По ту сторону

Пролог

Лечебница Святого Валентина стояла на отшибе, отрезанная от мира лесами и скалами. Единственная дорога к ней вилась между высоких стволов сосен, мокрых от тумана. Машина то и дело проваливалась в ямы, а в зеркале заднего вида растворялась узкая лента шоссе.

Небо висело низко, словно готовилось обрушиться серым холодным занавесом. В тумане смутно ощущалась горечь хвои, перебиваемая прелым запахом мокрой земли. Ни машин, ни людей, лишь стук голых веток, цепляющихся за капот, да хриплые вскрики потревоженных ворон. Где-то внизу плескалась вода Дальнего озера, но и оно казалось мертвым. Даже ветер старался не тревожить этот лес.

Местные попадались редко — мало кто искал компанию среди вечно вопящих душевнобольных. Не похоже было, что тут лечили людей, — скорее прятали тех, кого не хотели видеть.

Иван, как и все жители Сосновки, знал, где находится лечебница, но никогда там не был. Когда он свернул с шоссе на лесную дорогу, ему показалось, что он уже видел все это раньше — поваленные деревья, трухлявые пни, ржавые жестяные банки в канаве. Осень давно вгрызлась в это место: деревья стояли голые, как черные скелеты, а желтые листья слежались под ногами гнилыми лоскутами. Только сосны оставались такими же, как всегда, — высокими, недвижимыми, словно безмолвные стражи этих диких мест.

Чем дальше он забирался, тем сильнее преображалась местность. Валуны сменялись скалами, холмы становились горами. Наконец дорога, долго петлявшая среди деревьев, уперлась в массивные ржавые ворота. На них болталась табличка с выцветшими буквами: «Клиника Святого Валентина. Вход по пропускам».

Слово «клиника» было еле различимо, будто его нарочно пытались стереть. Территорию лечебницы огораживала высокая стена, изъеденная временем. Местами толстый слой краски на ней отвалился, обнажив красные кирпичные внутренности. Некоторые секции ограды и вовсе рухнули — бетонные плиты, поросшие мхом, валялись на земле, словно сваленные гигантской рукой. Вдоль стены пролегала широкая канава с мутной водой. На ее поверхности застыли ветки, пластиковые пакеты и одинокая туфля. Здесь было холодно, даже внутри машины.

Иван заглушил двигатель — дальше пешком.

Мила сидела рядом, неподвижная, с пустым взглядом. Он дотронулся до ее руки — пальцы были ледяными. Он сжал их, но она не отреагировала. Разве что ресницы дрогнули, когда он осторожно убрал прядь волос с ее лба.

Иван вышел из машины, вдохнул сырой воздух. Ноги задрожали, но не от холода. Он бросил взгляд на клинику за стеной. Здесь было слишком тихо. Слишком мертво.

Иван до сих пор не мог поверить, что они здесь, что он реально на это решился. Всю дорогу он пытался убедить себя, что поступает правильно, но чем ближе к лечебнице, тем больше сомнений появлялось. Милу нельзя было оставлять здесь, он не хотел этого, но и дальше так жить не мог.

В том, что Милу нужно отвезти в клинику, его убедил Борис Кириллович — единственный человек, не считая Милы, которому он доверял. Борис тогда сказал:

— Если сам не можешь помочь Милочке, пусть помогут другие. Там ей станет лучше.

Борис Кириллович всегда был рядом, суровый капитан рыбацкого судна с добрыми глазами и густой седой бородой. Он был единственным другом Ивана и знал его лучше всех — долгие годы они делили море. Человек, который никогда не лез с советами, но если говорил что-то — значит, был в этом уверен. А пару лет назад их еще больше сплотил случай с губернатором.

В разгар сезона местный чинуша решил похвастаться северной рыбалкой перед другом из столичной думы. Наскоро собрали команду горе-рыбаков, не сильно разбирающихся в морском деле. В то время все толковые моряки были уже в море. Из бухты они кое-как вышли, но когда налетел шторм, «специалисты» посадили дорогущую яхту на острые камни. Лодка быстро набирала воду, и лишь Борис с Иваном чудом успели спасти команду губернатора.

