
— Не ной, — твёрдо сказал он. — Будем каждый день крутиться: бегать на шахту, на чёрный рынок, помогать людям. Больше зарабатывать, меньше тратить — и отдадим. Нельзя сдаваться. Это наш дом, и мы его отстоим.
В этот момент дверь вдруг тихонько стукнула — раз, другой. «Тук-тук». В мёртвой тишине заброшенного дома этот звук прозвучал особенно резко. Семён подскочил на табуретке и юркнул за спину Игоря, лицо белее снега:
— К-кто там? Откуда тут люди?
У Игоря тоже ёкнуло сердце. Он схватил палку, настороженно уставился на дверь и громко спросил:
— Кто?
Снаружи раздался звонкий, чуть с хрипотцой женский голос — Настин:
— Это я, Настя. В городе люди болтают, что двое приезжих парней купили квартиру в самом глухом месте. Я сразу поняла, что это вы. Решила зайти, проведать. Как вы тут?
Игорь облегчённо выдохнул, внутри всё смешалось — удивление и радость. Он отбросил палку и распахнул дверь.
На пороге стояла Настя. В руках у неё был холщовый узелок — там лежали хлеб, колбаса и бутылок с горячей водой. На ней была красная куртка — в чёрном мраке жуткого дома она казалась ярким огоньком. Она оглядела комнату: маленький костёр, натащенную со свалки мебель, грязных и измождённых Игоря с Семёном. На душе у неё защемило.
— После работы услышала — весь город судачит, что вы денег в долг набрали и эту халупу купили. Подумала, вам страшно тут одним. Решила заглянуть, принесла вам поесть. — Настя вошла, поставила узелок на стол и окинула взглядом убогое жильё. — Ну и развалюха! Ни воды, ни света Как вы тут жить собираетесь?
— Ничего, постепенно обустроимся, — Игорь почесал затылок, ему стало неловко. Сейчас он был грязным и оборванным, не хотелось, чтобы Настя видела его в таком виде. — Сегодня немного заработали, мебель кое-какую нашли перебиться можно. Только долг гнетёт.
Настя поглядела на их осунувшиеся лица и поняла, как им тяжело. Она достала из узелка хлеб, колбасу, налила в две миски питьевую воду и поставила на стол:
— Знаю, что трудно. Долг — дело наживное, не торопитесь. Вы парни работящие — отдадите. Я вам поесть принесла. Ешьте, не голодайте. А если что понадобится — приходите в магазин. Чем смогу — помогу.
Игорь и Семён смотрели на хлеб, колбасу, горячую воду на столе, потом на Настю. В душе у обоих потеплело. В чужом промёрзшем краю, кроме друг друга, нашёлся хоть один человек, которому они не безразличны. Это тепло было дороже любых денег.
В пугающем «доме с привидениями», где раньше было только двое, теперь появился живой человек. Жуть рассеялась окончательно, осталась лишь лёгкая, почти домашняя уютность.
Втроём они уселись за найденный на свалке стол. На столе стояли те самые глиняные миски, чугунная сковорода и припасы, принесённые Настей. Огонь в костре мерцал, бросая блики на их лица.
Игорь, Семён, Настя — трое обычных людей, которые пытались выжить в Воркуте. В этот момент, в этой заброшенной советской развалюхе, в этой ледяной квартире, где из жильцов были только они трое, они ненадолго расслабились.
Квартира — без отделки, мебель — со свалки, еда — хлеб да колбаса. Но это был их первый дом в Воркуте.
Правда, глядя на скудную снедь и вспоминая тяжёлый долг, и Игорь, и Семён чувствовали на плечах тяжёлый груз.
Игорь откусил кусок хлеба — сухого, безвкусного. Но про себя он поклялся: заработать как можно скорее, отдать долг, привести квартиру в порядок, чтобы Настя не волновалась, чтобы они с Семёном наконец твёрдо встали на ноги в этом затерянном за Полярным кругом городишке.
За окном по-прежнему выл ветер, «дом с привидениями» оставался мрачным и зловещим. Но внутри всё ещё горел маленький костёр, и три человеческие фигуры сидели рядом в его мерцающем свете. Впереди — трудности, долги, безысходность. Но они не сдавались.
