Неисполненный

Copyright

Copyright © 2026 Дмитрий Кузьмин

Все права защищены.

Это художественное произведение. Все имена, персонажи, места действия и события являются плодом авторского воображения либо использованы в художественных целях. Любое совпадение с реальными событиями, местами или людьми, живыми или умершими, случайно.

Глава первая. Правило третье

Правило третье: держи руки на виду в лифте. Всегда.

Я держал. Обе руки, на уровне пояса, ладонями к стеклянным дверям, как будто сдавался — хотя формально я просто ждал восьмой этаж. Рядом стояла женщина из бухгалтерии, чьё имя я забывал каждый понедельник и вспоминал только к среде. У неё указательный палец был на месте. У меня тоже. Это ничего не значило. Палец на месте — не гарантия, а просто информация, которую вежливые люди не обсуждают вслух.

Лифт пискнул на пятом. Никто не зашёл. Мы оба чуть выдохнули — не потому что боялись друг друга конкретно, а потому что каждый лишний человек в замкнутом пространстве — это ещё одна переменная, которую ты не можешь проверить.

Так живут все. Так жил и я — восемь лет в «Норт Стар Иншуранс», отдел андеррайтинга по особым рискам, что на человеческом языке означало: я считал вероятность того, что человек умрёт не своей смертью, а чьей-то ещё, и переводил эту вероятность в цифры на бланке.

Ирония этой профессии дошла до меня далеко не сразу. Мы страховали неисполненных — тех, у кого право ещё лежало неиспользованным, как непросроченный купон в кошельке. Клиент платит нам, чтобы его семья получила деньги, если кто-то однажды решит, что настал день воспользоваться своим единственным выстрелом именно на нём. Мы называли это «полис категории Н» — расшифровку никто не произносил вслух, но все знали: Н значит «неисполненный», а неисполненный значит — потенциальная мишень с плюсом к тарифу.

Форма не убивает. Форма просто знает.

Я вышел на восьмом, прошёл вдоль стеклянных кабинетов, кивнул Дереку из комплаенса — тот кивнул в ответ, привычно, без взгляда, — и сел за стол напротив Мэтта.

Мэтт был тем человеком, с которым я обедал последние шесть лет по вторникам и четвергам — эти два дня удачно не совпадали с понедельничным и средовым «будда-боулом» в кафетерии, который компания называла обедом, а мы — «то, от чего потом два часа хочется лечь на пол переговорной». У Мэтта была привычка стучать ручкой по краю монитора, когда он думал, и в то утро он стучал так, будто выбивал морзянку.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да не, всё нормально, — сказал он и посмотрел на меня так, что я сразу понял: не нормально. — Слушай, у меня к тебе будет просьба. Позже. Не здесь.

— Звучит зловеще.

— Звучит как обычный вторник, — сказал он и улыбнулся неубедительно, и застучал ручкой снова.

Я не придал этому значения. Это важно сказать прямо: я не придал этому значения, потому что каждый день на этом этаже кто-то выглядел так, будто его вот-вот стошнит от квартального отчёта. Тревога была нашей корпоративной формой одежды, надевали её все, независимо от повода.

В одиннадцать сорок семь — я запомнил время, потому что часы на стене конференц-зала были единственными часами в офисе, которые показывали верное время, и я на них в этот момент случайно смотрел, ожидая, когда Дженис из отдела исков закончит презентацию про рост убыточности за третий квартал — дверь конференц-зала открылась.

Вошёл человек, которого никто из нас не знал.

Это само по себе не было тревожным — в здании работало четыре компании, курьеры и подрядчики заходили постоянно. Тревожным было то, как он вошёл: без взгляда на присутствующих, без секундной паузы, которую делает вошедший не туда человек. Он знал, куда идёт.

Дженис замолчала на середине слова.

Человек подошёл к Мэтту — не быстро, не медленно, тем ровным шагом, каким подходят к вешалке за пальто, — и Мэтт не встал, не отшатнулся, не сделал ничего из того, что я потом тысячу раз прокручивал в голове, представляя, что должен был сделать он или должен был сделать я. Мэтт просто посмотрел на него снизу вверх и сказал одно слово, которое я не расслышал до конца — то ли «ладно», то ли «наконец», — и в комнате раздался звук, который на удивление не был похож ни на что из фильмов. Тише. Суше. Как будто кто-то уронил толстую книгу на паркет.

