Притяжение огней: Огоньки Вельмонта

Глава 5

На пятый день после похорон я наконец решился пойти к докам — не наниматься, а просто посмотреть, что за место так пугало меня одной мыслью о нём, и, если получится, отложить окончательный ответ мистеру Долтону ещё на день-другой под каким-нибудь благовидным предлогом.

Мать не спрашивала, куда я иду, — просто кивнула, вручила мне для верности кусок хлеба в дорогу и вернулась к шитью. Часы — я уже привык называть их просто часами, без затей, хотя внутри жило нечто куда более странное, чем механизм, — покоились в кармане жилета, и я то и дело ловил себя на том, что придерживаю их рукой через ткань, как что-то хрупкое.

Путь к докам пролегал через кварталы, которых я ещё не видел, — и, пока шёл, я снова и снова ловил себя на том же, что и на рынке несколько дней назад: огоньки были повсюду, вились у водосточных труб, дремали в щелях ставен, качались на вывесках лавок. Я уже почти привык к этому фоновому, тихому сиянию — оно перестало пугать и начало казаться почти уютным, как привычный городской шум для человека, который прожил в шумном месте достаточно долго. А обычного шума хватало и без всякой мистики: деловой район встретил меня суетой клерков, спешащих из контор с портфелями подмышкой, зазывалами у лавок, парой экипажей, застрявших в тесноте перекрёстка, и извозчиком, во весь голос бранившимся с кем-то, кто перегородил ему дорогу тележкой с капустой. Чем ближе я подходил к реке, тем гуще становился воздух — не только от дыма фабричных труб, но и от самого запаха реки: сырость, гниющие водоросли, смола и что-то ещё, тяжёлое, металлическое, витающее над самой водой.

Доки оказались дальше, чем я предполагал, — не через весь город, но и не рядом: пришлось пересечь весь наш бедный квартал, затем деловую часть Вельмонта с её лавками и конторами, прежде чем впереди наконец показались портовые склады и краны. Здесь было людно по-своему — грузчики катили тачки, матросы окликали друг друга через улицу, у пивной на углу толпилась компания докеров, — но чем дальше я уходил от главной набережной, тем быстрее редела толпа. Ближе к реке кривые улочки постепенно уступали место широким, мощёным булыжником проспектам, а затем снова сужались, спускаясь к воде через путаницу переулков, складов и доходных домов, которые выглядели ещё беднее, ещё грязнее наших собственных — и куда менее людными.

Где-то между деловым районом и набережной, коротая дорогу, я от нечего делать завёл со своим спутником в кармане нечто вроде игры. «Просто часы» — так я называл их вслух, при матери и Лилли, но наедине с самим собой такое имя казалось мне до нелепости пресным для существа, которое несколько поколений хранило чью-то семью. Я перебирал варианты один нелепее другого — «Хранитель», слишком торжественно; «Искра», слишком похоже на обычного огонька с улицы; «Дедушка», от чего мысленно поморщился я сам, — и по пути через путаницу дворов почти не смотрел под ноги, целиком поглощённый этим внутренним разговором.

«Ну хоть что-то же тебе подходит», — мысленно посетовал я, когда в кармане в ответ на очередное неудачное имя ощутилось короткое, насмешливое подрагивание, до странности похожее на тиканье самого механизма — размеренное, чуть учащённое, будто он сам подсказывал мне ответ.

Тик. Так. Тик. Так.

— Тик-Так, — вслух, вполголоса произнёс я, не удержавшись от смешка, и почувствовал, как в кармане потеплело — сильнее, увереннее, чем обычно, будто дух одобрил находку куда охотнее, чем все прежние, более торжественные варианты. — Ну хорошо. Пусть будет Тик-Так.

Довольный этой маленькой победой, я настолько увлёкся мысленным диалогом с новоокрещённым Тик-Таком — пробуя обращаться к нему по имени, ловя на это слабые, но вполне ощутимые отклики тепла, — что не заметил, как свернул не туда.

