Притяжение огней: Огоньки Вельмонта

Мы шли втроём: мать впереди, с букетом простых полевых цветов, купленных по дороге у мальчишки на углу за смешные деньги; Лилли рядом со мной, непривычно тихая, засунув руки в карманы старого, явно перешитого из чьего-то взрослого пальтеца; и я — позади, стараясь идти в ногу с телом, которое, кажется, знало дорогу на кладбище куда лучше меня.

Кладбище оказалось на окраине, там, где теснота доходных домов наконец расступалась, уступая место низким кирпичным стенам и ряду покосившихся от времени крестов и памятников. Дым здесь тоже был, но реже, тоньше, будто даже фабричная копоть проявляла к этому месту какое-то подобие уважения. Между могилами росли жёсткая трава и редкие, упрямые деревца, а вдалеке, у самой стены, темнела часовня — маленькая, будто вросшая в землю, с покосившимся шпилем.

Я думал, что буду готов. Что после рынка, после кустика с зелёным огоньком, после долгих суток непрерывного удивления — ничто уже не застанет меня врасплох.

Я ошибался.

Кладбище было живым.

Не в том смысле, что земля дышала или кресты шевелились, — нет, ничего настолько театрального. Просто здесь, среди могил, огоньков было больше, чем где бы то ни было в городе, и они были другими. Крупнее. Плотнее. Некоторые светились ровно и тепло, будто маленькие домашние лампы. Другие — тускло, прерывисто, как умирающая свеча на сквозняке. А один, возле покосившегося креста ближе к дальней стене, был совсем тёмным — не огоньком даже, а провалом, пятном черноты чуть плотнее теней вокруг, — и от него у меня по спине пробежал неприятный холодок задолго до того, как я осознал, что вообще на него смотрю. Я поспешно отвёл взгляд и мысленно взял на заметку: держаться от той стороны подальше.

Мать остановилась у свежего холмика земли — совсем недавнего, ещё без креста, только с деревянной табличкой, — и опустилась на колени, начиная выкладывать цветы. Лилли встала рядом, молча, глядя в землю. Я остался чуть позади, не зная, что делать с руками, с лицом, со всем этим горем, которое было настоящим для них двоих и наполовину чужим для меня.

И тут я увидел его.

Прямо над свежей могилой, там, где должен был лежать отец Эдварда, висел огонёк. Тёплый, золотисто-жёлтый, ровный — не мерцающий тревожно, как многие другие вокруг, а спокойный, почти умиротворённый. Он держался низко, почти касаясь земли, будто нарочно старался быть ближе к тем, кто пришёл его навестить.

Я замер.

Мать этого огонька, разумеется, не видела. Она гладила деревянную табличку заскорузлыми пальцами и что-то тихо говорила — не мне, не Лилли, а прямо в землю, — какие-то слова, которые я из вежливости постарался не разбирать, слишком личные для чужих ушей. Лилли тоже молчала, глядя в одну точку, и я готов был поклясться, что точка эта была именно там, где висел огонёк, — хотя, конечно, увидеть его она не могла.

Или могла?

Я присмотрелся к сестре внимательнее. На миг мне показалось, что её взгляд слишком точно, слишком не случайно совпадает с местом, где парил огонёк, — но потом она моргнула, шмыгнула носом и отвернулась, вытирая глаза рукавом, и я решил, что это просто совпадение, что горе тянет взгляд человека к одному и тому же месту вне зависимости от того, видит он что-то или нет.

Огонёк качнулся.

Медленно, будто раздумывая, он отделился от земли и подплыл ко мне — не резко, не пугающе, а с той же неспешной, тёплой доверчивостью, что и кустик на улице позавчера. Он завис прямо передо мной, на уровне груди, и на этот раз, впервые с момента моего пробуждения в этом мире, что-то произошло по-настоящему.

Внутри меня — не в ушах, не в глазах, а где-то глубже, в самой сердцевине сознания — вспыхнул образ.

Мужские руки, грубые, в мозолях, гладят по голове маленькую девочку. Смех — низкий, добрый. Запах табака и машинного масла. Ощущение усталости после долгого рабочего дня и удовлетворения от того, что дома тебя всё равно ждут. Тёплая тяжесть карманных часов на цепочке, привычно оттягивающая жилетный карман. И — совсем коротко, будто вспышка, — гордость. Спокойная, невысказанная гордость за сына, который, пусть и без особых успехов, всё же старается.

Я задохнулся, будто меня окатили ледяной водой, хотя чувство было ровно противоположным — тёплым, до слёз тёплым.

— Эд? — Мать подняла на меня взгляд, встревоженная моим лицом, которое, видимо, выразило что-то, чего я даже не осознавал. — Ты в порядке?

