- -
- 100%
- +
Марфи кликнул старшего тренера, а сам направился к Дональду. Но прежде чем он успел подойти, за спиной Дональда раздался голос Фокса:
– Мистер Роуз, вам, кажется, было сказано, что ваше присутствие в клубе больше нежелательно. Может быть, объясните, как вы сюда попали?
– Через забор, – не поворачиваясь, ответил Роуз.
– В таком случае прошу вас тем же путем немедленно удалиться.
Дональд не успел ответить.
– Ладно, Фокс, идите погуляйте. Мистер Роуз пришел ко мне. И мне нужно с ним поговорить.
– Но вы же знаете об указании мистера Мейсла. Для вас оно должно быть таким же законом, как и для меня. И никто вам не позволит…
– Слушайте, Фокс, идите отсюда! Пока я менаджер клуба, и вам учить меня не дано.
– Но я буду вынужден доложить…
– Докладывайте, только проваливайте отсюда быстрее.
Марфи устало опустился на скамью, жестом приглашая Дональда подвинуться ближе.
– Ну что, мой мальчик, тяжело?
– И тяжело и грязно.
– Похоже на правду. И как это мне знакомо! Подошел старший тренер. Весело поздоровался.
– Привет, Дональд! Ты что-то похудел.
– Вхожу в спортивную форму…
– Понятно… – И, обращаясь к Марфи: – Я думаю, полчаса двусторонней игры, кружок легкой пробежки – и кончаем.
Марфи кивнул.
– Пока играют, займись с Преггом. Понавешивай издали на штрафную, пусть выходит на верхние мячи. Что-то после болезни он совсем скис. Резкость пропала. Десяток ускорений – и может идти в душ. Кое-кто из игроков, побросав мячи, потянулись к ним, еще издали махая Дональду руками. Но Марфи прикрикнул:
– Это что за демонстрация?! А ну работать – тренировка не окончена…
И повернулся к Дональду.
– Ты действительно лез через забор?
– Конечно. Мейсл же запретил пускать меня в клуб.
– Идиот! Он так одержим своей идеей, что сто чертей не смогут своротить его с пути.
Дональд вымученно улыбнулся.
– Тебе лучше уйти, мой мальчик. Старой лисе ничего не стоит вызвать констебля, и тебя препроводят в участок. Этого еще не хватало. А вечерком зайди ко мне. Есть разговор. Звонил тебе несколько раз. Никто не отвечал.
– Я был в Лондоне…
– Как этот знаменитый туман? Рассказывают страшные истории. Да и газеты пишут…
– Препротивная штука, но есть вещи и похуже.
– Что, дела дрянь?
– Не совсем, но близко к этому.
– Давай, давай вечером заходи – поговорим. Он не попрощался, лишь ударил Дональда по плечу и пошел по аллее в сторону здания клуба. Дональд побрел обратно. Он не видел, как в кабинете Мейсла слегка отодвинулась штора. Уинстон долгим, ничего не выражавшим взглядом смотрел, как Дональд исчезал среди стволов, направляясь в дальний угол парка. Мейсл отошел от окна и позвонил. Вошла Эллен.
– После того как Марфи примет душ, пригласите его ко мне. Будет звонить Рандольф – соедините.
– Слушаюсь.
– Да, еще закажите междугородный разговор с Лондоном. Административного директора компании БЕА мистера Эрика Белла.
– Слушаюсь.
Когда Эллен передала Марфи приглашение Мейсла, оно не очень удивило его.
«Старая лиса не уступает телеграфу – работает быстро и надежно. Разговор будет не из приятных. Но переживем».
Дональда дома ждал сюрприз. У подъезда стояла машина. Он украдкой взглянул на номер – вроде бы никакого отношения она к полиции не имела. Но Дональд чувствовал, что появление машины как-то связано с происшедшим в регистратуре. И действительно, из машины вышел Мильбен.
