- -
- 100%
- +
А если Дональд проиграет в схватке с Мейслом, то все тяготы жизни побежденного ей придется делить вместе с ним. И чем больше Барбара думала об этом, тем невзрачнее становилась фигура Дональда, некогда – после смерти мужа – заслонившая ей весь мир.
«Человек, честный по натуре, должен и поступать честно», – любил повторять Дональд.
«И я, – думала Барбара, – хочу быть честной. Я вижу, что Дон прав, называя процесс постыдным, но я хочу быть честной до конца – я боюсь, я не хочу, чтобы меня впутывали в эту или любую другую историю. Хватит с меня моих денег, хватит с меня моих тревог!… И поэтому мне наплевать на процесс – мертвым от него ни холодно, ни жарко. Уж если покойный Дункан, будем считать, простил мою близость с Дональдом, то невмешательство в процесс простит и подавно. Будь он проклят, этот процесс! Даже Лоорес не может успокоиться, хотя его это совершенно не касается. Он столько раз заводил разговор об иске Мейсла, каждый раз оценивая его с разных точек зрения, что я уже запуталась и не понимаю отношения самого Лоореса к процессу. В конце концов я ему, кажется, дала понять, что ни требовать деньги у Мейсла, ни выступать против него не буду».
Она и не догадывалась, как этим огорчила Лоореса. И тот окончательно решил сделать все, чтобы ее не было в Англии во время процесса и она не взяла бы сторону Мейсла.
Барбаре стало холодно. Приподняв одеяло, как была в вечернем платье, она забралась в постель, свернувшись калачиком, так что колени почти касались подбородка. Через мгновение она уже спала.
Утром она сквозь сон слышала, как настойчиво трещал телефон. В полудреме машинально протянула руку и отключила аппарат.
Дональд, а это звонил он, с недоумением услышал, как длинные гудки вдруг сменились короткими. И все его дальнейшие попытки дозвониться заканчивались одним – он слышал в трубке короткие равнодушные сигналы.
Он собрался и поехал к Барбаре. На Дафинг стрит остановился купить сигарет. И уже хотел нырнуть в свою машину, когда его окликнули. Он обернулся.
От подъезда серого дома «Нейшнл бэнк» шел, размахивая руками, Мейсл-младший. Он улыбался и еще издали прокричал:
– Здравствуй, Дон!
Поджидая Рандольфа, Дональд заметил, как из того же подъезда вышел Мейсл-старший. Тяжелым взглядом посмотрел в сторону сына и, не говоря ни слова, уселся в машину, которая его ждала.
– Дон, вы все сошли с ума – ни тебя, ни Барбару невозможно застать дома. Я мельком видел ее несколько раз с Лооресом. Она здорово изменилась. Стала еще более эффектной. Роскошная женщина! – смачно воскликнул Рандольф.
Но, поняв, что это откровение не вызывает особого восторга, перевел разговор на другую тему.
– Да, Дон, я хотел тебя предупредить по-дружески. Естественно, чтобы па не узнал. Иначе мне конец. Совет директоров собирается привлечь тебя к ответственности, если ты не прекратишь бороться против процесса. Они хотят обвинить тебя в вымогательстве каких-то денег у заинтересованных лиц. Но это ведь чистейшая ерунда?! Однако будь осторожен – мой па на тебя чертовски зол. Ах, Дон, зря ты поругался с ним – он так к тебе хорошо относился! Я даже порой завидовал.
Рандольф оглянулся на машину. Она стояла на месте. Рандольфа ждали. Он покраснел и стал поспешно прощаться.
– Не сердись на меня, Дон, но отец косо смотрит на наши встречи. И ты его должен понять – ему не сладко.
– Я подозреваю, что ты уже передумал вступать на журналистскую стезю. Не всегда безопасно, а? – спросил, усмехаясь, Дональд.