Вечером в капитанской каюте яхту торжественно «отпели» за бутылкой водки. Губернатор был благодарен не только за спасение, но и за то, что перед гостем не ударил в грязь лицом. С тех пор в городе знали: Борис и Иван ходят под его негласным покровительством. Менты их не трогали — хватало других рыбацких лодок, которые нуждались в защите.

Когда Иван выходил в последнюю вахту, октябрьский лед уже сковывал пролив. Боря собирал команду на еще одну ходку перед зимой. Иван не мог ему отказать. У них была отличная слаженность. Иван не жаловался на тяжелый труд и условия, не пил на борту, да и вообще не любил конфликтовать. Борю это устраивало.

Но на этот раз что-то было не так.

Не прошло и недели в море, как с Иваном случилось странное: он не слышал команд, тело отказывалось подчиняться ему. Он не понимал, где находится и что за люди с ним на борту. Все плыло перед глазами, мысли путались. Во время шторма он чуть не угробил юнца: Иван не закрепил трос, удерживающий морскую ловушку. Та подскочила на волне, сорвалась с упора, ударила о борт рядом с парнем и улетела в море. Самого Ивана трос едва не утянул следом, но Борис успел среагировать и предотвратил трагедию. Море не дает поблажек даже лучшим.

Позже, когда они сидели в каюте и отогревались, Иван наконец поделился своими переживаниями. Обычно он держал все в себе — стиснуть зубы, пережить, не ныть. Но после случившегося молчать было нельзя: если с ним что-то случится, Мила без него пропадет. Ему впервые стало по-настоящему страшно, но не за себя. К тому же это было нечестно по отношению к единственному другу.

Борис, как и многие жители города, знал о трагедии, случившейся с Иваном и Милой. Но что все настолько плохо — лишь догадывался.

— Ты не справляешься, да? — сказал Боря. — Отвези ее в клинику. Там маме помогли.

Иван хорошо знал Борину маму, Раису Александровну. Он еще помнил ее бодрой и строгой, но время не щадит никого — она уже не вставала с кровати, не помнила имен, не могла есть без помощи. Но после больницы она хотя бы стала узнавать Борю и понимать, где находится. Может, и с Милой получится?..

Иван никогда не доверял врачам, особенно мозгоправам. Постоянно откладывал этот вариант на потом. Но после той вахты понял — потом может не быть.

1. Непростое решение

Спустя три месяца после разговора с Борей Иван все же отвел Милу к психиатру.

Он понимал, что она сама не справится. Все его попытки достучаться до нее заканчивались ничем. Странности в ее поведении начались сразу после семейной трагедии, но тогда Иван не придал этому большого значения — думал, разберутся сами. К тому же он был занят собственной болью. Но теперь взгляд Милы стал пустым, безжизненным. Она существовала на уровне инстинктов: дышала, ела, спала.

После первого врача был второй. Потом третий. Все говорили одно и то же, обещали улучшения уже через несколько сеансов, прописывали антидепрессанты и снотворное. А спустя месяцы безрезультатного лечения разводили руками и отправляли к следующему специалисту.

Сейчас их психиатром был Григорий Доброходов, окончивший региональный университет. Врач без особых заслуг, такой же, как и все его предшественники. Когда-то они все вместе учились в одной школе.

После года обследований, анализов, тестов Иван уже не верил врачам. Диагнозов было столько, что можно было выбирать любой, какой понравится: клиническая депрессия; посттравматический синдром; шизофрения. «Это просто стресс, возьмите отпуск», — говорили некоторые. Была одна старуха в халате, которая заявила, что Мила притворяется, чтобы привлечь внимание. Еще один велел записывать сны, уверяя, что разгадка в них. На вопрос о том, как это сделать в ее состоянии, ответил: «Придумайте что-нибудь». Третий прописал витамины и уверял, что все это последствия нехватки солнца. Четвертый взял деньги за прием, не глядя выписал курс седативных и махнул рукой: «Медитация вам поможет».