Дональд, не останавливаясь, прошел мимо него к подъезду. Он слышал, как Стен шагал сзади. Они молча стояли, пока Дональд открывал дверь. Молча вошли в дом и разделись. Молча прошли в гостиную.
Первым заговорил Стен.
– Выслушай меня, Дональд. Я не в обиде на тебя за сегодняшнее. Прекрасно понимаю твое состояние и представляю, что наговорил тебе Белл. Мне, конечно, следовало дать тебе сдачи, а я вот пришел объясняться. Это, наверно, не по-мужски…
– Сколько ты запросил с Белла?
– Двадцать тысяч…
– Десять тебе, десять мне?
– Нет, я полагал, что тебе положено пятнадцать, а мне пять, потому…
– И ты по-прежнему считаешь, что я зря дал тебе в морду?!
Стен подвигал нижней челюстью, как бы прикидывая, «зря» или «не зря».
– Дональд, смешно не воспользоваться случаем. Эти пауки делят огромную добычу. Почему нам отказываться от своей доли? Я думал…
– Ты думал, что я начал весь этот спектакль с единственной целью сорвать куш с Мейсла или с БЕА – с кого удастся? – угрюмо спросил Дональд. – Тебе, представителю нашей неподкупной законности, конечно, не понять, как может человек поступать честно, как может он прийти к другому человеку, как пришел к тебе я, и, раскрыв душу, говорить правду, только правду…
– Брось, Дон! – нагло оборвал Стен. – Одно другому не мешает. У тебя за душой нет ни гроша, кроме этой халупы. И ты бросаешься такими возможностями. Это, извини меня, ребячество. А мы уже вышли из детского возраста.
Дональд сидел и слушал. Надо было встать и ударить еще раз и еще… Но он чувствовал, что и Стен, как и Белл, никогда не сможет понять его. «И я бессилен что-либо изменить», – с тоской подумал Дональд. Злость ушла, и чувство жалости к Мильбену, Беллу, Мейслу и им подобным шевельнулось где-то в глубине души.
Стен уловил это изменение в настроении Дональда и, стараясь его еще более смягчить, быстро заговорил:
– А ты думаешь, сам Белл чист? Чист как стеклышко?! Ты же ничего не знаешь. Он ведь заодно с Мейслом…
– Ты, кажется, сошел с ума! Белл – административный директор БЕА!
– …и союзник Мейсла по этому процессу. Я знаю точно. Мейсл дал мне это понять очень мягко во время одного из наших предварительных разговоров об организации процесса. Он, видимо, хотел убедить меня, что иск против БЕА – дело верное. Я навел кое-какие справки и, взвесив отдельные факты, убедился, что все обстоит именно так.
Дональд с интересом смотрел на Стена.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что Белл будет выступать на процессе с речью о необходимости выплаты клубу четверти миллиона фунтов стерлингов? Я, кажется, Стен, тебя сегодня ударил слишком сильно! – В Дональде росло раздражение.
– Да ты не горячись! Выслушай до конца. Мейсл договорился с Беллом, и тот делает все, чтобы БЕА проиграла процесс. Делает, естественно, не открыто. Белл сам дал в руки Мейсла кое-какие козыри против своей компании.
– Но зачем это ему? Он же теряет бешеные деньги!
– Не он теряет, а компания.
– Это все равно.
– В том-то и дело, что не все равно. Деньги компании – это еще не деньги Белла. А четверть миллиона, которые уплывут из кармана БЕА, далеко не все попадут в кассу клуба. Тридцать тысяч перекочует в карман самого Белла.
Роуз с ужасом представил себе весь дьявольский механизм этой огромной машины. Но приводные ремни ее уходили в недосягаемую для его мышления неизвестность. Одно время у него даже мелькнула мысль, что рассказанное – досужая выдумка оправдывающегося Стена.
«Но почему бы этому не быть? – с горечью подумал Дональд. – Еще немного, и я, кажется, поверю, что можно продать родную мать».