Это было их пристанище, их первый шаг на воркутинской земле. Перед ними маячила тяжёлая расплата, но в глазах уже теплилась надежда на будущее. Холодные стены, скудная еда — а в них поселилась самая простая и важная мечта: жить своим домом.
Глава 3. Крайний холод сковал город
Через несколько дней, в конце января, Воркута и без того никогда не отличалась мягкостью, но в этом году мороз пришёл особенно лютый, особенно пронзительный.
Местные синоптики уже за три дня начали бить тревогу: со стороны Арктики надвигается мощнейшее похолодание, которое накроет весь город. Температура упадёт до минус сорока двух — это самый сильный мороз за последние десять лет. Власти заранее разослали предупреждение: всем оставаться дома, без крайней необходимости не выходить на улицу. Шахты временно закрыли, рынок не работал, даже самый стойкий маленький магазинчик сократил часы работы. Вся Воркута словно впала в ледяную спячку. Ветер выл так, будто норовил разорвать всё на части.
Игорь проснулся на рассвете от холода. Не от обычного, а от того лютого, что пробивает даже ватник, заползает под кожу, леденит кровь. Как ни жались они с Семёном на старом матрасе, как ни кутались в две куртки и сверху в рваное одеяло — всё равно окоченели. Руки-ноги словно чужие, дышать больно: каждый вдох режет горло ледяными иглами.
Он открыл глаза. В комнате — полумрак, ни света, ни тепла. От костра, который жгли вчера, осталась только кучка холодного пепла. За окном ветер носился как обезумевший, с рёвом бил в затянутые полиэтиленом рамы. Плёнка ходила ходуном, в щели без конца задувало пронизывающим холодом — лицо словно иголками кололо.
— И-и-горёк хо-хо-лодно-то как — Семён съёжился в комочек, зубы выбивали дробь, голос трясся, лицо посинело, даже на бровях выступил тонкий иней. — Э-это в десять раз холоднее, чем на днях Мы тут не замёрзнем?
Игорь с трудом поднялся. Каждое движение отдавалось ломотой в окоченевших костях. Он растёр непослушные ладони, выдохнул облачко пара — ветер тут же развеял его. Провёл ладонью по стене. Бетонная стена была ледяной — от одного прикосновения занемели кончики пальцев. Пол и вовсе промёрз насквозь: ступишь — холод поднимается от пяток до макушки.
Он глянул в окно. Свинцово-серое небо нависало низко-низко. Снег валил не хлопьями, а бил как дробь — густой, колючий, сплошной стеной. Ветер швырял его в стены дома, и те глухо гудели. Видимости — не больше пяти метров. Пятиэтажка торчала посреди заснеженной пустоши одинокой сиротой, заваленная сугробами по самые окна, точно забытый всеми остров. А они с Семёном — замёрзшие робинзоны на этом острове.
— Я по телефону смотрел прогноз. Минус сорок два. Самые холодные три дня начинаются сегодня, — голос Игоря тоже звучал продрогше. Он стиснул зубы, заставляя себя не паниковать. При такой температуре, если не найти способ согреться, не то что три дня — одного не протянуть. — Надо немедленно законопатить все щели, чтобы ни сквознячка. И искать чем топить. Иначе мы оба тут окоченеем. Настя мне писала, что собиралась зайти на днях. Если она сегодня сунется — тоже замёрзнет.
У Семёна от страха слёзы навернулись. Одно это число — минус сорок два — уже заставляло волосы дыбом вставать. Он кое-как поднялся, руки-ноги не слушались:
— К-как затыкать? У нас нет ни скотча, ни гвоздей — одна плёнка. Ветер такой сильный, её всё равно срывает. И дров почти не осталось. Вчера мы насобирали немного сухих веток да угольной крошки — последнее догорает.
— Нет так нет, будем выкручиваться. Сидеть сложа руки нельзя, — Игорь встал, заходил по комнате, заставляя кровь разгоняться. Быстро окинул взглядом эту однокомнатную квартиру-«бетонку», остановился на дверях, окнах, вентиляционных отдушинах — оттуда дуло сильнее всего. — Будем затыкать всем, что найдём: тряпки, верёвки, старые газеты, даже снег — всё пустим в дело. Сначала заткнём щели, потом спустимся вниз и насобираем досок, угольной мелочи — они долго горят, тепла дадут больше.