Тот опустил голову и, как бы извиняясь, ответил:
– Нет, почему же…
– Ладно, ладно, – Дональд примирительно похлопал его по плечу. – Иди к своему па, а то он не любит ждать. Тем более когда ты разговариваешь со мной.
Он ободряюще улыбнулся Мейслу-младшему и шутя взял под козырек.
Едва Рандольф захлопнул за собой дверь, черный «плимут» рванулся с места и исчез за поворотом.
Дональд пошел к своей «волво».
«Вот и обвинение в вымогательстве. Черт возьми, Белл же говорил о деньгах, которые они положат на мой счет! Как же я тогда не сообразил, чем мне это грозит? Ведь я никогда не смогу объяснить, откуда эти деньги, – тысячи фунтов просто так не платят… А что, пожалуй, они пойдут и на процесс против меня. Белл купит Стена, их поддержит Мейсл – и тогда три свидетеля. А это уже немало! Год-два тюрьмы – и прощай журналистская работа! А может быть, Мейсл только шантажирует в надежде, что я отступлю? И подсунул для этого своего отпрыска? Нет, Рандольф бы на это не пошел. Разве что по недомыслию. Но он не такой уж простачок».
Дональд вспомнил, что говорил Рандольф о Барбаре, и не мог с ним не согласиться.
Действительно, Барбара очень изменилась за последние два-три месяца. Собственно говоря, после его возвращения из Италии. Она потеряла свое былое изящество. Ей стал изменять вкус. На первый план выступил заурядный секс. Она стала вульгарно красить глаза и губы, носить крикливые украшения и наряды. Как правило, женщины с обостренной сексуальностью неумеренны и в курении и в употреблении алкоголя. А Барбара так много стала пить.
Но замечания Мейсла-младшего в отношении Лоореса задели Дональда, хотя он и не подал виду. И, пробираясь сейчас по узким боковым улочкам к центру, он вдруг передумал ехать к Барбаре.
Дональд резко затормозил. Настолько резко, что не успел посмотреть назад. За спиной взвыли тормоза идущей следом машины. И когда он отворачивал вправо к тротуару, водитель объезжавшей машины покачал головой. Дональд отсалютовал рукой, как бы говоря: «Извини, дружище! Задумался. Со всяким бывает».
Он перестроился в правый ряд и свернул в улицу, ведущую к редакции. Последняя статья Дональда вот уже несколько дней не подписывалась в номер. Вчера Гарднер позвонил и сказал, что статья забракована. Причины ему неизвестны.
Поднявшись на «голубятню», Дональд нашел Тони. Тот молча поздоровался и позвонил редактору.
– Пришел Роуз. Вы сами объясните ему? Сейчас подойдем.
Шеф сидел за небольшим столом, освещенным двумя старомодными лампами. Зеленые металлические колпаки не менялись еще со времен второй мировой войны и показались Дональду антикварными вещами. От стола справа, вдоль стены, висели деревянные щиты с прищепками, на которых извивались свежие, еще пахнущие типографской краской полосы очередного номера. Две такие полосы редактор анатомировал у себя на столе красным фломастером.
Они сели на стулья, придвинутые к редакторскому столу.
– К сожалению, мистер Роуз, – довольно суховато, если учесть их давнее знакомство, начал редактор, – мы не можем опубликовать вашу последнюю статью. Рекомендовал бы вам ее забрать и попытать счастья в другой редакции.
– Она плохо написана?
– Нет, нет, – поспешно проговорил редактор. – Она сделана, как всегда, добротно, и замечаний нет. Но мы уже выступали с вашими статьями по этому вопросу. Получили массу отзывов и «за» и «против» ваших соображений.
– Бросьте, Лесли, скажите парню прямо, почему вы не хотите печатать! Он не из слабонервных девиц и не умрет от разрыва сердца в вашем кабинете.