– И ты, Стен, конечно, не мог допустить, чтобы кто-то наживал деньги, а ты стоял в стороне?
– А почему бы нам не вкусить от этого жирного пирога?
– В Кембридже вас учили именно этому?
– Ладно, Дон, нечего строить из себя праведника. Ты словно только что родился на свет! Можно подумать, когда ты писал свои футбольные репортажи, воспевая рыцарей кожаного мяча, ты не знал, что происходит за забором «Олд Треффорда». Ты, может быть, не знаешь, что уголовная полиция давно подбирает ключи к тотализатору? Есть все основания предполагать, что многие матчи были «сделаны» «рейнджерсами» в угоду каким-то неизвестным силам.
– Не трогай ребят, которые честно зарабатывают свой кусок хлеба!
– Да ты святой апостол! Веришь только в добродетели! Я сам видел дела троих игроков «Рейнджерса», подозреваемых во взяточничестве. Нет, ты не думай, что в махинациях участвуют только «рейнджерсы». Маклерами подкупаются и противники. Лишь двусторонняя договоренность ведет к тому, что с трибун все выглядит естественно, Ты помнишь, конечно, процесс Питера Свана из «Элертона», игрока сборной страны. Он был одним из десяти футболистов, которые сели на скамью подсудимых. Я защищал их и помню, как Сван закрыл глаза, когда судья прочитал обвинительный вердикт. Потребовалось всего полчаса, чтобы установить виновность игроков. Погнавшись за сотней фунтов стерлингов, Сван испортил себе карьеру одного из величайших футболистов нашего времени: ему навсегда запретили играть в футбол. Обвинитель сказал тогда: «Вы унизили профессиональный футбол и обокрали своих друзей и болельщиков. Десятки тысяч людей платили свои шиллинги, чтобы смотреть матчи, а видели они лишь бесчестную буффонаду!» За решетку тогда угодили десять человек, а могли двести и больше…
Дело же с игроками «рейнджерсов» замяли. Мейсл постарался. Хотя в полиции есть магнитофонная пленка. Аппарат был установлен кем-то из детективов на месте встречи маклера и представителя команды. Одним из собеседников, говорят, был Дункан Тейлор…
– Врешь! – Дональд вскочил и схватил Стена за лацканы пиджака.
Но тот, усмехаясь, открыто смотрел ему в глаза. Дональд оттолкнул его и устало опустился в кресло.
– Ты, наверно, прав, Стен. Кулаки – плохой довод в споре.
Стен поправил пиджак и продолжал, как будто ничего не произошло:
– Ты же знаешь, что Дункан любил погулять. Полиции ничего не стоило прикинуть его доходы и расходы. После покупки дома стало особенно ясно, что у него есть побочный заработок. Конечно, учли, что клуб платит из-под прилавка. Ведь это не такой уж большой секрет. Ориентировочно сумма известна даже налоговому управлению. Но ее не хватило бы на дом… И грешен не один Дункан. Только к старику Марфи, сколько ни щупали, не смогли подкопаться. Похоже, что он не участвовал во всех этих аферах, хотя и не мог их не видеть.
Дональд больше не хотел слушать. Толстые губы Стена представлялись ему чудовищными воротами, сквозь которые бесконечным потоком лилась опустошающая душу грязь. И первым желанием было заткнуть ему рот. Но какая-то внутренняя сила заставляла его слушать. В мозгу билась лишь одна мысль: «Дункан! И Дункан тоже! Нет, это ошибка! Неужели Дункан в минуту своего великолепного рывка, когда он уходил от опекуна, рывка, который вызывал восторг тысяч людей, думал о том, чтобы не просчитаться при дележе?!»