Человек развернулся и вышел так же ровно, как вошёл. Никто его не остановил. Правило: если он не бежит — не хватай его. Бегущий может задеть ещё кого-то в панике, применить право не туда, куда планировал. Идущего шагом трогать нельзя — он в своём праве, в юридическом смысле этого слова, и это самая абсурдная фраза, которую я произносил про себя за всю жизнь, стоя в трёх метрах от тела человека, с которым обедал по вторникам.

Полиция приехала через одиннадцать минут. Достаточно быстро, чтобы выглядеть заботливо. Достаточно медленно, чтобы всем стало ясно: спешить было некуда.

Женщина-детектив — на бейджике «Родригес» — присела у тела, поднесла сканер к запястью Мэтта, туда, где под кожей у каждого взрослого гражданина страны с восемнадцати лет сидел чип размером с рисовое зерно. Прибор пискнул зелёным.

— Чисто, — сказала она напарнику, не поворачивая головы. — Первое применение. Всё легально.

Слово «чисто» она произнесла так же, как произносила его, наверное, про анализ крови или отпечатки на бокале. Профессиональная нейтральность человека, для которого это была уже, возможно, третья смерть за смену.

— А убийца? — спросил я. Голос прозвучал не моим — выше, тоньше.

Родригес посмотрела на меня впервые за всё время.

— А что убийца? Он использовал своё право. Если он не соврал патрульным на входе в здание и не имеет иммунитета цели — дело закрыто в течение суток. Стандартная процедура.

— Он даже не знал его, — сказал я, хотя не мог этого знать наверняка. — Мэтт никогда о нём не говорил. Я бы запомнил.

— Не обязательно быть знакомым, — сказала она без особой интонации, будто зачитывала методичку, которую зачитывала уже тысячу раз. — Право не требует мотива. Оно требует только добровольности и однократности. — Она встала, отряхнула колено. — Мне жаль вашего коллегу. Правда жаль. Но здесь не о чем расследовать.

Она ошибалась. Я узнал это только через три недели, но в тот момент, глядя на неровное красное пятно на паркете, где раньше был человек, стучавший ручкой по монитору, я уже чувствовал — где-то под рёбрами, в том месте, где страх живёт до того, как у него появляется имя, — что дело было не закрыто. Оно только начиналось.

В тот вечер, разбирая коробку с вещами Мэтта, которую мне вручили из отдела кадров вместе с формой на подпись («получение личных вещей сотрудника»), я нашёл на дне, под фотографией его собаки и заляпанной кофе кружкой с логотипом компании, флешку без подписи, обмотанную скотчем в цвет коробки — так, чтобы её не было видно, если не искать специально.

Я не знал, что на ней. Я ещё не знал, что это меняет всё.

Но я уже понимал одно: Мэтт не удивился, когда увидел того человека. Он его ждал.

Глава вторая. Правило первое

Правило первое: ты никогда не знаешь, сколько прав у человека напротив — одно неиспользованное или ноль. Веди себя так, будто у каждого одно.

Флешку я не открыл в тот вечер. Положил в ящик стола, под старые чеки за парковку, и запер на ключ, который в моей квартире не запирал ничего важного уже года три. Мне казалось, что если я не посмотрю, что на ней, — Мэтт останется просто мёртвым коллегой, а не завязкой чего-то, во что я не готов был впутываться. Это была последняя неделя моей жизни, когда я мог себе позволить такую роскошь — не знать.

В четверг компания устроила «момент тишины» в главном холле — три минуты, стоя, без телефонов, HR-директор произнесла заготовленную речь про «нашу общую утрату» и про «программу психологической поддержки, доступную каждому сотруднику по внутреннему номеру 4-400». Я стоял между Дереком из комплаенса и новой девушкой из маркетинга, чьё имя ещё не выучил, и думал не о Мэтте, а о том, что за последние восемь лет это была уже третья такая тишина в этом холле. Первая — по мужчине из юридического, о котором говорили, что он «сам напросился, ввязался не в те дела». Вторая — по стажёру, которого никто толком не знал, и тишина по нему длилась заметно короче.

После тишины ко мне подошла Родригес. Не в форме — в штатском, кофе в бумажном стаканчике, будто заскочила случайно.