– Я и говорю прямо – мы печатать не будем! Наш старый договор остается пока в силе – отчеты о матчах, все, что касается футбола, но не процесса, возьмем охотно.
– Но что случилось? Ведь вы давали еще более резкие статьи. Газета первой начала кампанию, которую подхватила вся печать. И теперь ни с того ни с сего, когда так важно каждое слово в преддверии самого процесса, вы бросаете тему. Что скажут ваши читатели?
– Мне наплевать на читателей. Меня больше волнует мнение издателя. Если я пойду вопреки его указаниям…
– Ах вот откуда дует ветер! – воскликнул Дональд. – На самом высоком уровне, значит, решается вопрос об обыкновенной статье.
– Дело не в статье как в таковой, а в том, что она затрагивает интересы крупных и богатых организаций. И, честно говоря, мистер Роуз, в вашей позиции много настораживающего. Я-то, положим, знаю, что вы не преследуете корыстных интересов. Однако ваша активность и особая точка зрения кажутся многим подозрительными.
– Но ведь это не очень согласуется со свободой мнения?! Неужели наша журналистика так далеко ушла от того, что называется свободой слова?
– Свобода слова… – раздраженно перебил редактор, – но в наше время мы слишком часто занимаемся критиканством. Обрушиваемся на каждого, кто пытается хотя бы ударить палец о палец. Этот проклятый критицизм* стал неотъемлемой частью нашей повседневной жизни. Муж яростно ругает жену за неправильно сваренный кофе. Политики ругают своих коллег из других стран, пытаясь отвлечь внимание от своих ошибок и интриг.
Редактор явственно подчеркнул последние слова, и Дональду показалось, что он как-то имел в виду его, Дональда.
–. Вот что, Лесли, все, что вы говорили, – Гарднер повысил голос, – не лезет ни в какие ворота! Перед вами не мальчик, которого можно водить за нос. Я, как редактор отдела, считаю подобное поведение газеты беспринципным. Если не пойдет статья Роуза, я ухожу к чертовой матери!
– Ты опять на меня кричишь? Кому нужна эта дешевая мелодрама с солидарностью? Можно подумать, я против статьи. Но ты знаешь, она не пойдет. И говорить нечего. А насчет твоего ухода я слышал уже раз десять! Переживу и одиннадцатый. Пойди и займись-ка работой. В сегодняшний номер не хватает двухсот строк спорта.
– Поставьте статью Роуза, и будут вам строки!
– Если не дашь материала, клянусь, оставлю в полосе белое пятно и напишу, что материала нет по вине бездельника Тони Гарднера. Все.
И, обращаясь к Дональду, уже мягче сказал:
– Не обижайтесь, Роуз. Но я ничего не могу для вас сделать. Больше того, я не уверен, что вам следовало впутываться в столь темную аферу, как процесс. Подумайте-ка лучше, как выйти сухим из всей этой истории.
Едва сдержавшись, чтобы не вспылить, Дональд поднялся и пошел к двери. Гарднер поплелся за ним.
– Не забудь двести строк! – раздался за спиной голос редактора.
– Сам писать будешь, – проворчал Тони, когда они вернулись в спортивную редакцию.
Гарднер, извиняясь, развел руками.
– Прости, Дон, но похоже, что сделать ничего нельзя. В этом вонючем газетном болоте не переносят свежего воздуха. И каждый житель болота начинает принюхиваться, искать знакомый смрадный запах в каждом, кто выглядит посвежее. Знаешь, – Гарднер помолчал, как бы подбирая слова поделикатней, – кто-то пустил слух, якобы ты не без задней мысли затеял весь этот бой. Наши шефы испугались. Мейсл, несомненно, приложил свою ручку и к распространению слуха и к запрету статьи. Дональд пожал плечами, взял рукопись со стола Гарднера и сунул ее в карман пальто.
– Что ж, Тони, ничего не поделаешь… – Он встал и пошел к двери. – А ты не бузи. Толку из этого не будет. Хозяина не переубедишь. А выгонят – такую работу не скоро найдешь.
