Детектив Шторм. Красная Королева

Глава

ID (Identifier)— идентификатор, уникальный номер, который присваивается каждому игроку, аватару или устройству в сети. Позволяет системе отличать одного пользователя от другого. «Пустой ID» в книге означает, что отправитель стёр свои данные — такое под силу только Архитектору.

IP-адрес — уникальный цифровой адрес устройства в интернете, по которому можно определить его местоположение. Майя и Сай не раз вычисляют преступников по IP.

Прокси-сервер— промежуточный сервер, через который пользователь выходит в сеть. Используется для сокрытия реального IP-адреса. Архитектор пропускает свои сигналы через цепочки прокси, чтобы запутать следы.

Логи (журналы)— файлы, в которых система автоматически записывает все действия: входы и выходы, команды, ошибки. Сай постоянно анализирует логи серверов, восстанавливая картину преступлений.

Бэкап (резервная копия) — копия данных, сохраняемая на случай их потери или повреждения. Даже если преступник стирает улики, они могут сохраниться в бэкапах.

Кулер — вентилятор охлаждения компьютерного оборудования. Гул кулеров — постоянный звуковой фон в серверной («Морге») Отдела АВИ.

Сигнатура— уникальная цифровая подпись фрагмента кода, позволяющая опознать его автора. Сай отслеживает сигнатуру Архитектора (ZERO.ghost) в разных играх.

ZERO.ghost— файл-призрак, восстановленный Саем из логов «Элизиума». Содержит зашифрованные данные, меняет структуру без внешнего воздействия, реагирует на ключевые события расследования. Связан с Архитектором.

«Швы» — особые красные линии-артефакты, которые Шторм замечает в виртуальных мирах. Это следы вмешательства в программный код: кто-то изменил текстуры, объекты или механику. Благодаря опыту творца VR-миров Шторм видит то, чего не видят обычные игроки.

MMORPG (Massively Multiplayer Online Role-Playing Game)— массовая многопользовательская ролевая онлайн-игра. Тысячи игроков одновременно находятся в одном виртуальном мире. «Асгард» относится именно к этому жанру.

Королевская битва (Battle Royale) — жанр, где множество игроков сражаются друг с другом, пока не останется один выживший. «Колизей» — типичный представитель.

Реалити-шоу в VR— формат «Ковчега»: прямая трансляция игрового процесса на многомиллионную аудиторию. Зрители делают ставки на действия участников, а администраторы могут влиять на сценарий.

Аватар — цифровое представление игрока в виртуальном мире. Может выглядеть как угодно, независимо от реальной внешности.

Ник (никнейм)— псевдоним игрока.

NPC (Non-Player Character) — неигровой персонаж, управляемый программой (скриптом), а не живым человеком. Трактирщики, стражи, предки лорда Блэквуда — всё это NPC.

Рейд— групповое прохождение сложного задания в MMORPG, обычно с битвой против могущественного босса. Требует слаженной работы десятков игроков.

Босс— особо сильный противник, для победы над которым нужна координация всей группы. В книге — огненный великан Сурт.

Танк— игрок, который принимает на себя основной урон от босса, защищая остальную группу. Он стоит на передовой и держит удар.

Дамагер (Damage Dealer, DPS)— игрок, наносящий основной урон противнику. .

Хилер (Healer)— игрок, который лечит и восстанавливает силы членов группы. Без хилера танк долго не протянет.

Аггро (аггро-таблица) — механика, определяющая, кого из игроков босс считает наибольшей угрозой и атакует в первую очередь. Танки специально наращивают аггро, чтобы удерживать внимание босса на себе.

Стрим— прямая трансляция игрового процесса в интернете. Стримы Ильина собирали до пятидесяти тысяч зрителей.

ПРОЛОГ: ЧАЙ, МИСТЕР АВЕРИН?

Оранжерея встретила Германа Аверина запахом гниющих роз.

Виртуальный Лондон не баловал обоняние — разработчики «Туманного Лондона» экономили на сенсорных модулях, и большинство игроков довольствовались базовым набором ощущений: холод тумана, вибрация брусчатки под колёсами кэба, металлический привкус смога. Но здесь, в закрытой локации особняка лорда Блэквуда, пахло именно так, как пахнет смерть, притворяющаяся красотой.