— У вас найдётся десять минут? — спросила она таким тоном, каким обычно спрашивают про парковку, а не про убийство.

Мы сели в пустой переговорной, той самой, где утром во вторник Дженис так и не закончила презентацию про убыточность.

— Я думала, дело закрыто, — сказал я. — Чисто, стандартная процедура.

— Дело закрыто, — подтвердила она. — Я здесь не по делу. — Она помолчала, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Личный интерес. Не для протокола.

Я ждал.

— Вы знали, что у вашего коллеги — у Мэттью — чип был поставлен одиннадцать лет назад? — спросила она. — В восемнадцать, день в день, как у всех. Одиннадцать лет неисполненное право. Это долго. Большинство держит его в среднем шесть-семь.

— Это как-то помогает делу?

— Ничем не помогает, — сказала она. — Я упомянула это, потому что люди, которые долго не исполняют, чаще всего либо принципиально против, либо… — она сделала паузу, — либо ждут конкретного человека. Копят его, если хотите, для одной определённой цели. А потом умирают раньше, чем успевают воспользоваться.

Я почувствовал, как по спине прошёл холод, ничем не связанный с кондиционером.

— Вы думаете, кто-то знал, что он копит право против кого-то конкретного. И убил его первым.

— Я ничего не думаю, — сказала она ровно, но не убедительно. — Сканер показал чистое, добровольное, однократное применение. Юридически на этом всё. Но сканер не показывает мотив нападавшего. Он только подтверждает, что нападавший имел право нажать и нажал сам, своей рукой, без принуждения в момент исполнения. — Она вгляделась в меня. — Вы понимаете разницу?

Я не понимал. И она это увидела.

— Хорошо, — сказала она, — коротко. Чип фиксирует три вещи и только три: личность носителя, статус — исполнено или нет, и биометрию в момент прикладывания пальца к спусковому механизму — то есть что палец принадлежал владельцу чипа и он был в сознании. Всё. Чип не пишет, кто заплатил этому человеку. Не пишет, шантажировали ли его. Не пишет, было ли на самом деле «добровольно» в том смысле, в каком вы или я вкладываем в это слово, сидя дома с чашкой чая. — Она допила кофе одним глотком. — Закон требует добровольности руки. Не требует добровольности жизни, которая эту руку довела до нажатия.

Тогда я впервые подумал о том, о чём потом думал ещё сотню раз: что «право» никогда не было равным — ни разу, ни для кого. Оно было равным только на бумаге, в тот единственный момент, когда сканер пищал зелёным.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я.

— Потому что вы задали правильный вопрос в понедельник, — сказала она, вставая. — «Он даже не знал его». Большинство людей в такой ситуации спрашивают «за что», а вы спросили «откуда он его знает». Это лучший вопрос из двух. — Она застегнула пальто. — Обычно я его не слышу от людей, которые не связаны с делом.

Она ушла, оставив меня наедине с мыслью, которая мне совсем не понравилась: я, возможно, уже был связан с делом, просто ещё не знал, каким образом.

Вечером я загуглил то, чего никогда раньше не гуглил, хотя жил с этим с самого совершеннолетия — с того дня, когда мне, как и всем, вживили чип и вручили брошюру, которую я не читал дальше первой страницы. «Как работает сканирование права: разъяснение для граждан».

Оказалось, чипов на самом деле два вида, и я не подозревал об этом до того вечера, хотя, наверное, должен был — просто никогда не было повода узнавать. Первый — у обычных граждан, «неисполненных» и «исполненных», зелёный или красный при сканировании, видимый только сотрудникам правопорядка со специальным допуском. Второй — у «должников», нарушивших правило однократности. Их чип при сканировании не мигает — он звучит, отдельным резким сигналом, который патрульные называют между собой «будильником», потому что по инструкции, услышав его, обязаны немедленно оповестить всех в радиусе действия сканера, а не только зафиксировать статус. Публичный список должников обновлялся на официальном сайте раз в сутки, и я, открыв его впервые в жизни, увидел не список имён, а карту — маленькие красные точки по всей стране, каждая с таймером: «в розыске» столько-то дней.