– Дон, мне неудобно…
– Чепуха, Тони! Главное, как говорит шеф, не надо критиканства. Мы когда-то говорили о том же, помнишь? Наши спортивные журналисты слишком уж часто бьют критическим молотом по голове. Сейчас тот редкий случай, когда ударили журналиста. – Он грустно улыбнулся и вышел.
Гарднер хотел пойти за ним, но потом вспомнил о проклятых строках и только крикнул вслед Дональду:
– Дон, я буду у тебя вечером!
40
Они сидели в кабинете Стена уже больше часа. Составляли единственно возможный план борьбы.
– Дон, надо ударить на самом процессе в верховном суде. Было немало случаев, когда дело закрывалось на этой стадии. Если же верховный суд не остановит дело, мы проиграли.
– У нас есть Мэдж Эвардс – мать Джорджа. Может быть, она все-таки согласится выступить. Прошлый раз я не рискнул предложить ей… Барбара Тейлор…
– Ты уверен, что она выступит?
– Надеюсь. Еще Гарднер и Тиссон.
– Неплохо бы услышать Марфи.
– Исключено. Он отказался наотрез.
– Это правда, что после рождества он уезжает в Италию?
– Да, он уезжает.
– Чудовищно! Но в таком случае он охотнее пойдет на выступление. Ему теперь все равно.
– Нет. Марфи не будет выступать. Он сказал, что у него нет сил для большой драки… Остался я. Если что-нибудь значу теперь для присяжных, – сказал Дон. – Ты со своей речью…
– Я не могу выступать, поскольку принимал участие в подготовке дела на предварительных этапах.
– Вот как…
– Но это не имеет значения. Больше трех-четырех свидетелей с одной стороны и слушать не будут. Поскольку процесс через пять дней, нам надо поговорить со всеми свидетелями. Стоит завтра всех поодиночке пригласить ко мне – благо я свободен. И мы расставим акценты… Это я беру на себя. Сложнее другое. Предстоит везти столько людей до Лондона, поместить в отель, кормить… На это нужны деньги. Они есть у нас?
– Есть кое-какие запасы… Думаю, на этот вояж хватит. Что касается поездки на заседание королевского суда, то, пожалуй…
– Я тебе еще раз повторяю: королевскому суду достаточно разбирательства верховного суда. Свидетели ему не нужны.
Обговорив точные сроки завтрашних встреч, Дональд поехал к себе. Он не успел раздеться, как внизу хлопнула дверь. Дональд бросился вниз и через мгновение столкнулся с Барбарой в коридоре. Он обнял ее и прижал к груди.
– Барбара, милая, я так ждал тебя, так хотел видеть… Как хорошо, что ты пришла…
Она поцеловала его в губы и, отстранившись, прошла в гостиную. Дональд засуетился, бросился к бару. Достал бутылку. Потряс ее. Пустая. Достал вторую. На дне было немного коньяка. Он поставил пару тяжелых пузатых стопок на серебряный поднос вместе с остатками коньяка и все это подкатил на маленьком столике к Барбаре. Она сидела в кресле и со скрытым любопытством следила за его суетой.
– Что ты так смотришь? – спросил он, поймав на себе взгляд Барбары.
– Так… – Она затянулась сигаретой и медленно сцеживала дым, отчего ее накрашенный рот напоминал действующую модель вулкана.
Черные глаза Барбары запали еще глубже. Землистая кожа на щеках и шее как-то сразу стала напоминать о возрасте.
– Нельзя сказать, что ты здорово выглядишь, – осторожно проговорил Дональд.
– Увы, и я должна сказать тебе то же самое.
– Я-то понятно…
– Большие неприятности? – Пока небольшие, – не желая расстраивать Барбару, сказал Дональд. – Вот только бы выиграть дело в верховном суде.