Дональд взглянул на часы. Пора идти к Марфи. Стен перехватил взгляд Дональда и, поднимаясь, сказал:
– Мы, пожалуй, заговорились, Дон. Мне хочется верить, что ты поймешь меня. Я охотно прощаю тебе твой удар. Хотя он был слишком тяжелым и не соответствовал тяжести моего преступления, если таковое вообще было. – Стен засмеялся. – И я надеюсь, когда ты придешь к единственно правильному выводу, мы с тобой еще поработаем в наших общих интересах.
Не подавая руки, он ушел. Дональд слышал, как внизу хлопнула дверь. Потом взвыл мотор, и машина рванулась прочь.
Темнело. Дональд лежал на диване, уткнувшись лицом в скрещенные руки. Ни о чем не хотелось думать. Будто внутри сломался маленький, но очень важный винтик, державший сложную систему, название которой – собственное «я». Он уже совсем было собрался позвонить Марфи и отказаться от встречи. Но потом стал и, машинально одевшись, спустился вниз.
38
Марфи встретил Дональда сам и поспешно провел в свой кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Будь Дональд не столь расстроен разговором со Стеном, он легко заметил бы волнение Криса, которое тот едва сдерживал. Усевшись в кресло, Марфи слегка дрожащими руками стал набивать в трубку табак.
– Я должен тебе сказать, мой мальчик, что после рождества мы уезжаем в Италию.
– Не предусмотренная расписанием встреча с каким-нибудь второстепенным клубом? Лишняя работа команде…
– Команда тут ни при чем. Мы едем с женой. И ты прав, это совершенно внеплановая встреча с Италией. Более того – вынужденная. – Он виновато улыбнулся и покосился на дверь.
– Что вы говорите, Крис? Вы хотите бросить клуб? – Дональд тоже покосился на дверь, решив, что в доме уже был бурный разговор на эту тему. – Но это невозможно! Мейсл потребует выполнения контракта. Нет, это невозможно… Я прошу извинить, что поселил в вашей душе сомнение.
– А, при чем тут ты!… Хотя формально основной виновник всего происшедшего, конечно, ты. Не знаю, решился бы я когда-нибудь на такое, не будь сегодняшнего разговора из-за твоего прихода в клуб… Но все к лучшему.
Законы футбольного мира требуют, чтобы менаджер держал язык за зубами. Я достаточно молчал. Но даже такой продажный мир, как менаджерский, должен временами иметь хотя бы одного честного человека. – Он вновь виновато улыбнулся.
– Мейсл выговаривал? Эта шкура донесла?
– А ты сомневался? Видишь ли, Дон, я много думал обо всем за последнее время – и о процессе, и о своей жизни, и о клубе. Ты не открыл для меня ничего нового. Ты только разбередил старую рану, которую я носил в своей душе. Я старался укрыться от житейской грязи за высокими словами, которых спорт, несомненно, достоин, за адской работой.
Я видел все и пытался помочь заблудшим вырваться из болота, их засасывавшего… Не получилось. Я бы бросил клуб и ушел… Но тут катастрофа… Оставить команду в такой момент было бы изменой памяти погибших. Но теперь, когда клуб сам растоптал эту добрую память, меня больше ничто не удерживает здесь. Даже многолетняя искренняя привязанность… Уход – это, пожалуй, единственная форма протеста, на которую я еще способен.
Марфи поморщился, словно представив что-то действительно вызывавшее брезгливость.
– Неделю назад я связался с миланским клубом. На мое счастье, там нет до сих пор менаджера. И они охотно возьмут меня на тех же умопомрачительных условиях. Хоть завтра. Как видишь, я не сделал ничего героического, наплевав на клуб. Я устроил себе более уютное местечко. К тому же Италия с ее климатом очень поддержит жену.
Дональд понимал, этим доводом Марфи пытался убедить себя, что по отношению к жене он поступает столь же правильно.
– Ну, а потом скоро и на отдых…
Крис так произнес слово «отдых», что было ясно – он никогда не оставит футбол.