Я не удержался и открыл один профиль наугад. Мужчина, сорок один год, Огайо, статус «в розыске» — сто девяносто третий день. Ниже — форум, тот самый, о котором ходили офисные шутки вполголоса и который я никогда не открывал: люди делились наводками о его перемещениях так, как обычно делятся отзывами о ресторанах. Кто-то писал: «видел в баре на Мейн-стрит, не подтверждено». Кто-то отвечал фотографией размытого силуэта. Один комментарий, с двумя сотнями лайков, гласил просто: «сезон открыт, ставки принимаются» — и ссылку на приложение, которое я тоже никогда не устанавливал, хотя название слышал на каждой корпоративной вечеринке хотя бы раз.

Я закрыл ноутбук быстрее, чем следовало, будто сам факт того, что я это увидел, делал меня частью чего-то, к чему я не хотел иметь отношения.

Но одна деталь не отпускала меня всю ночь, пока я лежал и слушал, как в соседней квартире хлопает форточка. Форум, который я открыл про должника из Огайо, был лишь одним из тысяч. А регистрационный номер компании, на серверах которой этот форум технически был размещён — я заметил его случайно, в самом низу страницы, мелким серым шрифтом, — начинался с тех же четырёх цифр, что и внутренний код нашего отдела андеррайтинга.

Совпадение. Наверняка совпадение. В мире, где всё было устроено так, чтобы никто никогда не знал наверняка, — совпадение было единственным объяснением, которое я мог себе позволить, чтобы уснуть.

Глава третья. Правило пятое

Правило пятое: право исполняется лично и добровольно — то, за деньги оно исполнено или по любви, закон не спрашивает. Закон видит только курок.

Ноутбук я закрыл в ту ночь — четверг медленно перетекал в пятницу, а я всё ещё сидел на кухне, — но спать не пошёл. Квартира стала слишком тихой для сна, той тишиной, в которой начинаешь слышать собственное сердцебиение как посторонний звук, будто кто-то стоит в соседней комнате и просто дышит. Где-то около полуночи я поймал себя на мысли, что раз уж я всё равно не усну, откладывать дальше нет никакого смысла.

Бабушка в таких случаях всегда повторяла одно и то же — не как совет, а как рефлекс, вбитый в неё ещё в её собственной юности: никогда не смотри незнакомцу в глаза дольше секунды, особенно в замкнутом пространстве — в автобусе, в лифте, в очереди, — потому что взгляд дольше секунды перестаёт быть взглядом и становится вопросом, а вопросы в этом мире стоят слишком дорого. Я вырос с этим правилом, как с прививкой, не задумываясь, откуда оно взялось. Вспомнил его именно в ту ночь — наверное, потому, что собирался задать вопрос, которого сам боялся.

Я снова достал коробку с вещами Мэтта.

Флешка оказалась зашифрована — не хитро, скорее для проформы, паролем, который я подобрал с третьей попытки, потому что Мэтт использовал один и тот же паттерн для всего: кличка собаки плюс год, когда он её завёл. Мне стало не по себе от того, насколько легко я это вспомнил, — оказывается, я знал о его жизни куда больше мелочей, чем осознавал, пока он был жив.

Внутри — одна папка, без названия, а в ней — три файла. Первый: таблица, похожая на стандартный экспортированный отчёт из нашей внутренней системы, с одной размеченной вручную колонкой в самом конце — судя по всему, Мэтт добавил её сам, работая с исходником, — подписанной просто буквой «К». В строках напротив неё стояла одна и та же пометка, снова и снова, без расшифровки и без имени — как будто Мэтт помечал ею что-то, что сам уже понял, но не успел объяснить.

Но не только это. В колонке классификации риска — той самой, которую я мог бы заполнить даже во сне, потому что вписывал её вручную для сотен клиентов за восемь лет, — у части строк вместо стандартного кода вроде «U1-04-J» стоял хвост, которого не существовало ни в одном классификаторе, какой я когда-либо видел: суффикс «-XR». Я знал наизусть весь актуарный справочник компании — сдавал экзамен на него в первый год работы и с тех пор ни разу не открывал заново, — и был готов поставить месячную зарплату на то, что «-XR» не значился нигде в официальной документации. Кто-то придумал этот суффикс сам, вручную, чтобы помечать что-то, что по определению не должно было иметь названия.