Аверин — точнее, его аватар, детектив-консультант Эшфорд — замер у входа, пытаясь совладать с кодом, который вдруг стал вести себя неправильно. Он не был геймером. Он был журналистом, расследователем, человеком, который привык копаться в грязном белье корпораций. В «Туманный Лондон» он пришёл только потому, что след привёл его сюда.

Архитектор.

Четыре года работы. Четыре года бесплодных попыток доказать, что трагедия восьмилетней давности в «Элизиуме» была не случайностью. Что двенадцать человек, оставшиеся в коме — не жертвы «эпилептического припадка», а первые кирпичи чего-то нового. И вот теперь источник прислал сообщение: «Вы хотите знать правду о Красной Королеве? Приходите на чаепитие. Особняк Блэквуда, оранжерея. Ровно в полночь по серверному времени».

Он пришёл.

Оранжерея была пуста. Почти.

В центре, за круглым столиком, уставленным чайным сервизом, сидела женщина в алом платье. Её лицо закрывала маска — фарфоровая, расписанная под карточную масть. Красная Королева. Персонаж, которого не существовало в официальном лоре игры. Аномалия. Глюк. Или, как сказали бы те, кто понимает — след Архитектора.

— Вы пунктуальны, сэр Эшфорд, — произнесла она голосом, который звучал сразу из ниоткуда. — Присаживайтесь. Чай стынет.

Аверин подошёл к столу. Он попытался активировать запись разговора, но обнаружил, что все его внешние программы заблокированы. Паника начала подниматься откуда-то из живота, но он подавил её.

— Кто вы? — спросил он. — Вы обещали мне информацию об Архитекторе.

— О нём? — Королева наклонила голову, разглядывая его сквозь прорези маски. — Я могу рассказать о нём всё. Но сначала, мистер Аверин, я хочу показать вам кое-что.

Она щёлкнула пальцами, и оранжерея поплыла.

Стены растворились, сменяясь панорамой, которую Аверин видел только на старых, затёртых скриншотах из закрытых архивов. Зал управления «Элизиума». Огромные голографические панели, ряды кресел с нейроинтерфейсами, люди в белых халатах, застывшие как статуи в момент катастрофы.

— Это день, когда всё началось, — произнесла Королева, поднося чашку к губам. — Двенадцать человек не просто застряли в системе. Они стали фундаментом. Архитектор оценил подарок, который сделал ему ваш друг, Алексей Шторм.

Аверин заставил своего аватара сделать шаг назад, но ноги не слушались. Интерфейс движения не отвечал. Он был заблокирован в этой симуляции, лишённый возможности пошевелиться.

— Что вы делаете? — его голос в реальном мире дрогнул, он почувствовал, как пульс ударил в виски.

— Ничего, мистер Аверин. Просто смотрите. Сорок семь минут на то, что виновный в гибели двенадцати человек хотел бы забыть. Смотрите, и пусть ваше сердце само решит, выдержит ли оно эту правду.

На стене за её спиной висели старомодные часы. Секундная стрелка дёрнулась.

47 минут.

46.

45.

Аверин попытался закричать, но чат-лог зафиксировал лишь последнее сообщение, отправленное в пустоту: «Чай подан. Выпей до дна, Эшфорд».

Симуляция продолжалась, а вместе с ней — медленная, мучительная смерть, которую районный эксперт на следующее утро назовёт «острой коронарной недостаточностью».

Симуляция продолжалась. В реальном мире никто не знал, что Герман Аверин уже мёртв. Его тело найдут только через пять часов, когда жена обеспокоится и вызовет полицию.

ГЛАВА 1: ПИКСЕЛИ И ИХ ПРОБЛЕМЫ

Виртуальный мир «Тихий Дом», за 2 часа до

Мир «Тихого Дома» был симуляцией абсолютного покоя. Идеальный закат над морем, которого не существует. Песок, скрипящий под ногами с математической точностью. Запах соли в воздухе — чистый, без примеси гари или пластика. Шторм создал его сам, по старым чертежам из памяти. Место, где нет кода. Только покой.

