- -
- 100%
- +
Если бы не вы и еще двое уважаемых клиентов, я бы, наверно, закрыла пансионат и уехала к брату в Брейнтри. Вы знаете Брейнтри? – И, не слушая ответа, продолжала: – Замечательное место. О, только там я и отдыхаю от этого ужасного города, где нельзя побыть ни минуты в одиночестве, все клиенты и клиенты… А как порой хочется побыть одной, подумать о себе или вообще ни о чем не думать, посидеть у камина! Конечно, дело заставляет быть в столице даже в такую погоду.
Дональд постарался разделаться с завтраком побыстрее, чтобы не слушать ее бесконечной воркотни. Он поблагодарил и, накинув пальто, оставленное в фойе, распахнул дверь. «Что за дьявольщина?!» Улицы как таковой не было. Две ступеньки виднелись под ногой, а дальше все тонуло в серой мгле. В лицо ударило сыростью. С первым же глотком воздуха запершило в горле, и он невольно попятился назад. Но потом осторожно вышел и двинулся вдоль забора, по памяти пытаясь – представить себе, где находится станция метро.
Пронзительная сырость вскоре забралась под пальто. Он поднял кашне и прикрыл им рот, чтобы хоть как-то защитить легкие от горечи вдыхаемого воздуха.
С трудом добрался до входа в метро, так и не встретив ни единой души. Спустившись в подземный вокзал, он едва отдышался. У пассажиров рты были закрыты белыми повязками, платками, кашне. Всем, чем можно спастись от удушающей горечи. Люди усилием воли заставляли себя подниматься из светлых залов в туман уличных лабиринтов.
В поезде пассажиры понуро слушали непрерывные передачи полицейского комиссариата о мерах предосторожности. Предлагалось не выходить на улицу легочным больным, воздержаться от передвижения пожилым людям, а в случае обнаружения жертв на улицах немедленно вызывать полицию и кареты Красного Креста.
Дональд стал уже сомневаться в разумности своей сегодняшней вылазки. «Но раз вышел, – решил он, – надо добираться до цели». Честно говоря, ему очень не терпелось узнать, работает ли дирекция авиакомпании сегодня.
Дом БЕА находился где-то в трех-четырех кварталах от станции. Огромные огненные буквы рекламы обычно виднелись издалека, и Дональд не сомневался, что легко найдет здание. Но туман словно собрал дома, как карты, в одну колоду и, перетасовав, вновь разбросал их в неузнаваемом порядке. Он безрезультатно проблуждал в тумане минут десять.
На мостовой тревожно сигналил автомобиль: какой-то упрямый водитель пытался добраться до дома или гаража. Потом раздался приглушенный удар металла о металл. Видно, упрямец все-таки врезался в машину, кем-то уже брошенную на дороге.
Проплутав еще минут пять, он отправился домой. Едкий смог уже набился и в вагоны поезда. Он жег глаза, заставлял поминутно откашливаться.
Прежде чем выйти из метро, он замер на лестнице, словно раздумывая, стоит ли покидать это подземное убежище и вновь бросаться в слепое плавание по улице. Но отель находился рядом, и он нырнул в туман.
«Так… Вдоль стены… Тьфу ты, проклятая тумба!… – Он больно ударился о бетонную колонну. – Здесь налево…»
Он повернул за угол и сразу же споткнулся. Под ногами лежало тело. Присев, он увидел серое, безжизненное лицо мужчины средних лет с черными штрихами франтоватых усов.
Первым желанием было броситься выполнять наставление полиции, но потом Дональд решил, что разумнее отнести пострадавшего в свой отель, который был совсем рядом. Мужчина оказался тяжелым, и Дональд дважды останавливался, опуская тело на камни, прежде чем добрался до подъезда.
Хозяйка в испуге шарахнулась от него, когда он вошел в дом..
Дональд сорвал кашне и сбросил пальто. Дышать стало легче, но в горле першило, словно и в доме воздух прогоркл, как там, за дверью. На распростертого на ковре перемена обстановки произвела магическое действие. Он очнулся и, сделав несколько жадных глотков воздуха, приподнялся. Огляделся, не понимая, что происходит и почему он лежит на полу.
– Проклятый смог! Он, кажется, чуть не переселил меня на кладбище. – Пострадавший сел, привалившись к стене.
– Добрый вечер, как вы себя чувствуете?