Солнце уже клонилось к закату, когда я понял, что заблудился.

Не совсем заблудился — я примерно представлял, в какой стороне река, — но улица, которой я шёл, вдруг вывела меня не к докам, а в путаницу узких, тесных переулков между высокими, тёмными от копоти стенами складов. Людской гул, ещё недавно доносившийся со всех сторон, остался позади так внезапно, будто его отрезали ножом: ни грузчиков, ни матросских окриков, ни даже случайного прохожего. Фонарей здесь тоже не было вовсе; редкие окна светились тускло, будто нехотя, а мостовая под ногами становилась всё более разбитой, местами и вовсе переходя в утоптанную грязь.

Я замедлил шаг, соображая, стоит ли повернуть назад, — и тут почувствовал его.

Ощущение накатило раньше, чем я увидел хоть что-то, — тяжёлое, липкое чувство, будто воздух вокруг вдруг стал гуще, будто кто-то невидимый придвинулся ко мне почти вплотную и дышит в затылок. Часы в кармане жилета вдруг стали холодными — не просто прохладными, как обычный металл, а по-настоящему, неприятно холодными, будто их вынули из ледяной воды, — и я готов был поклясться, что почувствовал слабую, едва уловимую дрожь механизма, словно Тик-Так — минуту назад весело перебрасывавшийся со мной тёплыми откликами — весь сжался внутри своего латунного укрытия.

Я обернулся.

В глубине переулка, там, где тень между двумя складами была особенно густой, висел огонёк.

Только это было неправильное слово. То, что я видел на кладбище, на рынке, дома — то были огоньки: тёплые, живые, пусть иногда и пугливые точки света. Это было другое. Оно было тёмным — не пятном отсутствия света, как то, что я видел у кладбищенской стены, а именно тёмным светом, если такое вообще возможно: пульсирующим, багрово-чёрным, будто внутри него билось что-то похожее на сердце, налитое дурной, застоявшейся кровью.

От него исходило что-то, что я мог бы назвать голодом. Не в переносном смысле — в самом буквальном, первобытном: острое, нетерпеливое, оценивающее внимание, с которым смотрят не на человека, а на еду.

Я замер.

Разум подсказывал: беги. Инстинкт тела Эдварда, судя по тому, как быстро колотилось моё — теперь моё — сердце, полностью соглашался. Но что-то ещё, глубже страха, удерживало меня на месте, будто под этим взглядом любое резкое движение было бы фатальной ошибкой — как с диким зверем, который замечает бегущую жертву быстрее, чем стоящую на месте.

Тёмный сгусток качнулся — медленно, почти лениво, — и потёк ко мне. Не по прямой, а зигзагом, будто прощупывая пространство между нами, будто до конца не веря в удачу.

Внутри моей груди — там, где раньше распускалось тепло от контакта с добрыми духами, — сейчас было ровно обратное чувство: ледяное, тошнотворное давление, нарастающее с каждым футом, что сокращал между нами этот сгусток тьмы.

Я попытался вспомнить хоть что-то полезное — хоть какое-то подобие защиты, хоть намёк на то, как справляются с подобным люди, для которых это ремесло, — но в голове было пусто, только паника, обжигающая, отчётливая, впервые за все дни в этом теле настолько настоящая, что перебивала собой даже удивление. Я был совершенно, абсолютно беззащитен. Ни одного заклинания, ни одного амулета, ни малейшего представления о том, что вообще можно противопоставить существу, состоящему, кажется, из чистого голода.

Часы в кармане задрожали сильнее, и в следующий миг крышка сама собой откинулась — Тик-Так вырвался наружу, тревожно заметавшись в воздухе передо мной, тусклый и почти бесцветный от испуга. Он не показывал ни образа, ни воспоминания, как раньше, — просто метался из стороны в сторону, снова и снова тычась в мою сторону, будто подталкивая, будто силой воли пытался сдвинуть меня с места. Сигнал был простым, грубым, первобытным — и понятным без всякого перевода.