– Ты проиграешь, Дон…
– Почему ты так думаешь? Впрочем, ты будешь права, если откажешься выступить…
– Дело не во мне, – уклончиво ответила она. – Лоорес сказал, будто ходят слухи, что тебя могут посадить в тюрьму за вымогательство. Это правда, Дон?
– «Ходят слухи». Ты не первая, кто спрашивает об этом.
– Какие у них есть основания для обвинений?
– А какие есть у тебя основания верить всякой чепухе и спрашивать меня о ней с серьезным видом? – Дональд говорил уверенно, даже тоном своего вопроса стараясь успокоить Барбару.
– Мне не безразлично твое будущее.
– Спасибо. Но тебе нечего волноваться. Ты же знаешь, что я родился «под счастливой звездой». И только с успехом связываю свое будущее.
– Это похоже на юмор приговоренного к казни…
– Ты так думаешь? – Он внимательно посмотрел на Барбару. – Если так, то плохи мои дела.
– Выпьем за твои успехи.
– За наши общие успехи.
Барбара промолчала. Сделав глоток в полрюмки, поставила ее на поднос. Прошлась по комнате, по-утиному раскачиваясь всем телом.
Теперь Дональд наблюдал за Барбарой. Он чувствовал, что в душе ее происходит какая-то внутренняя борьба, которая началась давно. С этими сомнениями она и пришла к нему. Но все не решается заговорить о самом главном.
– Скажи, Дон, – спросила она, стоя у окна. – Если скала должна упасть, зачем сидеть и ждать обвала?
Он подошел к ней и повернул ее за плечи к себе. Лицо ее было залито слезами.
– Ты что, зачем же плакать? Я тебя обидел?
– Я так… Я ничего… Пройдет… Она плакала и глядела мимо него.
– Дон, я очень прошу тебя – будь осторожен! А еще лучше – брось все! Давай завтра же уедем куда-нибудь подальше. Пусть провалятся и этот процесс и этот Манчестер! Неужели мы не найдем кусок земли, на котором будем спокойны хотя бы две послерождественские недели?! Дональд, прошу тебя, давай уедем! Я устала ждать тебя. Мне страшно, понимаешь, страшно… Ты борешься против падающей скалы, и она раздавит тебя. Они – и Мейсл и Лоорес – хитрее тебя. Они всесильны…
«Так вот оно, главное!»
– Ты за этим пришла? Кто наговорил тебе столько разумных вещей? Мейсл? Лоорес? Или Джордж произвел на тебя неотразимое впечатление, и ты думаешь, что этот толстяк, нашпигованный деньгами, действительно сильнее всех? Эх ты… Я надеялся… Думал, хотя бы память о человеке, которого ты любила, заставит тебя помочь мне. Так нет. Ты приходишь и в минуту, когда мне так нужна твоя помощь, поддержка, уговариваешь отступить. Какими же глазами я буду тогда смотреть людям в лицо? Как же оправдаюсь перед своей собственной совестью? Ты…
Он задохнулся, не находя слов. Барбара воспользовалась паузой.
– Ты черствый эгоист. Сумасшедший. Ты готов ради сумасбродной идеи пожертвовать любовью, человеком, которого любишь… Я дура, дура… Сколько же надо меня учить. Что можно ждать от мужчины?… Ну, так вот. Хватит… Или завтра мы уезжаем, или я ухожу совсем! Выбирай.
Она разрыдалась. Дональд погладил ее по волосам и тихо сказал:
– Но это невозможно, Барбара, чтобы я бросил борьбу на полпути.
Он был так потрясен ее ультиматумом, что даже не шелохнулся, когда она подняла голову и медленно пошла к двери.
Он ждал, что она вернется. Хотя бы оглянется.
Она шла тихо, ожидая, что он позовет ее, скажет хоть что-нибудь.