– Если это добрый вечер, то что же такое дорога в могилу? Вы еще спрашиваете? Высунулись бы на улицу! Куда это я забрел?
Хозяйка рассмеялась.
– Забрели? Да вы уже покойничком были, когда мистер Роуз принес вас в отель. Но не беспокойтесь, сейчас я отведу вас в комнату, и вы отдохнете, а тем временем я попробую вызвать врача.
– Он будет через сто лет, ваш врач. И он мне все равно не поможет. У меня старая болезнь. И вот не выдержал. Надо иметь железные мехи, а не легкие, чтобы переваривать эту мерзость.
Он встал. Дональд взял его под руку и помог подняться на второй этаж. При ярком свете многоламповой люстры Дональд разглядел незнакомца.
Это был среднего роста, склонный к полноте мужчина, одетый в добротный костюм, пошитый с крикливостью континентальной моды. Смуглый цвет кожи выдавал представителя другой национальности, хотя незнакомец говорил чисто, с едва уловимым, мягким акцентом, свойственным французам.
Но Дональд ошибся.
– Я аргентинец. Но всегда жил в Англии. Если можно сказать «жил в Англии», когда двенадцать месяцев в году болтался по дорогам всего мира. Впрочем, давайте хотя бы познакомимся. Меня зовут Мануэль Ланжио. Так сказать, матадор двадцатого века.
Заметив удивленный взгляд Роуза, пояснил:
– Автогонщик я… Бывший…
Он устало поморщился. Дональд поспешил оставить его одного, спросив, не нужно ли чего.
– Спасибо, журналист. Мы еще с вами поговорим. Боюсь, что серая каналья надолго закупорит нас в этой сардиновой коробке. И не беспокойте врача. Добраться в таких условиях до отеля – безнадежное дело. И нет необходимости. Отлежусь.
Не в таких переделках доводилось… – Он закашлялся.
Забравшись в горячую ванну, Дональд душистым мылом пытался отбить запахи улицы, казалось въевшиеся в поры. Только часа через три перестало резать глаза, но в горле першило еще долго.
Дональд спустился вниз, чтобы попросить стакан горячего чая, но вернулся к себе через полчаса. Хозяйка прочитала ему лекцию о лондонских туманах. О том, что они редки, а именно потому и ужасны. Она верила, что, приходи они почаще, не так лютовали бы.
На возражения Дональда замахала руками.
– Нет, вы не знаете, а я-то их на своем веку уже насмотрелась. Все от безветрия! Когда над городом нет вентиляции, а камины да машины надышат гари, туман и придавливает все это к земле – вот тогда и беда. Когда идет человек – плохо. А упадет, и того хуже. Над землей гари втрое больше. У кого астма, туберкулез или еще что – конец!
Она протянула экстренный выпуск вечерней газеты. Число жертв возросло до сорока семи.
Придя в комнату, Дональд достал из чемодана машинку и устроился в кресле.
«Странное дело… Огромный город, силища невероятная, а теряется перед стихийным напором смога. Столько техники, столько мудрых машин – и нет практически ничего, что человек мог бы противопоставить «серому убийце». Но тревожнее даже не это. Чувствуешь, как одинок и беспомощен человек во чреве необъятного города! Человек, которому не на что рассчитывать, кроме как на собственные силы и случай».
Он перестал печатать и задумался. Чувство одиночества и заброшенности, которое охватывает, наверно, лишь высадившегося на необитаемом острове, захлестнуло Дональда.
«Странно чувствовать себя Робинзоном в центре десятимиллионной толпы…»
36
На следующее утро, еще не вставая с постели, Дональд увидел, что погода не изменилась. За окном, выходившим в тесный внутренний дворик, висела все та же белесая мгла.
Поленившись выйти к завтраку, он повернулся на другой бок и вновь задремал. Сквозь сон он слышал, как деликатно стучали в номер, но не ответил. Часа через полтора стук повторился.
– Кто там?
За дверью раздался голос девушки-уборщицы:
– Хозяйка приглашает вас к столу, если хотите. И беспокоится, не случилось ли с вами что-нибудь – вы не вышли к завтраку.
Еще подходя к столовой, он услышал два голоса – мужской и женский, которые, перебивая друг друга, звучали более чем громко. Когда он вошел в комнату, за единственным занятым столом сидели Мануэль и хозяйка.
– А, спаситель мой! – И Мануэль картинно закатил глаза к потолку.
Он сразу же, не заботясь о такте, отвернулся от хозяйки и придвинулся поближе к Дональду.