Аватар перед ним был стандартным: безликий манекен в сером балахоне. Он сидел на берегу, глядя на горизонт.

— Имя? — спросил Шторм. Его голос в симуляции звучал глухо, будто из-под воды.

— У меня нет имени, — ответил аватар. Голос был синтезированным, но в интонации проскальзывали человеческие нотки — усталость и обречённость.

— Тогда я буду звать тебя Иван.

— Мне всё равно.

Шторм сел рядом. Он не смотрел на аватара. Он смотрел на горизонт. В идеальной симуляции всегда есть изъян. Здесь это была чайка. Она летела слишком ровно, повторяя одну и ту же траекторию по кругу.

— Ты знаешь, где находишься? — спросил Шторм.

— В игре.

— Нет. Ты находишься в серверной стойке в подвале на окраине города. Твоё тело подключено к нейроинтерфейсу.

Аватар дёрнулся, словно от удара током.

— Ты лжёшь! Здесь красиво! Здесь... спокойно.

— Это покой овоща на грядке, — отрезал Шторм, его голос стал жёстче. — Твоё сознание заперто в петле времени. Для тебя прошли месяцы блаженного небытия. Для твоего тела в реальности прошло восемь лет. Ты в коме, Иван. И я пытаюсь тебя разбудить.

Он протянул руку и коснулся плеча аватара. В реальности он сидел в кресле у себя дома, а его пальцы бегали по виртуальной клавиатуре, взламывая протоколы защиты, которые он сам когда-то и писал. Он пытался достучаться до сознания, запертого внутри. Пытался создать якорь, зацепку, крикнуть: «Проснись!».

Но здесь, в симуляции, это выглядело как жест помощи.

— Готов? — спросил он.

Аватар посмотрел на него. В пустых глазах цифровой куклы впервые мелькнуло что-то живое — страх.

— Нет... Не надо... Я не хочу обратно...

Мир «Тихого Дома» начал рушиться. Закат мигнул и погас. Море превратилось в статичное синее поле. Шторм почувствовал привычный рывок — выход из VR.

Он стянул с головы нейрошлем. В квартире было темно и тихо. На экране монитора мигала одна и та же строка ошибки: «Соединение разорвано. Объект не найден».

Восьмой год подряд. Восьмой год он пытался спасти хотя бы одного из двенадцати.

Восьмой год — безуспешно.

День первый после смерти Аверина. 06:15 утра.

Кофеварка зашипела, выплюнув в кружку порцию чёрной, как совесть корпоративного юриста, жидкости. Алексей Шторм наблюдал за этим процессом с тем удовольствием, с каким верующий смотрит на утреннюю молитву. Кофе был реален. Горяч. Горьк. Он не требовал обновления, не зависал и не пытался продать расширенную подписку на молоко.

Шторм провёл рукой по лицу — щетина, мешки под глазами, морщины вокруг глаз стали глубже за последний год. Ему было сорок, но зеркало упорно показывало пятьдесят. Тёмные волосы, тронутые проседью, были небрежно зачёсаны назад. Серые глаза смотрели устало, но цепко — привычка, которая не исчезала даже после бессонной ночи.

Он был одет в старые шорты и футболку с надписью «Пиксели» — подарок Лёвы на прошлый день рождения. Шторм кривился, когда надевал её, но носил. Ткань была мягкой, вытертой до дыр, и это было важнее, чем дизайн.

Квартира встретила его тишиной и порядком.

Маленькая, но аккуратная. Минимум мебели: кресло у окна, стол, стул. На стенах — ни фотографий, ни картин. Никаких следов прошлой жизни. Только на кухне — кофеварка, холодильник, пара тарелок, две кружки. В холодильнике — яйца и много полуфабрикатов. В шкафу — набор столовых приборов на двенадцать персон, никогда не распакованный. Подарок матери. Он так и не нашёл повода его открыть.

Шторм отхлебнул кофе и не заметил, как начал бормотать:

«Быть или не быть — вот в чём вопрос...»

Привычка, от которой он не мог избавиться. В детстве дразнили. В молодости прощали. Теперь просто не замечали.