– Сегодняшний разговор с Мейслом не застал меня врасплох. Я поднялся к шефу после душа…
Марфи рассказывал, а Дональд пытался поставить себя на место Криса и представить все, что тот пережил в неприятные минуты.
…Когда Марфи вошел в кабинет президента, Уинстон Мейсл не встал из-за стола, чего никогда с ним не бывало раньше. Крис усмехнулся. Уже этот жест показал, каким будет предстоящий разговор.
– Марфи, я вами недоволен. И прошу впредь безоговорочно выполнять все мои указания, касающиеся внутреннего распорядка клуба. Я не вмешиваюсь в ваши дела с командой. Чту ваше право. Прошу помнить и о моем. Повторяю для вас лично – я не хочу видеть мистера Роуза на территории клуба, как не хочу иметь с ним больше никаких дел.
– Но ведь он прав, Уинстон, ведь он прав… Мейсл вздрогнул не столько оттого, что менаджер взял сторону Роуза, сколько от этого обращения – «Уинстон». За долгие годы совместной работы Марфи ни разу не позволял себе такой вольности.
Но Крис, не давая опомниться Мейслу, продолжал:
– Мы оба старые люди, Уинстон, и, называя тебя так, я отнюдь не боюсь показаться фамильярным. К тому же разговор, который нам предстоит, не нуждается в официальности. Мы будем говорить откровенно, как два человека, достаточно пожившие на свете и многое понимающие без слов, как люди, которым жизнь не оставила времени на придумывание дипломатических уловок. Не так ли, Уинстон? – Марфи с особым нажимом произносил это имя.
Мейсл настороженно кивнул в знак согласия.
– Я не мальчик, Уинстон, и понимаю, что бесполезно отговаривать тебя от затеи с процессом. Где-то в душе ты, может быть, и сам понимаешь, что это подло, низко…
При каждом новом слове Мейсл лишь незаметно опускал голову все ниже и ниже.
– Но, увы, каждый из нас далеко не всегда живет по закону совести. Твое человеческое «я» полностью подчинено расчету. И ты выиграешь процесс. И ты подавишь возмущение, выразителем которого стал Роуз. А не подавишь, так пренебрежешь им.
Мейсл заерзал в своем кресле. Марфи открыто посмотрел ему в глаза.
– Но ты не сможешь заставить меня работать в клубе, который пал так низко. Поэтому нам лучше расстаться сейчас…
– Ты сошел с ума, Крис! Этот процесс тебя не касается. Ты, сделавший клуб, который стоит так высоко, как никогда раньше, – и уходить! Ерунда!
Он ожидал всего, но не подобного заявления Марфи. В волнении Мейсл начал ходить по комнате.
– Да, мне нелегко расставаться с клубом. Он нисколько не хуже других, а если учесть, что я отдал ему пятнадцать лет жизни, то для меня он, может быть, и самый лучший. Но я решил. Для меня Дункан и все, кто не вернулся с Мюнхенского аэродрома, не просто футболисты. Частица моего «я». И ты должен понять это, Уинстон. Я отрывал от себя по куску живого мяса и пересаживал им. Я смотрел, как они играют, не просто глазами ме-наджера… И это не старческая сентиментальность! Я знал слабости этих ребят. Тягу к деньгам – Дункана, к вину – Эвардса, к женщинам – Неда. Я прощал им многие прегрешения. Но я не прощу себе предательства по отношению к ним. А выторговывать за них деньги – это предательство. Вот почему я решил уйти… Бежать… – Он криво усмехнулся.
– Но тебе придется остаться. Ты – хозяин клуба…
– Я – хозяин? Всю жизнь я был человеком на правах «мерси» у дирекции и лишь на тренировках чувствовал себя свободным. Впрочем, если я хозяин, то почему мне придется остаться? Я хозяин и хочу уйти.
Гримаса досады исказила лицо Мейсла.