– А я, грешным делом, когда вы не явились к завтраку, подумал, что мое спасение отняло у вас все силы. Постучал к вам. Молчите. Хотел взломать дверь, но опомнился: во-первых, придется возмещать убытки хозяйке, а во-вторых, это непорядочно – мешать человеку умереть спокойно.
– Знаете, Мануэль, меня уже мучают угрызения совести, что я поступил с вами вчера менее благородно, чем вы со мной.
Мануэль захохотал, откинувшись назад всем телом, разбросав по сторонам тяжелые, мясистые ладони, все изъеденные бензином и маслами, в крупных шрамах от ссадин.
– Должен сказать, Дон, когда от смерти спасает хороший человек – это приятно вдвойне… А ведь я и впрямь, – он оглянулся на дверь, за которой скрылась хозяйка, разогревавшая на кухне еду для Дональда, – вчера чуть не отправился к праотцам. У меня паршивые легкие. Сжег в Африке, пропылил в Чили и застудил на Горных дорогах Франции. Ходил с туберкулезом. Э, всякое было! Мы, матадоры двадцатого века, – он произносил эти слова с особой гордостью, словно ему по этому титулу принадлежала ни много ни мало половина Англии, – заглядываем старушке смерти в ее черные очи через два дня на третий. Но как вспомню, что мог умереть вот так, на улице, понимаю, что никогда бы себе этого не простил…
Ты ешь, а я буду говорить. Не обращай на меня внимания… Когда сутками приходится торчать возле «телеги» или сидеть за рулем, когда вздохнуть некогда, потом поговорить досыта хочется. Так что это профессиональное.
Дональд начал работать ложкой. Хозяйка подсела к столу на крайний стул и, обидевшись на Мануэля, рассеянно слушала его разглагольствования. Она, сама любившая поговорить, без всякой охоты довольствовалась ролью слушательницы.
– Ты пишешь и, наверно, делаешь неплохие деньги. А вот я могу только рассказывать, потому что не умею писать. Механику кое-как освоил. А учиться толком грамоте было некогда. Вся жизнь так и прошла на колесах. За руль сел пятнадцатилетним сосунком. Мечтал о «Гран-при»… Дважды был вторым на чемпионате мира и один раз третьим. А приз получить не довелось. Зато всего, что лежит на дорожке к нему, насмотрелся! Столько друзей успел похоронить на трассах, а сам вот еще копчу небо.
Ну, да и веселого было немало. Но смешное у нас, гонщиков, как и жуткое, всегда коротко – секунда, две! И пронесло. Скорости не позволяют ни на дурном, ни на хорошем задерживаться.
Бывает, правда, и вся гонка в муку превращается. Помню, в Аргентине шли на северный «Гран-при». Стартовали в Буэнос-Айресе, потом через Северную Аргентину и Боливию гнали в Лиму – столицу Перу, а затем обратно в Буэнос-Айрес. Самый большой этап – тысяча триста километров. Идет роскошная скоростная дорога через пампасы. Настоящий трек, а не дорога. Высота порой до четырех с половиной тысяч метров над уровнем моря.
В самом начале гонки погиб механик, мой друг, с которым выступал много лет. Его хватил солнечный удар в перегретой «техничке», он потерял управление и разбился.
Да, был январь – время сатанинской жары. Я в тот день не стал гоняться за «собачьей грыжей» – так по-нашему лидерство называется. Отсиживался на средней скорости. А моторы соперников лопались, как орехи. Да и моя машина была что перегревшийся утюг. Рулевое колесо скользило в потных руках. Дышать нечем. И казалось, что временами терял сознание, а потом с удивлением обнаруживал, что машина еще шла по дороге, хотя и заваливалась к бровке шоссе. Только после гонки я заметил на ноге ожог. К металлу прикасалась. В пылу гонки и не почувствовал.
К счастью, в тот день машина и мотор выдержали, и все муки не пропали даром. А ведь у троих машины заглохли в полусотне километров от финиша.
Дональд принялся за второе, с интересом слушая Мануэля. Хозяйка уже затаила дыхание. В ее замкнутый мирок входили видения, которые ей и не снились. Между тем Мануэль рассказывал, меньше всего думая о слушателях. Ему хотелось излить душу.