Опасность. Беги. Сейчас же.

Тик-Так тут же метнулся обратно внутрь, и крышка захлопнулась сама собой с негромким щелчком, — будто он понимал не хуже меня, что удирать через тёмные переулки безопаснее, укрывшись внутри латунного корпуса, чем паря снаружи на виду у злого духа.

Я послушался.

Не знаю, как я не упал, петляя между ящиками и штабелями бочек в сгущающейся темноте, — ноги несли меня сами, а страх, судя по всему, оказался куда лучшим учителем равновесия, чем любая привычка: я не поскользнулся ни разу, хотя камни под ногами то и дело предательски съезжали от сырости. Сзади не было ни звука погони — ни шагов, ни дыхания, — но ощущение липкого, голодного внимания не отпускало, будто тьма преследовала меня не ногами, а самим направлением взгляда.

Один раз я всё же обернулся — доля секунды, не больше, — и увидел, что тёмное пятно не отстаёт, хотя и не приближается: оно текло следом по переулку низко, почти по земле, огибая ящики и лужи так, будто те не составляли для него ни малейшего препятствия, будто оно вообще не было связано законами обычного пространства так, как связано тело. От одного этого зрелища у меня внутри всё оборвалось, и я побежал ещё быстрее, уже не разбирая толком дороги, полагаясь только на инстинкт — вперёд, прочь, куда угодно, лишь бы дальше от этого переулка.

Я вылетел из переулка на более широкую улицу, чуть не сбив с ног какого-то грузчика, покатившего мимо тачку с углём, — тот выругался мне вслед, но я даже не обернулся, — и только спустя добрых два квартала, тяжело дыша, привалился спиной к стене какой-то лавки, под тусклым, но невероятно, невыразимо желанным светом обычного, честного газового фонаря.

Ощущение погони постепенно отступало. Часы в кармане всё ещё были прохладными, но дрожь унялась, сменившись прежним, привычным, едва заметным теплом.

Я стоял, привалившись к стене, и медленно приходил в себя, вслушиваясь в собственное частое дыхание и стук сердца, отдававшийся, казалось, во всём теле разом. Мимо, не обращая на меня внимания, шли редкие прохожие — рабочие, возвращающиеся с фабрик, женщина с корзиной, мальчишка-посыльный, — и с каждым спокойным, обыденным лицом, мелькавшим передо мной, мир постепенно возвращал себе привычные очертания. Фонарь. Мокрая мостовая. Запах жареных каштанов откуда-то из-за угла. Обычный вечер в обычном городе — как будто пятью минутами раньше я не бежал сломя голову от чего-то, способного, как мне казалось, проглотить меня целиком и не заметить.

Я вытащил часы, откинул крышку — и увидел, что Тик-Так забился в самый дальний уголок механизма, почти неразличимый, съёжившийся, будто до сих пор пытался спрятаться.

— Всё, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Мы ушли. Всё хорошо.

Потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем огонёк несмело, робко разгорелся чуть ярче — не так уверенно, как обычно, но достаточно, чтобы я выдохнул с облегчением.

Мимо, ничего не подозревая, текла обычная жизнь города, которая всего в паре кварталов отсюда только что была на волосок от чего-то, что смотрело на человека, как на еду.

Никто из них ничего не почувствовал. Никто даже не взглянул в сторону тех переулков.

Один я знал, что там, в темноте между складами, всё ещё пульсирует голодное, терпеливое внимание — и что рано или поздно оно найдёт себе другую, менее удачливую добычу.

Домой я вернулся затемно, придумав по дороге сбивчивое объяснение про то, что заблудился, разыскивая контору мистера Долтона, — благо мать, обеспокоенная моим долгим отсутствием, не стала слишком дотошно расспрашивать, просто обняла крепче обычного и заставила съесть двойную порцию остывшего ужина.