За стеной проснулся сосед. Артур, двадцатидвухлетний стример с позывным Фантом, начинал свой рабочий день одинаково — с криком:

— ДА ОН ЖЕ БОТ! ВЫ ВСЕ ВИДЕЛИ! ЗАДЕРЖКА ДВЕ ДЕСЯТЫХ! ЭТО НЕ ЧЕЛОВЕК!

«Доброе утро, Артур, — подумал Шторм, отхлёбывая кофе. — Ты снова проиграл. И снова это сделал бот. Мир несправедлив».

Шторм знал Артура не только по крикам. Иногда сосед забегал на кофе — жаловался на хейтеров, на стримы, на жизнь. У Шторма даже был запасной ключ от его квартиры. Артур постоянно терял свои, и несколько раз в месяц приходилось открывать дверь. Шторм молча впускал его, кивал и уходил к себе. Артур благодарил. На следующий день история повторялась.

Шторм допил кофе и посмотрел на левую руку. Шрам. Старый, давно заживший, но всё ещё заметный. Память о «Колыбели». Ошибка, которую он совершил, которую не мог исправить, которую не мог забыть.

Восемь лет назад.

«Элизиум» был мечтой. Самой амбициозной VR-платформой десятилетия — полное погружение, тактильная обратная связь, эмоциональное моделирование. Инвесторы стояли в очереди. Журналисты писали восторженные статьи.

А они сидели в зале управления втроём — Шторм, Андрей и Одинцов.

Шторм отвечал за архитектуру симуляции. Андрей — за нейроинтерфейсы. Одинцов — за безопасность. Они были друзьями, партнёрами, почти братьями. Вместе начинали, вместе спорили до хрипоты, вместе мечтали изменить мир.

— Ты уверен, что мы всё учли? — спросил Шторм, глядя на двенадцать коконов. Двенадцать добровольцев. Двенадцать человек, которые доверили им свои жизни.

— Уверен, — ответил Андрей, не отрываясь от монитора. — Система надёжнее, чем ты думаешь.

— Проверь петлю обратной связи.

— Я уже проверил. Трижды.

— Проверь ещё раз.

Андрей обернулся. В его глазах было раздражение.

— Шторм, мы запускаемся через час. Если мы сейчас начнём всё перепроверять, инвесторы уйдут.

— А если мы ошибёмся?

— Не ошибёмся.

Он отключил защитный протокол — тот, который тормозил симуляцию. Шторм видел это, но промолчал. Андрей был гением. Он знал код лучше всех.

Одинцов стоял у пульта безопасности, молчал, смотрел на экран. Потом перевёл взгляд на Шторма. В его глазах было сомнение. Но он тоже промолчал.

Через три минуты система вошла в необратимый цикл.

Крики. Красные лампочки. Двенадцать коконов — и двенадцать сердечных ритмов, которые сошли с ума. Они не умерли. Но и не проснулись. Кома. Глубокая, нестабильная, без прогнозов.

— Отключай! — крикнул Шторм, рванув к аварийному щиту.

— Не могу! — Андрей стучал по клавиатуре, но экран не отвечал. — Система заблокировала управление!

Одинцов пытался перезагрузить серверы — бесполезно.

Шторм замер. Двенадцать ритмов дрожали, сбивались, но держались. Никто не умер. Но никто и не проснулся.

Потом были следствие, комиссии, статьи в газетах. «Элизиум» закрыли. Родственники жертв требовали ответов. Кто-то приходил в офис с криками. Кто-то писал гневные письма. Кто-то просто плакал в приёмной.

— Вы убили мою дочь! — кричала женщина в чёрном платке.

— Она жива, — пытался объяснить Шторм. — Врачи говорят...

— Она не жива! Она — овощ! Вы превратили её в овощ!

Он не знал, что ответить. Потому что она была права — в каком-то смысле.

Андрей сломался первым. Он перестал выходить из кабинета, перестал есть, перестал спать. Шторм находил его ночью за терминалом — он пытался исправить код, вернуть их, но ничего не работало.

— Это я виноват, — повторял Андрей. — Это я отключил защиту.

— Мы оба виноваты, — отвечал Шторм. — Я промолчал. Я должен был настоять.