– А это случилось на пятый день панамериканской гонки. Это была гонка с пассажиром. Мы потеряли уйму времени на вынужденных остановках и неслись через мексиканский лес со скоростью более двухсот километров в час. Живи я сто лет – не забуду этой истории. На такой скорости лес не лес, а сплошные зеленые стены по сторонам. И катишь себе, как по дну зеленого ущелья.
Покрытие дороги там не ахти какое добротное, и машину слегка водило. У меня тогда был трехсотсильный «мерседес-бенц».
Внезапный удар сотряс машину. Переднее стекло в куски, а «телега» заплясала на дороге, но я таки выровнял ее. Все произошло в какую-то долю секунды. Я провел рукой по лицу – на ладони кровь и перья. Проклятый гриф, спугнутый шумом мотора, врезался в машину. Я вспомнил о своем пассажире, взглянул – у него вся рожа в крови.
«Ганс, Ганс!» Он немец был. Не отвечает. Я остановил машину. В термосе горячий чай. Влил ему в рот. Ганс открыл глаза. А в них, ну прямо животный страх. Смотрит на меня и понять не может – в преисподней он или еще нет? Уж больно физиономия моя – окровавленная и в перьях – пугает его. Так он и не понял, по-моему, где находится.
Мануэль хотел приняться за следующую историю, но Дональд встал и поблагодарил хозяйку. Она спросила, будет ли он пользоваться полным пансионом и дальше, пока держится такая погода. Дональд согласился и отправился к себе, сославшись на работу. В душе он был уверен, что «серый убийца» еще даст ему возможность послушать Мануэля. Тот, явно недовольный таким невниманием, вновь повернулся к хозяйке, но она опередила его. Начала рассказывать новости, которые успела понадергать из газет. Последними словами, донесшимися до Роуза, были: «За этим туманом и рождества не увидишь!»
Туман стал рассеиваться лишь к вечеру третьего дня. И за время своего вынужденного заключения в отеле Дональд по-настоящему оценил спасение Мануэля: он помог скоротать нудно тянувшиеся часы.
Истории из Мануэля летели, как он сам говорил, «подобно выхлопным газам». И три блокнота, которые набил Дональд записями рассказов, могли стать основой для интересной книги о жизни автогонщиков.
Наутро Дональд, наконец, смог отправиться на Оксфорд-стрит.
Здание компании возвышалось над остальными домами не только своей алюминиево-стеклянной коробкой, диссонирующей со старыми, вычурными особняками всех эпох, но главным образом тремя гигантскими буквами, сверкавшими в небе.
Он постоял с минуту у подъезда. Стеклянные двери светились изнутри странным приглушенным светом. Стекло и металл словно жили. Не замирая ни на секунду, крутилась автоматическая дверь, поглощая или выплевывая очередного посетителя. Непрерывной лентой подходили легковые машины. Мальчики-курьеры сновали от одной к другой, исчезали в вестибюле и улетали на лифтах к верхним этажам.
Когда он назвал портье свою фамилию, тот любезно поздоровался и подозвал к себе рассыльного.
– Проводите мистера Роуза к административному директору.
– Прошу вас, сэр, – пропел мальчишка-рассыльный и двинулся вперед, как только могут ходить рассыльные – впереди и все-таки сзади, спиной к вам и в то же время вполоборота.
Алюминиевый склеп лифта стремительно взлетел вверх. Дональду показалось, что не остановись они еще мгновение, и кабина, пробив крышу, врежется в сверкающие гигантские буквы.
Когда они подходили к кабинету директора, Дональд вдруг впервые подумал, что находится в щекотливом положении. С одной стороны, он как бы косвенно отстаивает интересы компании. Или, точнее говоря, невольно помогает компании. С другой – он много лет был пресс-атташе клуба, и кто знает, – могли рассуждать в дирекции БЕА, – какую роль играет бывший «рейнджерс» в этом нешуточном процессе. Когда дело касается четверти миллиона фунтов, можно ждать всего, в том числе и подвоха.
В первые же минуты беседы Дональд почувствовал холодок настороженности. Мистер Эрик Белл, административный директор компании, не спешил расспрашивать Роуза о цели его визита.
– Мы были приятно обрадованы, когда нашелся честный человек, который не побоялся взять на себя труд выступить против официальной точки зрения своих руководителей. Смело, очень смело! Конечно, мы понимаем, что ваша мужественная борьба нам весьма полезна, и есть смысл обсудить все аспекты вашей деятельности.