Но оба молчали, словно завороженные тишиной дома. Это была безмолвная борьба характеров. Только когда внизу хлопнула входная дверь, он опомнился, вскочил и сбежал по лестнице вниз. Но ее «моррис» уже поворачивал за угол.
– Барбара! Бар-ба-ра!… – закричал он.
Двое прохожих с удивлением посмотрели на него. Дональд смутился и ушел в дом. Сел в кресло, в котором любила сидеть Барбара. И подавленный, обессиленный происшедшим, он впал в какое-то жуткое забытье…
Странный мир разворачивался перед ним. Словно он знал его раньше и все-таки никогда не видел.
Дональд шел сквозь каменный лес узких и высоких колонн. Потом они превратились в две сплошные белые крепостные стены, сходившиеся где-то вдали, у горизонта. Сначала ему казалось, будто это перспектива. Он шел и шел, упрямо согнувшись и преодолевая какие-то противоборствующие силы, которые бывают только в снах. Но стены сдвигались и сдвигались. И вот почти сомкнулись. А он должен идти вперед. Белые холодные стены стискивают его, готовые вот-вот раздавить. Он судорожно глотает воздух, упирается руками в стены и… раздвигает их.
Перед ним большой зал. Человеческие фигуры, приютившиеся у основания своих гигантских теней, двигающихся по стенам, одеты в судейские мантии. Черные мантии. Белые парики.
Барьер из мореного дуба ограждает загон. Загон с белой овцой. Он смотрит на загнанное животное. Овца оборачивается, и он видит испуганное лицо Барбары. Она сидит на скамье подсудимых, с удивлением глядя на него своими большими черными глазами, как бы спрашивая: «За что? За что?…»
Дикий хохот судей несется из-за стола: «Ага, попался, вымогатель?!» А на стене возникла и расплывается черная точка. Разрастается во всю стену. Заполняет всю бескрайнюю полость зала. Как круги по воде, расходятся видения лиц. Тейлор, Эвардс, Лоу… Их лица мертвенно-бледны. Глаза неподвижны, и только губы шепчут что-то заглушаемое хохотом судей. Прокурор от хохота становится все краснее и краснее. Тело его, извиваясь в конвульсиях, вытягивается, принимая чудовищные размеры. И вот уже откуда-то из-под потолка длинный перст костлявой руки почти упирается в грудь человека, прижавшегося к стене у самого входа. – Дональд Роуз, ха-ха, ты жаждал слова! Ну что ж, иди и говори. Но если не докажешь своей правоты, ты пойдешь за ними, ха-ха! – И он показывает другой рукой на стену, на которой, как на экране немого кино, сменяются портреты погибших в Мюнхене.
Дональд сопротивляется какой-то неведомой силе, упирается ногами, но костлявый палец манит его к высокой кафедре. Остается один шаг – на последнюю ступеньку. Он поднимает ногу, чтобы сделать этот шаг. Но вместо ступеньки – клубок кишащих змей. Он хочет вскрикнуть. Но не слышит собственного голоса. Он хочет отпрянуть назад. Но кто-то настойчиво толкает его в спину. Он старается задержать ногу на весу – только бы не наступить на этот клубок шевелящихся гадов. Но нет сил остановить последнее движение. Он чувствует, как его нога погружается во что-то скользкое и это скользкое обволакивает ногу. Он с надеждой смотрит в зал через пюпитр. Но зал пуст. Лишь темные ряды незанятых кресел уходят во мрак. И некого позвать на помощь… Он вскрикивает – то ли от ощущения мерзости под ногой, то ли от острого, как боль, чувства обреченности…
Дональд очнулся в холодном поту. Судорожно шарит по вороту рубашки. Нейлон скользит под потной рукой, и он рывком распахивает ворот, оторвав пуговицы. Ошалело смотрит вокруг. Но темнота окружает его, и ему кажется, что продолжается все тот же кошмар. Дональд включает свет и идет в ванную. Поспешно срывает с себя мокрое белье и становится под струи горячего душа. Они упруго хлещут по телу. Дональд постепенно успокаивается.