— Долтона нашёл хоть? — спросила она, ставя передо мной тарелку.

— Контору не нашёл, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя руки, держащие ложку, всё ещё чуть подрагивали. — Заплутал в переулках у складов. Там сущий лабиринт.

— Ох, не ходил бы ты туда один в сумерках, — покачала головой мать. — Места там дурные. Матросня, портовое отребье, всякое случается.

Я едва не рассмеялся — не потому что это было смешно, а потому что «портовое отребье» оказалось до нелепого безобидным объяснением по сравнению с тем, что действительно поджидало меня в тех переулках. Но вслух сказал только:

— В следующий раз засветло пойду.

Лилли, впрочем, посмотрела на меня внимательнее — тем самым не по-детски цепким взглядом, — но тоже промолчала, за что я был ей безмерно благодарен. Только когда я уже вставал из-за стола, она тихо, так, чтобы не услышала мать, спросила:

— Ты бледный. Случилось что?

— Устал просто, — сказал я, через силу улыбнувшись. — Долгий день.

Она не поверила — это было ясно по тому, как чуть сузились её глаза, — но кивнула и не стала настаивать, и я мысленно в очередной раз подивился тому, насколько эта тринадцатилетняя девочка временами казалась взрослее меня самого, прожившего на свете куда больше лет, пусть и в другом теле, в другой, ныне закончившейся жизни.

Уже в мансарде, лёжа в темноте и глядя в потолок, я снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда тёмный сгусток впервые качнулся в мою сторону. Тепло, льнувшее ко мне до сих пор, — все эти дружелюбные огоньки на кустах, в старых вещах, на кладбище — казалось теперь почти наивным в сравнении с той голодной тяжестью, что я ощутил в переулке.

Если добрые духи тянулись ко мне с теплом, потому что находили во мне нечто притягательное, — что, если по той же самой причине меня замечали и другие? Те, кто хотел вовсе не согреться рядом.

Мысль эта была неприятной, холодной, и я долго не мог заснуть, вслушиваясь в тихое, ровное тиканье часов на прикроватной полке — единственный звук, который в ту ночь казался мне по-настоящему успокаивающим. Я то и дело поглядывал на них, проверяя, не потемнел ли снова знакомый тёплый отсвет внутри механизма, — но Тик-Так, кажется, полностью оправился от испуга и мерцал ровно, спокойно, будто ничего и не произошло.

«Спасибо», — мысленно сказал я ему в который раз за этот вечер. — «Если бы не ты, не знаю, чем бы это закончилось».

Ответом послужило слабое, но ощутимое потепление — не образ, не картинка, а просто чистое, безыскусное чувство: что-то вроде «не за что» и «конечно, а как иначе» одновременно.

Я долго лежал так, слушая тиканье и собственное, постепенно успокаивающееся сердце, и думал о том, что мир, в который я попал, оказался не просто странным и мистическим — он был по-настоящему опасным, причём опасным именно для меня, причём по причинам, которых я пока даже не начинал понимать. Кто-то или что-то находило меня привлекательным — и не все, кто находил, желали мне добра.

Я не знал тогда, что мой испуганный, панический побег через доки не остался незамеченным — не людьми, нет, а чем-то куда более чутким, куда более внимательным к подобным всплескам страха и силы. Что где-то в городе, в высоком мрачном здании, о существовании которого я пока даже не подозревал, тихо звякнул сигнальный колокольчик на приборе, назначение которого было — улавливать именно такие вспышки: редкие, резкие, необъяснимые скачки чего-то, что обычные люди называли предрассудками, а те, кто работал с этим каждый день, — вполне реальной, измеримой силой.

И что уже утром следующего дня, задолго до того, как я сам успею об этом задуматься, кто-то в сером плаще отправится по моему следу.

Но в ту ночь я знал только одно: где-то в темноте между складами меня ждёт нечто, готовое ждать столько, сколько потребуется. И что в следующий раз мне может настолько не повезти.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.