— Да, — выдавил я, чувствуя, как горло сжимается. — Просто… вспомнил кое-что.

Огонёк тем временем снова качнулся, будто удовлетворённый, и медленно поплыл обратно, к своему месту над свежей землёй. Он не был злым духом, не был чем-то опасным — это я понял так же ясно, как понимал бы обычные слова. Он просто был здесь. Присматривал. Помнил.

Я не знал наверняка, чей это был дух — самого ли отца Эдварда, задержавшегося на границе между уходом и покоем, или просто какой-то доброжелательной сущности кладбища, впитавшей в себя обрывок чужой памяти о хорошем человеке. Но какая-то часть меня — та часть, что всё ещё считала себя гостем в чужой жизни, — очень хотела, чтобы это был именно он. Отец. Пусть я никогда его не знал, пусть память об этих грубых, добрых руках принадлежала не мне, а телу, которое я теперь носил, — мне отчаянно хотелось верить, что где-то здесь остался кусочек тепла, который так просто не гаснет.

Пока мать оставалась у могилы, я, стараясь не привлекать внимания, отошёл побродить между рядами — отчасти из уважения к её уединению, отчасти потому, что не мог удержаться от искушения посмотреть, что ещё скрывает это место.

Огоньков было действительно много, и, приглядевшись, я начал замечать между ними различия, которых не видел на рынке — там всё сливалось в общую пёструю толчею, а здесь, в относительной тишине, каждый огонёк будто существовал отдельно, со своим характером.

Один — бледный, дрожащий — жался к покосившемуся кресту так, будто боялся его покинуть; стоило мне подойти ближе, как он весь сжался, и я поспешил отойти, устыдившись, что напугал кого-то настолько хрупкого. Другой, крупный и ярко-рыжий, беззаботно порхал между старыми, поросшими мхом надгробиями, будто играл в какую-то одному ему известную игру, и на меня даже не взглянул — слишком занят был собственным весельем. Третий сидел на трещине старого камня почти неподвижно, ровно и почти незаметно тлея, — не то спящий, не то настолько древний, что ему было уже всё равно на происходящее вокруг.

А ещё я заметил закономерность, показавшуюся мне важной: огоньки будто «прилипали» не только к могилам, но и к вещам. К покосившемуся деревянному кресту. К ржавой оградке одного из участков. К одинокому, чудом выжившему на кладбищенской земле розовому кусту, вцепившемуся корнями в щель между камнями, — там, среди бледно-розовых, увядающих на холоде бутонов, сидел ещё один огонёк, мягкий, сиреневатый, покачивающийся, будто в такт какой-то неслышной мелодии.

Духи вселялись не только в людей и не только в места. Они льнули к вещам — к тому, что было старым, ношеным, любимым или просто долго стоявшим на одном месте. Может быть, поэтому отцовские часы так притягивали тот, первый огонёк на поминках. Может быть, вещи, прожившие рядом с человеком достаточно долго, впитывали в себя что-то от него — и духи это чувствовали.

Чуть дальше, у могилы, судя по дате на треснувшем камне, пролежавшей в земле не один десяток лет, я наткнулся на нечто новое: не один огонёк, а сразу два, сплетённые друг с другом так тесно, что поначалу я принял их за одно целое. Один — блёкло-голубой, второй — почти белый, едва различимый на фоне серого камня, — они кружили друг вокруг друга медленно, неторопливо, как в танце, которому, похоже, было куда больше лет, чем мне самому в моей прежней жизни. Я невольно замедлил шаг, зачарованный этим зрелищем, и мне вдруг пришла в голову странная, но необъяснимо утешительная мысль: может быть, не все истории здесь заканчивались одиночеством. Может быть, некоторые продолжались — просто в другой форме, без слов, без тел, но вместе.

Я прошёл ещё немного и остановился у неприметной, вросшей в землю плиты без имени — только выбитый на камне простой крест, ничего больше. Здесь огонька не было вовсе, ни одного, и что-то в этой пустоте казалось более тревожным, чем даже тёмное пятно у дальней стены. Пустая могила без единого огонька выглядела так, будто из неё вычерпали всё до последней капли — или будто тот, кто там лежал, ушёл настолько полно, что не оставил после себя даже слабого отголоска. Я постоял рядом с минуту, сам не зная, чего жду, а потом двинулся дальше, чувствуя себя отчего-то виноватым — хотя перед кем и в чём, объяснить не смог бы.