41
В городе солнце всходит внезапно. Оно вдруг повисает на углу башни аббатства или высокого здания.
Уже было около десяти утра, когда резкий луч солнца заглянул в спальню и ударил по глазам Дональда. Покрутив головой, Дональд просыпается. С трудом вспоминает вчерашнее.
Дональд встает и, не одеваясь, выполняет несколько упражнений. Потом достает из тумбочки книгу Вебера с атлетическими комплексами.
«Да, какой сегодня день?»
Он смотрит на календарь с полуобнаженной красавицей, подаренный ему недавно шведским фоторепортером усатым Гунардом.
«Вторник, вторник… Через три дня рождество…»
Раскрывает книгу Вебера на комплексе упражнений для вторника. Тяжелые двадцатифунтовые гантели заставляют бицепсы вздуваться буграми.
«Фу, какая гадость! Дряблая грудь… Живот… Месяц, если не два, уйдет на то, чтобы вернуть былую форму…»
Но Дональд прекрасно знает, что он все равно не сможет прозаниматься два месяца кряду: закрутят дела… Так было, так будет.
При воспоминании о Барбаре настроение его портится. Звонит телефон.
«Готов заключить пари – Тиссон. Сейчас начнет подбивать на партию бриджа. И вдвоем мы, как дураки, будем искать партнеров в такой ранний час».
Дональд знает, сколько бы ни длились эти поиски, Тиссон не отступит, и непременно соберется полная четверка.
Он снимает трубку.
– Это ты, Дон? – в голосе Стена волнение.
– Что случилось, Стен?
– Ты не читал сегодняшние утренние газеты?!
– Нет еще…
– Я всегда говорил, что журналистов, которые не читают газет, надо расстреливать из пушек. Дон, наши дела совершенно дрянь…
– Что случилось, Стен? – повторяет Дональд.
– Процесс в верховном суде будет закрытым, без свидетелей. Возьми газеты – там сказано подробно. Я пытаюсь связаться с секретариатом суда, чтобы выяснить, нет ли здесь ошибки. Как только переговорю с Лондоном, сразу же сообщу тебе…
Короткие гудки несутся из трубки. Дональд спускается вниз и торопливо идет к газетному киоску. Купив «Гардиан», тут же пробегает глазами первую полосу, вторую… Отдел судебной хроники… Ага, вот!
«Полуфинал судейского матча. Вчера коллегия верховного суда в составе лордов Келлона, Честерфильда, Нельсона, Уоймена и Стернера, обсудив и тщательно взвесив поступившие просьбы от истца и ответчика, на предварительном заседании приняла решение провести разбирательство дела, касающегося четверти миллиона фунтов стерлингов, востребованных дирекцией клуба «Манчестер Рейнджерс», закрытым порядком – без свидетелей и представителей прессы. Причина кроется в том, что на суде будет приведено слишком много данных относительно финансового положения двух крупных предприятий – компании БЕА и клуба «Манчестер Рейнджерс». Прессе будет предоставлено право ознакомиться с окончательным решением. Если иск будет отвергнут как необоснованный, то клуб оплатит судебные издержки. Если же верховный суд найдет иск клуба справедливым, то дело будет передано в королевский суд для окончательного утверждения. А это значит, что практически не будет никакой возможности компании БЕА уйти от выплаты требуемой суммы.
На следующем заседании верховный суд закончит свою работу и будет распущен на рождественские каникулы».
Дональд свернул газету. «Как же так? – мучительно соображал он. – Значит, все усилия ни к чему? Как же так?! Нет, – он замотал головой, – этого не может быть!…»
Ему сразу вспомнилось предостережение Марфи о том, что Мейсл готовит удар в спину. «Так вот на что рассчитывал Мейсл!»