Сказано — сделано. Игорь достал немногочисленную одежду, выбрал две самые рваные вещи, разодрал их на полосы. Всю найденную на свалке бумагу и тряпьё сгрёб у окна. Окна были старые, деревянные, стёкол давно не осталось — только полиэтиленовая плёнка. Ветер надувал её пузырём, она трещала по швам, и холод сочился отовсюду: из щелей между рамой и стеной, из-под самой плёнки.
Игорь велел Семёну придержать полиэтилен, а сам принялся затыкать каждую дырочку: совал тряпки, бумагу, утрамбовывал плотно-наплотно, чтобы ни зазора. Потом обвязал плёнку веревками, намотал виток за витком, чтобы не сорвало ураганом. То же самое сделали с дверью на маленький балкончик — всё, что было, запихали в щели, закупорили так, что и воздуху не пройти.
Потом взялись за входную дверь. Ветхая деревяшка вся в щелях, оттуда тянуло невыносимо. Игорь затолкал в каждую щель остатки тряпок и даже немного ваты, которую вытянул из подкладки собственной куртки. А напоследок подпёр дверь толстой палкой, чтобы не только холод не лез, но и ветром не распахнуло.
В углу туалета обнаружилась старая вентиляционная отдушина — давно заржавела наглухо, но холодом оттуда все равно тянуло. Игорь приладил к ней найденный кусок доски, а сверху привалил мокрым снегом, закупорив отдушину намертво.
Они провозились целый час. Оба взмокли от пота, но пот выступал и тут же превращался в ледяную корку, липла к телу холодная мерзость — хуже не придумаешь. Однако труд не пропал даром: когда заткнули все щели, сквозняк ослаб в разы. В комнате больше не стоял тот лютый холод, от которого ноги подкашивались. По-прежнему морозило, но стало гораздо легче — хотя бы можно стоять, дышать нормально.
Заделали окна и дверь — теперь надо решать вопрос с теплом. Дрова и уголь — вот что важнее всего.
С вечера осталась горстка сухих веток — на полчаса горения, не больше. На три дня такого жёсткого мороза этого кот наплакал. Игорь взял в руки палку и сказал Семёну:
— Ты сиди в комнате, следи, чтобы холод не лез обратно. А я спущусь вниз и в соседнюю заброшку — наберу досок, угольной мелочи, сушняка. Они долго горят, на много часов хватит. Я быстро, далеко не уйду.
— Игорёк, на улице минус сорок два! Ты там замёрзнешь насмерть! — Семён вцепился в него, на лице тревога. — Опасно же! Ветер какой, снег Если с тобой что случится, я тут один что делать буду?
— Не бойся, я тепло оделся. Быстро сбегаю, минут через десять вернусь. — Игорь похлопал Семёна по руке, застегнул кожаную куртку потуже, натянул шапку почти на глаза, оставив только узкую щёлочку. — Надо добыть дрова, иначе мы оба окоченеем. Жди меня. Я мигом.
С этими словами он отодвинул палку, подпиравшую дверь, и осторожно приоткрыл щель. В тот же миг в комнату ворвался ураганный ветер со снежной крупой. Игоря качнуло, холод облепил его всего, словно сотни ледяных ножей вонзились в кожу. Стиснув зубы, он вывалился наружу, захлопнул за собой дверь и снова подпёр её палкой.
Снаружи мир превратился в снежное пекло.
Ветер выл и завывал, снег хлестал по лицу так, что глаза не открыть. Тридцать градусов, нет — минус сорок два! Воздух, казалось, застыл. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Сугробы выше колен — ногу вытаскиваешь с мукой. Ледяной мороз пронзил куртку за секунды. Руки-ноги сразу перестали слушаться, уши, нос — всё онемело, ничего не чувствуешь.
Игорь не смел мешкать. Он быстро добежал до первого этажа, начал рыться в заброшенной лестничной клетке. Нашёл старые доски, обломки мебели, угольную мелочь, оставшуюся от шахт — всё это горело долго и жарко. Сгрёб руками и ногами, что мог унести, завернул в найденную же тряпицу, взвалил на плечо — и бегом наверх. Ни секунды лишней.