Большинство из этих горе-лекарей работало по шаблонам, не вникая в суть, без малейшего интереса к пациенту. Просто выписывали те таблетки, за которые фармкомпании выплачивали щедрые премии, и если они не помогали — отправляли лечиться дальше, лишь бы их оставили в покое. Скидывали проблемы на других, потому что любое отклонение от привычных диагнозов их пугало — ведь если ткнуть пальцем в небо и ошибиться, можно лишиться теплого места. Иногда Ивану казалось, что врачей больше заботят цифры в отчетах, чем сами пациенты. Как будто их задача — не лечить людей, а подгонять статистику под допустимые нормы, составляя красивые таблицы для начальства. А люди — это просто строки. Наблюдение за пациентом? Корректировка терапии? Ответственность?.. Да кому это надо!

С таким отношением Иван сталкивался постоянно. Он почти потерял надежду. Злился на врачей, на себя, на весь этот гребаный мир. Он устал и уже был готов смириться с новой жизнью — бесцветной, пустой, лишенной смысла.

Все хорошее в его жизни было связано с Милой. Но той Милы больше не было. А значит, и он сам исчез вместе с ней.

Когда Боря советовал ему лечебницу, Иван лишь скривился: тогда он даже не рассматривал этот вариант. Психушка? Немыслимо!

Но теперь, после всей этой бесполезной беготни по врачам, перспектива клиники Святого Валентина уже не казалась такой страшной. Нужно было сказать об этом Грише. На последнем приеме во время очередных бессмысленных манипуляций и разговоров Иван прервал Гришу на полуслове:

— Не буду тратить твое время — я решил положить Милу в лечебницу. Кириллыч советовал, у него там мать лечилась. Ты же сам видишь — наши попытки ничего не дали.

Гриша напрягся:

— Ты серьезно? Мы и половины курса не прошли. Да, больших успехов пока нет, но они будут! В прошлый раз она уже реагировала на внешние раздражители.

— Реагировала? — Иван горько усмехнулся. — Она посмотрела в сторону шума на пару секунд. Это все, чего мы добились за все время. Насмотрелся я уже на такие успехи.

Гриша покачал головой:

— Иван, нельзя так. Ты понимаешь, что в лечебнице ее будут просто пичкать таблетками? Никто там с ней работать не будет. Я не говорю, что мы сразу поставим ее на ноги, но…

— Но сколько ждать, Гриш? Год? Два? Ты сам говорил, чем дольше она в таком состоянии, тем меньше шансов вернуть ее. Большего мы твоими методами не добьемся.

— Но я могу ей помочь! — Гриша повысил голос. — Это мой курс, другие лечат по учебникам. Слушай, мне не все равно, и поэтому я скажу прямо: в больнице ее угробят. Там ей не помогут.

— Почему же? Про нее много пишут и говорят.

— Нашел кому верить...

Гриша стиснул кулаки. Он знал, что спорить бесполезно: Иван уже принял решение, но это не значило, что он соглашался с ним.

Гриша был единственным, кто боролся за них, но не потому, что верил в свое лечение. Он был неравнодушен к Миле еще со школьных лет. Слишком неравнодушен. Иван замечал, как он смотрит на нее, как прикасается к ней на осмотрах. В школе Гриша тоже сох по Миле и не скрывал этого.

А может, дело было не только в этом. Может, он знал что-то о клинике, чего не знал Иван…

— Это неважно, — твердо сказал Иван, хотя внутри все сжималось от тревоги. — Я уже решил. В любом случае, я буду рядом с ней. — Он говорил это скорее себе, чем Грише. — Мы были у многих, у каждого свои методы — и ни один не помог, Мила лишь отдаляется. Мне кажется, времени у нас осталось мало.

Он провел рукой по волосам. В голове крутилась одна мысль: «А если я совершаю ошибку?»

— Если бы у меня был выбор, я бы поступил иначе. Я не могу больше ждать.

Гриша смотрел на него с каким-то упрямым отчаянием. Он хотел отговорить Ивана, но знал, что у него нет шансов.

— Как знаешь, — наконец выдохнул он. — Твое право. Надеюсь, ты принимал решение на трезвую голову. Не загуби Милу. Если поймешь, что это пустая трата времени, возвращайся. — Гриша посмотрел на Милу — ее безжизненные глаза глядели в пустоту. — И еще... Ты, наверное, не в курсе, но в «Святом Валентине» используют не совсем стандартные методы лечения. У Фридмана свои особенные отношения с пациентами, — в его голосе слышалась неприязнь, но дело было не в ревности к чужим методам, это было что-то другое.