– Тебе придется остаться. Прежде чем уходить, надо знать куда.
– Я уезжаю за границу.
– Так, – задумавшись на мгновение, произнес Мейсл. – Ты уже основательно подготовился за моей спиной. Но из этого ничего не выйдет. Контракт есть контракт. И ты обязан отработать его полностью.
– Ты разорвешь контракт.
– Я? – Мейсл визгливо рассмеялся. – И не подумаю. Наоборот, я потребую выполнения контракта. Или поставлю вопрос о твоей дисквалификации как менаджера!
– Ты разорвешь контракт, – мягко, но упрямо произнес Крис. – И сделаешь это непременно до рождества…
Марфи видел, что его тон бесил Мейсла, и еще больше дразнил его.
– Зачем я буду своими руками наносить ущерб интересам клуба?
– Чтобы не принести его интересам еще большего вреда…
– Хватит говорить загадками!
– Действительно, хватит. Ты отпустишь меня, и я уеду в Италию и увезу с собой все, что знаю о делах клуба, ничего общего не имеющих с футболом. Если данные об этом попадут в печать и в полицию перед процессом, они не принесут тебе пользы, Уинстон.
– Это угроза?
– Да, в ответ на угрозу…
– Что ты имеешь в виду?
– Я расскажу полиции о людях, которые слишком часто вертелись вокруг команды в первые годы после Мюнхена. О людях, которые ставили большие суммы в тото на результат, неожиданный даже для меня, менаджера. Я попрошу высказаться кое-кого из команды и дать объяснения по отдельным фактам, связанным с отношениями между ними и президентом. К сожалению, покойный Дункан не может свидетельствовать о твоих махинациях. А ему было что рассказать…
По мере того как Марфи говорил, лицо Мейсла наливалось кровью.
– Я попрошу налоговых инспекторов заглянуть в банк и сверить доходы с фактическими расходами и накоплениями нашего уважаемого президента.
– Но это шантаж, – тихо проговорил Мейсл.
– Да, но меня с моей подлостью мирит то, что она направлена против еще большей подлости. Вот почему я говорю, что ты расторгнешь контракт…
Мейсл одно время испытующе смотрел на Марфи, стараясь представить объем всего, что тот знает.
– Но у тебя нет доказательств, которые могли бы стать уликами.
– Они мне не нужны. Я лишь помогу полиции систематизировать некоторые имеющиеся у нее сведения, прояснить непонятные места, и этого будет достаточно…
– Хватит! – резко оборвал Мейсл.
– Вот и я тоже думаю – хватит!
– Куда ты уходишь?
– Это не имеет значения. Значит, я свободен сразу же после рождества?
– Хорошо, – устало сказал Мейсл. Марфи встал и вышел.
…– Теперь, Дон, ты знаешь все, что произошло.
Дональд сидел, не зная, радоваться ли, что Марфи фактически выступил на его стороне, или огорчаться, что он уезжает в Италию. Дональд понимал, что разваливается лучший футбольный клуб. В добровольное изгнание отправляется человек, который столько сделал для английского футбола.
– Простите, Крис, что я доставил вам столько огорчений…
– Перестань. Когда человек свесил ногу в могилу, он должен думать, какими глазами посмотрит на покойных друзей, появившись на том свете.
– Крис, а это правда, что результаты многих игр подтасовывались?
Марфи с удивлением посмотрел на Дональда. И кивнул.
– И Дункан был причастен к махинациям? Марфи кивнул вновь.
– Но если вы знали, почему не остановили его?!
– У меня не было доказательств. Такие дела устраиваются без свидетелей и следов. И я боялся бездоказательным обвинением посеять в команде раздор… Правда, внимательный глаз видел фальшивку в игре. Я пытался как-то вызвать Дункана на откровенный разговор. Но он испугался. Насторожился и озлобился. Я оставил его в покое. Потом меня таскали в полицию, но я все отрицал, спасая ребят. Думал, повзрослеют, поймут, бросят этим заниматься. Дело замяли…
– Мейсл причастен к тото? Марфи кивнул.