Второй файл — скан документа, старого, судя по шрифту, отсканированного явно не в этом десятилетии, — внутренняя переписка, где имена были частично зачернены, но не везде, и где кто-то — судя по подписи, из совета директоров, — писал буквально следующее: «категорию Н можно монетизировать не только на входе, но и на исходе, вопрос в том, готовы ли мы формализовать процедуру или предпочитаем держать её в статусе индивидуальных договорённостей».

Я перечитал это предложение четыре раза, прежде чем позволил себе понять, что оно означает.

И тогда, только тогда, разрозненные детали последних двух недель наконец сложились в картину, которую я упорно отказывался видеть, пока Мэтт был жив. Как он стал закрываться чуть больше с каждой неделей — сначала просто тише за обедом, потом задерживался в офисе на час, на два, хотя раньше уходил минута в минуту, будто бегство домой было для него смыслом рабочего дня. Как однажды, вернувшись к своему столу быстрее, чем он услышал шаги, я увидел, как он слишком резко свернул окно на экране — не воровато, а именно резко, тем движением, каким сворачивают то, что не готовы объяснять даже человеку, сидящему напротив тебя весь день. Я тогда пошутил про порносайты на рабочем месте, он рассмеялся неубедительно и сменил тему, а я, дурак, не стал допытываться, потому что у каждого в этом опенспейсе была своя причина иногда закрывать окна быстрее обычного.

Я вспомнил, как за неделю до смерти он спросил меня между делом, между двумя глотками кофе, будто случайную мысль вслух: «Ты когда-нибудь проверял, кто на самом деле подписывает наши крупные выплаты?» Я сказал, что нет, с чего бы, это не моя часть работы. Он кивнул и больше не поднимал тему — а я вернулся к своему кофе, потому что был вторник, потому что была работа, потому что у меня не было ни единой причины считать этот вопрос чем-то большим, чем скука человека, застрявшего в опенспейсе на восемь часов. Он практически дал мне ответ за неделю до того, как это его убило, а я даже не понял, что мне задали вопрос.

Третий файл был текстовым, коротким, без форматирования, будто написан второпях, в приложении для заметок, а не в почте — как будто Мэтт не хотел, чтобы это прошло через сервер компании даже в черновике. Файл назывался просто: «Если ты это читаешь».

Я не открыл его в тот вечер. Не потому что не хотел знать — а потому что впервые за восемь лет работы в этой компании я отчётливо, физически ощутил, что нахожусь не по ту сторону стола, за которым сидят те, кто решает, а по ту, о ком решают. И мне нужна была ночь, чтобы к этому привыкнуть, прежде чем читать дальше.

Глава четвёртая. Правило второе

Правило второе: не спрашивай напрямую, использовал ли человек своё право. Это как спросить о зарплате — технически законно, социально смертельно.

Пятница началась с того, что я одиннадцать минут стоял перед дверью своей квартиры, прежде чем её открыть.

Не потому что что-то услышал. Просто в последние дни я завёл привычку — новую, не мою, я узнавал её на себе как чужую одежду — задерживаться перед закрытыми дверями на секунду дольше, чем нужно, вслушиваясь в тишину за ними так, будто она могла мне что-то сказать. Соседка с четвёртого этажа, которую я встретил на лестнице, спросила, всё ли у меня в порядке, я выгляжу уставшим. Я сказал, что просто плохо спал. Это было не совсем ложью.

На работе оказалось хуже, чем дома, потому что дома тишина хотя бы была моей собственной, а в офисе — общей, и от этого чужой тревоги было не спрятаться. Стол Мэтта до сих пор стоял пустым — HR обещала «пересмотреть рассадку в течение квартала», формулировка, которая в переводе с корпоративного означала «мы не знаем, что делать с местом, где убили человека, поэтому просто подождём, пока все привыкнут к дыре». Никто не садился рядом. Даже стул отодвинули дальше обычного, будто расстояние само по себе было защитой.

Дженис из отдела исков теперь здоровалась со мной иначе — раньше просто кивала, теперь произносила полное «доброе утро», глядя чуть дольше, чем нужно, — я узнал этот взгляд, потому что видел его на других после других смертей: это был взгляд человека, который проверяет тебя на признаки того, что ты знаешь что-то, чего не знает он, и одновременно надеется, что ты этого не заметишь.