— Что ты имеешь в виду?

Гриша задержал взгляд на нем, как будто решал, стоит ли говорить больше.

— Ты сам все поймешь. Смотри в оба, Иван. Пара моих пациентов ушли к Фридману… и больше я их не видел...

— Ты преувеличиваешь.

— Очень на это надеюсь, — Гриша тяжело выдохнул. — Ты о себе тоже не забывай, пожалуйста. Если не будешь отдыхать, то недалеко и до твоего помешательства. Кто тогда будет ухаживать за Милой?

«Уверен, тебе такой исход только на руку», — подумал Иван.

— Я не шучу, — продолжал Гриша. — Я знаю кучу таких примеров — и ни один из них добром не кончился. Подумай об этом.

— Ладно, — Иван махнул рукой. — До встречи.

По дороге домой злость медленно отпускала Ивана. Он уже не так сильно ненавидел Гришу и всех врачей, просто устал от этого гнетущего состояния. Невозможно долго оставаться таким — любая злость имеет срок годности. Разве врачи виноваты в том, что они такие, какие есть? Да, он ждал от них большего, чем они могли дать. Но имело ли смысл злиться на их невежество? Наверное, нет. Но можно ли считать случившееся с его семьей несправедливостью? Да, для Ивана это была именно несправедливость.

Вместе со злостью уходила и обида: глупо обижаться на то, перед чем все бессильны. Каждый рано или поздно это понимает, и тогда жить становится проще, спокойнее. Но понять — одно, а принять — совсем другое. Между этими состояниями пропасть. Если ее не преодолеть, человек сломается. И тогда… каждый сходит с ума по-своему.

Сначала мы пытаемся бороться с этим миром. Рвемся в бой, ищем виноватых, пытаемся вершить правосудие. Доказываем, спорим, злимся, ненавидим, верим, что способны что-то изменить. Прем… как бараны навстречу локомотиву, будто его можно остановить. Но это путь в один конец.

Бороться или смириться? На самом же деле ни то ни другое. Надо просто жить, принимать мир таким, какой он есть, не отрицая его, но и не бросаясь грудью на амбразуру. Мы не можем исправить все, но можем привнести в него хоть что-то хорошее. Без этого человечество давно бы исчезло.

Но принятие дается тяжело и не каждому. Путь к нему может выжечь дотла. А когда от тебя почти ничего не остается и бороться уже нет сил, ты наконец принимаешь правила игры. Хотя где-то глубоко внутри протест все равно тлеет, и избавиться от него полностью невозможно.

Мы всегда ищем проблему — в людях, в обстоятельствах, в себе. Сжираем себя без остатка, упираясь в стену. Слабый разобьется о нее или отступит. Сильный — пробьет ее головой. А что за этой стеной — никто не знает. Ты можешь смириться и жить дальше, можешь отказаться от прошлого и начать все заново. А можешь, пробивая стену, повредить разум так, что будешь уже не властен над ним.

Нет смысла искать виноватых, когда все уже свершилось. Нет смысла тратить силы на сожаления о прошлом и страх перед будущим. Прошлого уже нет, а будущее еще не наступило — есть только сейчас. Так зачем переживать из-за того, чего нет? Кем мы станем, если будем жить в страхе перед тем, чего не существует?..

Можно быть готовым ко многому, но невозможно предугадать все. Но даже если знаешь, что страшное может случиться, никогда не поверишь, что оно случится с тобой.

Иван не мог представить, что тот день на озере обернется трагедией. Но это не спасло его от вины, она разъедала его, и выхода он не видел.

2. Прощание

Дома Иван приготовил ужин — любимую жареную картошку Милы. Это было одно из немногих блюд, что у него получалось. Когда-то он часто готовил завтраки по выходным, и Мила с нетерпением их ждала.

Он накормил ее, умыл, уложил в постель и долго сидел рядом, держа за руку. Ему не хотелось отпускать ее, и он шептал, как сильно любит ее, как ему ее не хватает.

— Я рядом, слышишь? — Иван провел рукой по ее волосам. — Завтра... Завтра все будет по-другому.

Мила не ответила, даже не моргнула. Лишь губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не смогла. Иван поцеловал ее в холодную щеку, плотнее укрыл одеялом и поднялся. В груди все сжималось от боли, но он не мог плакать. Не при ней.