– Он играл через подставных лиц. И играл крупно.
– Клянусь, я выведу на чистую воду и Мейсла и всех, кто с ним орудует в тотализаторе!
– Осторожней, мой мальчик, не переходи границы. За тото начинается запретная зона, и, если ты вторгнешься в нее, тебе придется иметь дело с жестокими законами преступного мира. Твою горячность охладит одинокий выстрел в переулке. – Марфи сунул трубку в рот. – И если ты попросишь меня выступить на процессе свидетелем, я откажусь…
Кстати, думаю, тебе не удастся сорвать процесс. Мейсл припрятал сильный удар, но какой – не знаю.
– Я хочу собрать свидетелей. У меня есть на примете человек семь, которые могли бы убедить присяжных, что сам процесс – это кощунство!
Они в тот вечер засиделись допоздна. И, уходя от Марфи, Дональд впервые почувствовал радость хоть маленькой, но победы. Был человек, который понимал правоту его взглядов и который перешел от простого сочувствия к действию…
39
Барбара вернулась домой далеко за полночь. Она, не зажигая света, поднялась в спальню. Стряхнула туфли куда-то в угол. Разгоряченные ступни приятно щекотал мягкий ежик прохладного ковра. От выпитого кружилась голова. От танцев ныла спина.
Последнее время они с Лооресом вели шальной образ жизни. Мотались из клуба в клуб, из ресторана в ресторан, с премьеры на премьеру.
Никогда бы раньше Барбара не подумала, что старикашка может быть таким выносливым танцором и таким неиссякаемым весельчаком.
Она засмеялась, вспомнив, как он смешно дергался в твисте, тряся своим тяжеловатым старческим задом.
Барбара спустилась вниз, в кухню. Достала из холодильника апельсиновый сок. И с бутылкой поднялась в спальню. Не раздеваясь, завалилась на кровать, потягивая сок прямо из горлышка.
В последнее время она лихорадочно бросалась в любые увеселительные предприятия. Но на душе Барбары было неспокойно. Иногда ее переполняла жалость к Дональду.
Она не могла забыть о сцене в ночном клубе, когда их с Доном так унизительно остановили в гардеробной. И о том разговоре с директором, который она слышала из коридора. Она испугалась тогда. Ей вдруг представилось, что возвращается бедность, полуголодное детство, необходимость жить по бюджету, рассчитанному с точностью до пенса… Бр-р!…
Она видела, с какой легкостью Лоорес тратил деньги. В том, как он платил, было столько изящества, непостижимого самодовольства дающего! И в то же время столько унижения для получающего.
Ей было приятно находиться рядом с ним. Она росла в собственных глазах, чувствуя, как могущество Лоореса защищает и ее. Она ощущала нечто подобное, когда был жив Дункан. Тогда ей нравились восторженный шепоток за спиной и даже критические замечания – ведь они были вызваны женской завистью.
Ничего похожего ей не доводилось испытывать ни разу, пока она была с Дональдом. Он находился в таких отношениях со своими приятелями, в основном спортсменами и журналистами, что они обращались по-свойски не только с ним, но и с ней, будто она была подружкой простого деревенского парня.
Ей претило такое отношение, но она терпела. А теперь, когда процесс заслонил для Дональда все и особенно со времени вторжения Лоореса в ее жизнь, Барбара не желала терпеть этого. Ей надоело отдавать людям свое время, свое внимание, свое тело. Ей хотелось жить для себя и брать, брать от жизни все, чего не могла взять раньше. Ей надоели трагедии, терзающие людей, вся беда которых в том, что они не могут жить так, как рисуют себе свою жизнь в воображении. Ей надоело подчинять свои желания чьим-то желаниям. Свое будущее ставить в зависимость от удачливости других…