Он посмотрел на Дональда долгим, изучающим взглядом. Несколько удивился безучастности Дональда к словам «все аспекты», которые он довольно явственно подчеркнул. Откинувшись в кресле и покачиваясь из стороны в сторону, продолжал:
– Наша фирма стала объектом беспрецедентного судебного иска со стороны дирекции вашего клуба. Конечно, катастрофа была ужасной. Увы, от несчастья никто не застрахован. Мы сделали все, что могли, в те трудные для клуба дни: бесплатно перевозили родственников пострадавших, ускорили оплату страховых полисов… И были крайне огорчены новыми претензиями господина Мейсла. Естественно, выплата такой большой суммы не может не отразиться на делах компании.
– Мне бы не хотелось говорить о материальной заинтересованности сторон. Мне кажется, неплохо иногда людям вспоминать и о гражданском, общечеловеческом долге.
– Вы можете не сомневаться, мистер Роуз, вашу точку зрения мы внимательно изучили. И то, что вы писали, и то, что говорили, – он положил свою сухую руку с массивным золотым перстнем на папку, раскрытую перед ним, – и то, что нам изложил ваш юрист…
– Мой юрист?
– Да, я имею в виду мистера Мильбена. – Собеседник Роуза насторожился при последнем вопросе, боясь сказать лишнее. – Несколько дней назад мы имели удовольствие разговаривать с ним, и он изложил условия…
– Вы что-то путаете! Какой юрист? Какие условия? – Дональд удивленно смотрел на административного директора.
Тот понимающе улыбнулся в ответ, как бы давая понять, что оценивает столь искреннее удивление, изображенное Дональдом.
– Я действительно просил Мильбена узнать кое-какие детали юридической стороны дела, поскольку, признаться, не очень силен в юриспруденции. Но…
– О мистер Роуз! Стоит ли об этом говорить?! Давайте лучше перейдем к делу. Мы прекрасно понимаем, что вы обладаете материалом, который может сыграть решающую роль в исходе процесса. Мы заинтересованы в этой информации. Но сумма, названная мистером Мильбеном, – он картинно развел руки, – для нас весьма обременительна. Нет никакой гарантии, что клуб проиграет процесс. И тогда к возмещению, которое мы должны будем выплатить клубу, прибавится сумма вашего гонорара и судебных издержек. Если бы мы смогли найти приемлемое компромиссное решение…
Дональд сидел, обескураженный поворотом разговора. Он толком ничего не мог понять, кроме одного, – Стен был здесь и торговался с фирмой от его, Роуза, имени.
– Но это ошибка, – растерянно сказал Дональд. – Я никогда не поручал Мильбену вести подобные переговоры.
Белл опять картинно развел руки.
– Я не собирался и не собираюсь торговать никакими данными. Я вообще не имею корыстных намерений, выступая против процесса. Это было бы кощунством. Единственная цель моего приезда – посоветоваться с вами, как убедить общественность, что подобный процесс не может иметь места в нашем цивилизованном обществе.
– Я понимаю вас, мистер Роуз. Вы можете не беспокоиться. Даже если мы не найдем общего языка, обещаю, что наши переговоры никогда не выйдут из этих стен и ими никто, и в первую очередь президент «Манчестер Рейнджерс», не сможет воспользоваться в борьбе против вас.
– Да вы ничего не поняли! Вы по-прежнему считаете, что я собирался продавать вам какую-то информацию?
– Конечно. И не вижу в этом ничего плохого. Это ваш труд. А всякий труд достоин оплаты. Только надо уметь найти покупателя. Вам это удалось, мистер Роуз. Осталось лишь договориться о частностях.
– О каких частностях? Вы все сошли с ума!
– Возможно, мистер Роуз, – спокойно согласился Белл, пропуская мимо уха резкую реплику Роуза, – но мы хотели бы вас предупредить, что не потерпим никакой двойной игры. Если мы убедимся в этом, то немедленно известим прессу, что вы, пользуясь своей осведомленностью, пытались, ну… мягко говоря, совершить бесчестную сделку.
«Вот куда он клонит! Боится, что я переметнусь к Мейслу. Даже если я расшибусь в лепешку, он не поверит в искренность моих намерений».
Он смотрел на представителя БЕА, и странная улыбка блуждала у него на губах. Белл оставался все тем же корректным чиновником. Никакие крутые повороты в разговоре его, казалось, не волновали.