Он вышел в гостиную, прикрыл за собой дверь и, тяжело выдохнув, прислонился к стене. Все вокруг давило на него: книги на полке, их старая фотография в рамке, чашка с недопитым чаем на столе, запахи. Все здесь кричало о том, что он уже потерял. Завтра это место перестанет быть их домом. Прежней жизни уже не будет.

Иван пытался убедить себя: все правильно, так надо. Но почему же тогда так больно?.. Он должен быть сильным, ради нее.

Вещи он соберет утром, сейчас ему надо было просто поспать.

Он вернулся в спальню, хоть и не хотел туда идти. Чувство вины и беспомощности сжимало его в тиски каждый раз, когда он смотрел в безжизненные глаза Милы. Но сейчас ее глаза были закрыты, она мирно спала, будто было все в порядке. Иван лег рядом, стараясь не разбудить ее, и уснул.

Утром его поднял звонок в дверь. Мила уже не спала. Она, как обычно, лежала на кровати, уставившись в потолок.

За дверью его ждала целая орава детишек — ученики Милы, которым она преподавала английский в начальной школе Сосновки. Они любили свою учительницу и приходили к ней часто, несмотря на то, что она уже не могла говорить с ними, как раньше.

Ивану нравилось, когда они приходили, отвлекая его от суровой действительности. Они не обращали внимания на состояние Милы, болтали без умолку, рассказывали, кто кого обидел, о своих достижениях, как они терпят Валентину Степановну, временно заменяющую Милу, и как сильно ждут возвращения любимой учительницы.

Иногда кажется, что дети мудрее взрослых. Они не ищут справедливости, не пытаются разобраться, почему все устроено так, а не иначе. Они просто принимают все так, как есть. Им достаточно услышать от родителей, что все будет хорошо, — и они поверят. В этом и есть их сила.

Дети сидели возле Милы и разговаривали с ней. Она молчала, но Ивану казалось, что он просто не слышит ее ответов. Каждый раз, когда дети приходили, ее лицо становилось светлее. Или ему хотелось в это верить.

К Ивану подошел Рома — единственный, кто не разделял радостного настроения остальных.

— Иван Андреевич, вы уезжаете?

— С чего ты взял?

— Я ведь не глупый, — серьезно сказал Рома. — Там коробки пустые и чемодан в углу. На прошлой неделе их не было.

— А ты наблюдательный, Роман, — усмехнулся Иван и потрепал его по волосам. — Хороший из тебя сыщик выйдет! Но не переживай, далеко мы не уедем. Да и ненадолго это все. Людмила Михайловна едет отдыхать на Дальнее озеро, а я буду мотаться туда-сюда. Если захотите передать что-то важное, заходите, не стесняйтесь. Так уж и быть — исполню ваши капризы.

— Дальнее озеро?.. — Рома понизил голос. — Там же водятся призраки. И люди пропадают. — Он бросил быстрый взгляд на Милу, а потом посмотрел прямо в глаза Ивану: — Не увозите ее Иван Андреевич! Если она вам мешает... я могу поговорить с теткой. Она живет одна в большом доме, зачем ей такой большой дом… Людмила Михайловна может жить у нее. А мы будем за ней ухаживать.

— Призраки? — Иван не смог скрыть улыбки. — Ты где такую глупость услышал?

— Это все Валентина Степановна. Она еще говорит, что Людмила Михайловна специально ушла, потому что больше не могла терпеть таких засранцев, как мы, — Рома нахмурился. — Не нравится она мне, Иван Андреевич.

Любое упоминание этой старухи выводило Ивана из себя. Когда Мила устроилась в школу, Валентина Степановна уже давно жила одна. Мужа она свела в могилу, а злость свою срывала на тех, кто, по ее мнению, был слабее. Таковой она считала Милу — и вскоре стала распускать про новую учительницу слухи. Теперь же говорила, что Мила ушла сама, потому что устала от них.

Иван стиснул зубы:

— Было бы неплохо, если бы эта ваша Валентина Степановна... — он вовремя осекся.

Злость накатила слишком резко. Он почувствовал, как напряглись пальцы. Рядом стояли дети, ждали продолжения, но он промолчал. Пропади она пропадом, старая ведьма!