Мы все стали вежливее друг с другом. Это была не доброта — я понял это где-то к среде, наблюдая, как двое из юридического отдела расступаются в узком коридоре, синхронно, без единого слова, каждый прижимаясь к своей стороне, — это была хореография страха, отточенная десятилетиями до автоматизма, до того, что выглядела почти как хорошие манеры. Придержать дверь. Не подходить со спины. Не повышать голос в закрытом помещении. Не шутить про чужую смерть, даже если шутка напрашивалась сама, потому что ты никогда не знал, кто в комнате потерял кого-то от исполнения и насколько свежа рана.

В обед я вышел в дайнер через дорогу — тот самый, куда ходил обедать ещё до того, как узнал имя Мэтта, не то что видел, как он умирает у меня на глазах. Раньше здесь у входа стоял один-единственный столик спиной к двери, и он просто всегда пустовал — годами, без объявлений, без правил, люди сами обходили его стороной, как будто мебель источала запах, который чувствовали все, кроме меня. Года три назад дайнер закрылся на две недели «на реконструкцию», а когда открылся снова, этого столика у входа просто не стало — не переставили, не развернули, а убрали совсем, и на его месте появилась стойка с приправами. Никто из посетителей этого не обсуждал, потому что обсуждать было нечего: планировка зала просто наконец согласилась с тем, что все и так знали.

Я сел в дальнем углу, лицом к входу, и, пока ждал заказ, разглядывал соседний столик — молодая пара, оба чуть за двадцать, обедали, и у него на поясе, поверх рубашки, без всякой попытки спрятать, висела кобура с тем самым пистолетом, который лежал у меня дома в ящике комода, и у бабушки — в верхнем ящике серванта, и, наверное, у четырёх из пяти взрослых в этом зале. «Компромисс» — так его называли в законе и в рекламных брошюрах, которые каждому выдавали в восемнадцать вместе с чипом, хотя в обиходе этим словом почти никто не пользовался всерьёз, чаще говорили просто «твой», как о чём-то настолько личном, что не нуждалось в уточнении, чей именно. Ярко-жёлтая рукоять — единственная деталь дизайна, которую государство оставило себе, чтобы издалека было видно: это не оружие в старом смысле слова, это гарантия, оплаченная из бюджета и выданная бесплатно каждому, кто доживал до совершеннолетия, потому что вооружённое равенство, как объясняла та же брошюра, было единственной формой равенства, которую государство после Войны согласилось субсидировать. Один патрон на всю жизнь — не потому что второй некуда вставить, а потому что после выстрела механизм заваривался изнутри необратимо, превращая оружие в кусок металла с жёлтой рукоятью, который люди обычно так и оставляли лежать в ящике, как оставляют просроченные документы. И чип в руке должен был коснуться чипа в рукояти в момент нажатия — иначе не срабатывало вовсе, так что выстрелить из чужого «Компромисса» было не опаснее, чем выстрелить из бутафории на сцене.

Я не заметил, когда начал думать об этом как о мебели. Наверное, тогда же, когда дайнер убрал тот столик у входа.

Мебельные каталоги, которые изредка ещё падали в почтовый ящик, давно перестали продавать кресла словом «уют» — их продавали цифрой. Полгода назад мне пришёл один такой, крупным шрифтом на обложке: «Обзор 180°», будто это была не эстетическая категория, а технические характеристики вроде объёма багажника. У каждой модели в каталоге — своя маленькая пиктограмма сектора обзора, заштрихованная под нужным углом, точь-в-точь как зона покрытия wi-fi роутера в инструкции к роутеру. Я не заказал ничего. Но и не выбросил каталог сразу, что тоже, наверное, было ответом на вопрос, который я себе не задавал.

Дома я больше ни с кем не расшаркивался, потому что дома не с кем было. У меня не было того, что раньше, наверное, называлось бы «кругом друзей» — были коллеги, с которыми я обедал, была бабушка, которой я звонил по воскресеньям, и был Мэтт, который теперь был пустым стулом и последним файлом на флешке, который я так и не решился открыть. Я не был одиночкой из книг — не по трагическому выбору, без драмы, — я просто как-то незаметно перестал прикладывать усилия к тому, чтобы это было иначе, году примерно на третьем после университета, и мир не особенно возражал против такого решения, потому что мир, где каждый лишний человек в твоей жизни — ещё одна переменная, которую нельзя проверить, не слишком поощрял расширение круга общения.