– Впрочем, мне поручено советом директоров поставить вас в известность: если вы будете себя вести столь же активно в отношении процесса, как и раньше, то независимо от результатов наших сегодняшних переговоров на ваше имя в Национальном банке будет положена сумма, равная четверти той, которая была запрошена мистером Мильбеном за информацию.
Дональд даже застонал от ярости. Но сдержался. И, холодно попрощавшись, вышел.
И сейчас, сидя в вагоне «Золотого каледонца», бегущего в Манчестер, он с мучительным стыдом переживал нелепый разговор в БЕА.
«Кто знал, что такой удар в спину может нанести Мильбен? Ну, негодяй!… Получается, что я затеял все это ради собственного барыша! О, проклятье! Вот, Дункан, и я тебя продал за тридцать сребреников! А ты думал, что Дональд порядочный парень, что ему можно верить! Кому теперь можно верить?! Ничего, мы еще с тобой поговорим, великий юрист!»
Но сколько ни бодрился он, думая о бессмысленности поездки – туман, трехдневная бездеятельность, постыдный разговор, обернувшийся так неожиданно против него, – на душе скребли кошки.
37
Дональд долго готовился к разговору с Мильбеном. И не его вина, что разговора не получилось.
Он вошел в кабинет Стена без предупреждения, без стука. Мильбен сидел и писал.
Неизвестно, что выражало лицо Дональда, но Мильбен, взглянув на него, сначала побледнел, а потом залился краской. С трудом овладел собой. Изобразив на лице подобие улыбки, встал, тряхнул рыжим чубом и пошел навстречу Дональду, еще издали протягивая руку.
Дональд остался стоять у дверей. Стен сделал очередной шаг навстречу Роузу уже по инерции.
Не выпуская шляпы, зажатой в левой руке, Дональд коротко, не размахиваясь, ударил Стена в розовый подбородок. Ударил так, как когда-то бил по груше, увлекаясь боксом. Стен не упал и не отлетел. Он просто попятился назад, лихорадочно ища руками точку опоры. И присел в углу. Затем взялся за стол и медленно поднялся.
Дональда трясло. Он хотел бросить Стену что-то презрительное. Губы его скривились, но, не говоря ни слова, он повернулся и вышел из комнаты. Сев в машину и судорожно стараясь попасть ключом в отверстие замка зажигания, он вдруг по-иному взглянул на все, что произошло.
«Избиение должностного лица при исполнении служебных обязанностей – тюремное заключение или, в лучшем случае, астрономический штраф. Я не успею добраться до дому, как там меня уже будет ждать констебль! Вот и вся борьба против процесса! Вот и все благие порывы! Но нет. Он трус, этот Стен. Он не посмеет дать огласку делу. Он побоится запачкать свою репутацию. Карьера для него прежде всего. Такие, как Стен, кроме денег, думают еще и о том, как будут выглядеть в глазах общественности».
И все-таки ехать домой ему не хотелось. Он свернул на Треффорд-роуд и через пятнадцать минут остановился у дальнего угла парка. Воровато оглянувшись, он встал на тумбу и перемахнул через высокий каменный забор, как когда-то делал это мальчишкой и как это делают сейчас сотни самых юных поклонников «рейнджерсов».
Сырая глина на гребне забора запачкала брюки, а мокрые прелые листья налипли на ладони, когда он спрыгнул вниз по ту сторону забора. Вытерев руки о траву, он зашагал ко второму полю, которое виднелось сквозь черные сучья деревьев. По форме он еще издали определил, что тренируются первые одиннадцать.
Подойдя ближе, он без труда узнал Марфи. Тот работал с Фрэнки у ворот. Дональд присел на скамью и стал наблюдать за ними. Крис, стоя в пяти метрах от ворот, расстреливал Клифта, посылая мячи с рук в самых различных направлениях и на разных уровнях. Рядом лежали три запасных мяча. И если Фрэнки, пытавшийся среагировать на любой удар, не успевал поймать мяч, Марфи, не давая отдыха, брал новый, и Фрэнки снова прыгал и прыгал…
Пятиминутки в таком темпе заставляли Фрэнки работать в поту. Он, поднимаясь с земли и отдав мяч Марфи, тыльной стороной грязной ладони судорожно утирал пот, отчего черные потоки струились по лицу и стекали за широкий ворот голубого свитера.
А Марфи ловил мячи от Фрэнки и, как катапульта, вновь посылал их в ворота. Во всех его движениях, фигуре, несмотря на возраст, чувствовалась отличная тренированность.