Десять минут на улице показались вечностью. Когда Игорь вернулся в комнату, он весь обледенел: брови, ресницы, волосы — всё побелело от инея, губы посинели, тело одеревенело, он едва не рухнул на пол. Семён подскочил, подхватил его, снял с плеча ношу.
— Ж-живо разводи огонь — Игорь выговаривал слова с трудом, его трясло. Семён усадил его на матрас, принялся растирать руки, лицо — возвращать чувствительность.
Когда Игорь немного отошёл, они вдвоём разожгли костёр в углу комнаты. Доски, угольная мелочь, сухие ветки — всё пошло в огонь. Пламя разгоралось всё ярче, оранжевый свет залил тёмную комнату. Тепло медленно расползалось, вытесняя ледяной холод. Окоченевшие тела начали оттаивать, кровь снова побежала по жилам.
Костёр горел ровно и сильно. Доски и уголь не требовали постоянной добавки. В комнате стало заметно теплее. Пусть температура всё равно была ниже нуля, не сравнить с нормальной батареей, но для того, чтобы пережить этот лютый мороз, этого хватало. Замёрзнуть насмерть они больше не боялись.
С теплом разобрались — следующий вопрос: еда. Экономить и искать пропитание стало важнее всего.
Из денег у них оставалось вчерашних три с половиной тысячи рублей да ещё какая-то мелочь. А долг дяде Володе — девяносто тысяч. Нельзя было потратить ни копейки лишней, каждый рубль на счету. Хлеб и колбасу, что приносила Настя, давно съели. В доме оставалась только найденная на свалке мука да маленький мешочек картошки. Картошка была неважная, с ростками, но если срезать глазки — вполне годится в еду. Это и было всё их пропитание на три дня.
Игорь прикинул: муку и картошку надо растянуть, чтобы хватило на оба рта. Каждый приём — строго по норме, иначе не дотянуть до конца морозов.
Он разделил продукты на шесть порций. На каждую еду — маленькая мисочка жидкой болтушки из муки и одна паровая картофелина. Всё. Ни масла, ни соли. Постно, пресно, невкусно. Но в такую ледяную стужу горячая еда была уже великим счастьем, и они не смели просить большего.
Семён смотрел на свои крошечные порции, живот урчал от голода, но знал — нельзя съесть лишнего. Он глотал по чуть-чуть, долго жевал, не спешил проглатывать. Игорь и вовсе от своей доли отложил кусочек про запас — на случай, если погода затянется и продукты кончатся совсем.
Так прошёл первый день жесточайшего мороза: затыкали щели, грелись у костра, перебивались с хлеба на воду, экономили каждую крошку.
За окном ветер не стихал, снег валил всё сильнее, дом почти занесло по самые окна. А в комнате горел костёр, было тепло и уютно — разительный контраст с ледяной пустыней снаружи. Игорь и Семён сидели у огня, не решаясь спать. Сменяли друг друга: один дремлет, другой следит, чтобы костёр не погас, подкладывает топливо. Боялись, что пламя погаснет — и мороз вернётся с новой силой. Иногда перекидывались словами, говорили о планах на заработки, о том, как заживут, когда расплатятся с долгами. Так и коротали долгие, холодные часы.
На второй день температура по-прежнему держалась на отметке минус сорок два — сорок три градуса, ни на градус теплее. Ветер выл с той же силой, снегопад не ослабевал. Власти по-прежнему запрещали выходить из дома. Вся Воркута оставалась скованной ледяным пленом.
Игорь и Семён всё так же экономили каждый кусок: варили мучную болтушку, парили картошку, строго соблюдали норму. Ни рубля лишнего не потратили, носа на улицу не показывали. Сидели в комнате, поддерживали огонь, следили, чтобы щели не пропускали холод. От Насти не было никаких вестей. Игорь волновался в душе, но понимал: пауэрбанк его давно сел, связаться с ней невозможно. В такой мороз она и сама из дома не высунется — наверное, магазин закрыт, и она сидит дома. С ней ничего не случится.