На секунду повисла тишина, а потом кто-то из ребят хихикнул. Остальные подхватили, решив, что Иван просто шутит.

— Да уж, — сказал кто-то. — Вот бы ее и правда забрали призраки.

Рома не смеялся. Он смотрел на Ивана так, будто понимал больше, чем должен. В его взгляде было что-то тревожное, осуждающее. Или Ивану это просто показалось?

Он выдохнул, постарался взять себя в руки.

— Ладно, хватит чепухи, — пробормотал Иван, проводя рукой по лицу. — Вам не стоит переживать. Все будет хорошо.

Рома неуверенно кивнул. Остальные ребята закивали вслед за ним. Смех затих, но напряжение все еще висело в воздухе.

— Не все, что говорят взрослые, нужно воспринимать всерьез, — сказал Иван, успокаиваясь. — Валентина Степановна — пожилая женщина, обиженная на жизнь. Она злится на мир и вымещает эту злость на тех, кто слабее.

— Иван Андреевич, но мы же ее не обижаем! — возмутился Рома. — Она сама бросается на нас, как бешеная дворняга!

— Я не об этом, Ром, — Иван покачал головой. — Меньше слушайте стариков. Старый — не значит мудрый. Уважение нужно заслужить, а не просто дожить до него. Сейчас в молодых мудрости гораздо больше чем в стариках. За вами будущее. — Он усмехнулся. — И вообще, нет никаких призраков на Дальнем озере. А в том, что Мила вас любит, можешь не сомневаться. — Иван тоненьким голоском изобразил Милу: — Как там мой зайка Ромка? Я скучаю по нему! — повторил он с улыбкой.

Дети захохотали. Рома покраснел:

— Никакой я не зайка, Иван Андреевич! Мне уже почти десять! — он с важностью оглядел друзей.

— Зайка, зайка, зайка! — дразнились они.

Иван засмеялся вместе со всеми. Он почти разучился радоваться простым мелочам. Но когда взглянул на Милу, сидевшую в инвалидной коляске и словно отрешенную от всего происходящего, тяжесть снова придавила его с прежней силой.

— На сегодня, думаю, хватит. Нам еще нужно собираться.

Дети загалдели, наперебой уговаривая остаться, особенно Федя, который возмущался, что они даже чаю не попили.

— Иван Андреевич... — неуверенно начал Рома. — Мы тут с ребятами написали Людмиле Михайловне пожелания, чтобы ей не было так одиноко в больнице. Передадите, когда ей станет лучше?

— Конечно, передам, — улыбнулся Иван.

Рома опустил взгляд.

— Только… сами не читайте. Это не для вас.

— Конфиденциальность гарантирую, — Иван улыбнулся. — Давайте сюда ваши тайные послания.

Дети стали по одному подходить и протягивать скомканные бумажки. Последним был Рома. Он дождался, пока все немного отойдут, и достал аккуратно сложенный листок. На обороте был нарисован зайка.

— Ничего не говорите!

— Все хорошо. Спасибо, Ром.

— Иван Андреевич... — он запнулся. — Я очень переживаю за Людмилу Михайловну. Не нравится мне это озеро. Хоть вы и говорите, что призраков там нет, но... — он сглотнул. — Чудовища там точно есть.

— Чудовища?

— Федя говорил, что сам их видел. Белая шерсть и острые когти.

— Не переживай, — серьезно кивнул Иван. — Я ее обязательно уберегу от всех чудовищ.

Иван убрал все записки в сумку. К нему подошел Федя — пухлый, круглолицый мальчишка с растянутым свитером и вечно испачканными в шоколаде пальцами. Он переминался с ноги на ногу, сжимая в руках что-то завернутое в блестящую обертку.

— У меня тут это... — Федя замялся, глядя себе под ноги. — Вот.

Он протянул шоколадку, на которой остались крошечные следы зубов.

— Не знаю, как вы это едите. Она горькая.

— Тогда зачем принес? — усмехнулся Иван.

— Мама сказала, что в больницу надо передавать гостинцы, чтобы было не так грустно, — буркнул Федя и отвел взгляд. — Вы извините, что я попробовал, но надо было проверить.