Ближе к маленькой покосившейся часовне обнаружилась целая стайка мелких, совсем крошечных огоньков — не крупнее искры от костра, — вьющихся вокруг забытого, поросшего лишайником каменного колодца. Завидев меня, они не отпрянули, как большинство, — напротив, будто расшалившиеся дети, устремились в мою сторону всей стайкой, закружили вокруг, щекотно, невесомо задевая воздух у самого лица. Я невольно рассмеялся — впервые за эти три тяжёлых дня, — вскинул руку, будто отмахиваясь от мошкары, и стайка тут же рассыпалась в разные стороны с чем-то похожим на радостный, беззвучный смех, а потом вновь собралась поодаль, продолжая с любопытством меня разглядывать.

Именно тогда я почувствовал на себе взгляд — не человеческий, другой, тяжелее, пристальнее. Я поднял голову и увидел, что тёмное пятно у дальней стены, то самое, от которого меня передёрнуло раньше, теперь смотрело прямо на меня.

Оно не двигалось. Просто наблюдало — молчаливо, неподвижно, с чем-то вроде голодного любопытства, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

Я не сталзадерживаться, чтобы выяснить, что это было. Развернулся и как можно спокойнее, стараясь не бежать, зашагал обратно, туда, где мать всё ещё сидела у могилы, а Лилли терпеливо ждала рядом, ковыряя носком ботинка мёрзлую землю.

— Всё хорошо? — спросила мать, когда я подошёл ближе, и в её голосе я уловил лёгкую тревогу — не мистическую, обычную, материнскую: похоже, я слишком долго отсутствовал и, видимо, выглядел бледнее обычного.

— Да, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто гулял. Здесь… спокойно.

Отчасти это было правдой. Здесь действительно было спокойно — в основном. И всё же, уходя с кладбища тем вечером, я то и дело оглядывался — не столько на могилу отца, сколько в сторону дальней стены, где в сгущающихся сумерках затаилось что-то, что смотрело на меня так, будто уже знало моё имя.

Лилли, шагавшая рядом, вдруг тихо, почти неслышно спросила:

— Эд, а ты веришь, что мёртвые остаются рядом? Ну, хоть немножко?

Я посмотрел на неё — серьёзную, не по годам взрослую, всё ещё сжимающую в кулаке несколько сорванных по дороге сюда полевых цветов, которые она так и не решилась положить к остальным, — и впервые за эти три дня ответил чистую, без единой оговорки, правду.

— Да, — сказал я. — Верю. Больше, чем ты думаешь.

Она долго молчала, глядя перед собой, а потом едва заметно улыбнулась — впервые за весь день — и просто сказала:

— Хорошо. Я тоже хочу верить.

Мы шли домой в сгущающихся сумерках, мимо труб, из которых валил дым, мимо окон, в которых одно за другим зажигались масляные лампы, и я думал о золотистом огоньке над свежей могилой, о тёплом отпечатке чужой — а теперь, быть может, немного и моей — памяти, и о том тёмном, безмолвном пятне у стены, которое, я был уверен, запомнило меня так же ясно, как я запомнил его.

Дома, когда Лилли уже легла, а мать осталась внизу штопать при свете лампы, я поднялся к себе в мансарду и долго сидел на краю узкой кровати, не зажигая свечи, — просто смотрел в маленькое окошко на кусок неба над крышами, серый даже ночью из-за вечного марева над трубами.

За этот день я узнал о мире, в который попал, больше, чем за все предыдущие три вместе взятые. Духи были не просто редким, случайным явлением — они пронизывали город насквозь, липли к вещам, к местам, к людям, откликались на тепло и на горе с одинаковой готовностью. Одни были безобидны, как стайка мошкары у колодца, — озорные, почти детские в своём любопытстве. Другие несли в себе что-то невыразимо доброе, как огонёк над отцовской могилой, будто сама память о хорошем человеке могла обрести форму и остаться рядом с теми, кто его любил. А были и третьи — тёмные, тяжёлые, глядящие с тем самым голодным, оценивающим интересом, от которого хотелось оказаться как можно дальше.

Я не знал пока, к какой из этих категорий отношусь я сам в их глазах — притягиваю ли их теплом, любопытством или чем-то куда менее приятным. Но одно я понимал уже совершенно отчётливо: спрятаться от этого не выйдет. Что бы ни привело меня в это тело, в эту семью, в этот дымный, тесный город — духи меня уже заметили. Все, сколько их тут было. И, судя по тому тёмному пятну у кладбищенской стены, заметили не только добрые.

Где-то на первом этаже скрипнула половица под шагами матери, тихо звякнула отставленная в сторону чашка, и этот простой, домашний звук неожиданно принёс больше спокойствия, чем любые размышления. Я лёг, не раздеваясь, — в мансарде снова было холодно, — и уснул быстрее, чем ожидал, унося с собой в сон не страх, а странную, тёплую благодарность за то, что где-то в этом городе, полном чужих людей и незнакомых огней, всё-таки нашлось место, которое, пусть и ненадолго, начинало ощущаться домом.