Они перебрали всё, что могло гореть, прикинули расход, чтобы растянуть на третий день. Ещё раз проверили все щели в дверях и окнах, заткнули то, что успело разойтись, — никакой оплошности.
Второй день жесточайших морозов прошёл спокойно. Без происшествий, без опасностей — только холод и голод. Но они стиснули зубы и выдержали.
Наконец наступил третий день — последний день аномального холода, по прогнозам. Температура всё ещё держалась на минус сорока двух, но ветер начал понемногу стихать, снег прекратился. Солнце наконец пробилось сквозь плотные тучи и залило заснеженную Воркуту слабым, но обнадёживающим светом. Мороз не отступал, но появилась надежда: скоро адский холод кончится, жизнь вернётся в нормальное русло.
Игорь и Семён облегчённо выдохнули. Ещё немного продержаться — и они победили. Больше не придётся мёрзнуть и голодать. Они высыпали остатки муки и картошки, сварили жидкую похлёбку — последнюю на этом морозе. Собирались поесть, а потом выйти в город и снова приниматься за своё дело: зарабатывать, отдавать долги.
Только они уселись у костра, приготовившись к трапезе, как дверь внезапно задрожала от сильных ударов. «Бам-бам-бам!» — стучали торопливо и яростно. К стуку примешивались женские крики о помощи, а также мужская ругань и пьяный хохот. В мёртвой тишине заброшенного дома эти звуки прозвучали особенно резко, раздирая тишину.
— Игорь! Семён! Открывайте! Спасите!
Это был голос Насти. Плачущий, полный ужаса. Голос дрожал так сильно, что было ясно — она в смертельной опасности.
Игорь и Семён мгновенно переменились в лице. Оба вскочили. Игорь схватил лежавшую у костра толстую дубину, Семён тоже затрясся от страха, но взял в руки железный прут. Они переглянулись — в глазах у обоих горели злоба и решимость.
Игорь рывком откинул палку, подпиравшую дверь, и распахнул её. На пороге стояла Настя — бледная как полотно, с растрёпанными волосами, красная куртка была кое-как порвана и съехала набок. Она опрометью бросилась внутрь комнаты. А за ней, пошатываясь, лезли четверо пьяных верзил — от них разило перегаром за версту. Они шатались, размахивали бутылками, горланили матерные частушки и скалились грязными улыбками. Эта свора не отставала от Насти ни на шаг.
Семён и Игорь раньше слышали от Насти про этих четверых. Это были отъявленные местные алкаши, бездельники, вечно пьяные, вечно буйные. Они уже не раз приставали к молодым женщинам в городе, и Настя всегда обходила их стороной. Сегодня, когда мороз пошёл на убыль, она решила тайком выскользнуть из дома — очень уж волновалась за Игоря и Семёна, хотела принести им хоть немного еды. Но не успела она подойти к пятой хрущёвке, как эту пьяную шайку словно черти принесли. Увидели Настю — и прицепились. Сначала приставали, потом пустились в погоню. Настя со всех ног кинулась к их дому, звала на помощь.
— Беги, сучка, ну что ж ты встала? — прорычал вожак. Рожа у него была рябая, щетинистая, в руке бутылка водки, пьян в стельку. Глаза масленые, взгляд грязный. Он уставился на Настю и хохотнул: — Спряталась в этой развалюхе, думаешь, спаслась? Здесь уже давно никто не живёт! А эти двое бродяг, по-твоему, смогут тебя защитить? Сегодня ты с нами пойдёшь — пить! Живо!
Трое других заржали, заулюлюкали. Они шаг за шагом вваливались в комнату, на лестнице воняло перегаром. Наглости им было не занимать. Игоря и Семёна они вообще за людей не считали — так, пришлые оборванцы, пикнуть не посмеют.
Настя от ужаса спряталась за спину Игоря, вцепилась ему в куртку, вся дрожала. Лицо белое как мел, голос срывался на плач:
— Игорь, они ко мне пристали Я только подошла, а они сразу за мной увязались
Игорь заслонил Настю собой. Глаза его сделались ледяными, от него повеяло дикой злобой. В руке он стиснул толстую дубину. Глядя на пьяную четвёрку, он заговорил так же холодно, как ветер за окном:
— Пошли вон. Это наша территория. Не трогайте её. А не то пожалеете.
— Ах, пожалеем? — вожак зашёлся пьяным хохотом. — Посмотрим, как ты нас заставишь пожалеть! Братки, вперёд! Валяйте этих двоих, а бабу забираем!
Четверо, шатаясь, кинулись в атаку. Пьяные, но их было много, и они рассчитывали на толпу.
Семён трясся от страха, но, увидев, как Игорь стоит горой за Настю, как Настя боится, пересилил себя. Страх отступил перед смелостью. Он крепче сжал железный прут и встал рядом с Игорем — не отступил.
Игорь, не мешкая, бросился вперёд. Он с детства бился на улицах, был ловким и быстрым. Четверо хоть и числом превосходили, но все были пьяны вдрызг, ноги не слушались, руки не слушались — где им тягаться с Игорем. Одним ударом дубины он обрушился на спину вожаку. Тот взвыл от боли, рухнул на пол.
Трое остальных, увидев это, ринулись на Игоря скопом. Игорь уворачивался, отбивался, дубина в его руках ходила ходуном. Тут и Семён набрался храбрости — с размаху огрел прутом одного из пьяниц по ноге. Тот заорал благим матом.
Они сработали слаженно: Игорь — главная сила, Семён — подхват. Пьяные были не в себе, двигались как попало. Не прошло и пяти минут, как вся четвёрка валялась на полу — синяки, ссадины, стоны и мат. От прежней наглости не осталось и следа.
— Вон! — рявкнул Игорь, стоя над ними с дубиной. Голос сочился льдом, в глазах — убийственная жёсткость. — Ещё раз увижу возле неё — ноги переломаю!
Пьяные заверещали от страха, заторопились, поползли, хромая, выкатились из комнаты, скатились по лестнице и пропали. Больше никто не оглянулся.
Как только они скрылись, Игорь развернулся, поддержал Настю, которая всё ещё тряслась от ужаса. Голос его в один миг стал мягким и тёплым:
— Всё кончено, Настя. Не бойся. Они ушли и больше не посмеют вернуться. Ты под моей защитой — никто тебя не обидит.
Настя бросилась Игорю на грудь и разрыдалась. Весь накопившийся за последнее время страх выплеснулся наружу. Она плакала долго, наконец понемногу успокоилась, подняла голову и посмотрела на Игоря. В глазах её были благодарность и надежда:
— Игорь, Семён спасибо вам. Если бы не вы, мне сегодня конец
— Не говори глупости, — Игорь погладил её по спине, тихо успокаивая. На душе у него щемило от жалости. Глядя на её растрёпанные волосы, покрасневшие глаза, он снова почувствовал прилив ярости и дал себе клятву никогда больше не допустить, чтобы её обидели.
Семён тоже перевёл дух, прикрыл дверь, подпёр её палкой и похлопал себя по груди:
— Ну и страху же я натерпелся! Сволочи эти пьяные — совсем оборзели. Хорошо, что мы их вышвырнули.
После этого «благородного спасения красавицы» у всех троих отлегло от сердца. Последний день лютого мороза отныне окрасился для них в тона горячей крови.
Игорь заметил на полу недопитую бутылку водки, которую обронили хулиганы. В ней оставалось ещё на донышке. Шведская водка, девяносто шесть градусов — самая крепкая в мире. Игорь поднял бутылку, встряхнул и улыбнулся Семёну с Настей:
— Сегодня мы отбились от подонков, пережили лютый холод — есть за что выпить. Давайте выпьем водочки — согреемся, споём все беды.
Семён аж глаза засверкал — он давно хотел попробовать ту самую шведскую водку, да всё денег не было. Настя тоже кивнула: после такого переполоха немного горячительного не помешает — и нервы успокоить, и согреться.
Игорь подбросил в костёр веток, пламя разгорелось ярче. Они втроём уселись вокруг огня. Он отвинтил колпачок — резкий спиртовой дух ударил в нос, защипало в носу до чиха. Налил себе первую порцию, опрокинул в рот. Огненная жидкость обожгла горло и растеклась по пищеводу — внутри всё мгновенно согрелось. Прежний холод, усталость, давящий груз долгов — всё как рукой сняло. В груди разлилось приятное, озорное тепло.