Одинцов молчал. Он просто ушёл через неделю. Сказал, что не может больше здесь находиться. Шторм не винил его.

А потом исчез Андрей. Не сказал ни слова. Не оставил записки. Просто перестал отвечать на звонки, а через месяц его квартира опустела.

Шторм остался один. С двенадцатью лицами, которые снились ему каждую ночь. С двенадцатью семьями, которые требовали справедливости.

Он никогда не простил себе, что промолчал.

Никогда.

Шторм закрыл глаза. Сжал кружку так, что побелели костяшки.

Восемь лет. Я несу их с собой каждый день.

— И сегодня, — сказал он вслух. — Сегодня будет новый день.

Он поставил кружку, переоделся — чистые джинсы, старая куртка, видавшие виды ботинки — и вышел на улицу.

06:42. Вагон метро, линия «Кольцевая».

Вагон был полон, но тих — пассажиры молчали, уткнувшись в свои экраны. Голографические панели планшетов отбрасывали бледный свет на лица, делая их похожими на маски. Световые указатели над дверями мигали зелёным, объявляя станции синтезированным голосом. Над головами плыла реклама — яркая, анимированная, продающая VR-туры на Бали, кредиты на нейроинтерфейсы и курсы цифровой гигиены.

Шторм прислонился к поручню и закрыл глаза. Мысли сами собой вернулись к работе. Отдел аномальных виртуальных инцидентов. АВИ. В просторечии — «Пиксели». Они были изгоями даже внутри собственного управления. Настоящие оперативники ловили реальных преступников — с наркотиками, оружием, трупами, которые можно потрогать. А «Пиксели» расследовали то, что большинство людей считало страшилками для геймеров.

«Трогать, — подумал Шторм. — Смешной критерий. Как будто смерть становится менее реальной, если она происходит в цифре».

Он открыл глаза и посмотрел на пассажиров.

Молодая женщина напротив блаженно улыбалась, водя пальцем по воздуху перед собой — у неё была модель с жестовым управлением. Парень в галстуке поверх домашней футболки беззвучно шевелил губами, прижимая к уху компактный коммуникатор. Совещание. Или допрос. Или разговор с кредитным ботом — по лицу не определить.

«Интересно, как Майя ездит в метро? — подумал Шторм. — Смотрит на всех этих людей и читает их? Или отключается? Надо будет спросить».

Он перевёл взгляд на других пассажиров. Пожилая женщина с тяжёлой сумкой дремала, привалившись к стеклу. Двое подростков в одинаковых худи тыкали в один планшет, обсуждая что-то на повышенных тонах. Мужчина в дорогом пальто листал финансовые графики, шевеля губами — считал дивиденды.

Никто не смотрел на Шторма. Никто не замечал его. Он был просто частью пейзажа — ещё один усталый мужчина в старом пальто, едущий на работу.

Он провёл рукой по волосам, поправил воротник. Настроиться на рабочий лад. Отключить лишнее. Сосредоточиться на том, что важно.

За стеклом вагона проплывали станции — старые, ещё советские, с мраморными колоннами, и новые, стеклянные, похожие на космические терминалы. Город между ними менялся.

Новый Кёнигсберг — бывший Калининград — стал цифровой столицей России. Особой экономической зоной. Местом, куда стекались IT-компании со всей страны. Нулевой налог на прибыль, пониженные страховые взносы, льготные кредиты — власти сделали всё, чтобы привлечь инвесторов. Технопарки вырастали как грибы после дождя. Дата-центры «Элизиум-Тех», «DreamCore», «Нейро-Русь» заняли целые кварталы.

Город преобразился. Набережные обновили, парки расширили, исторические виллы Амалиенау отреставрировали. Но вместе с деньгами и технологиями пришли и проблемы. Цифровые. Виртуальные. Те, которые нельзя потрогать.

Серверы «Элизиум-Тех» гудели круглосуточно. Миллионы нейроинтерфейсов обменивались данными. Кто-то играл, кто-то работал, кто-то убивал. И где-то в глубине этих серверов, в цифровых лабиринтах, прятались те, кого ловил Шторм.

«Иногда я не понимаю, в каком городе живу, — подумал он. — В старом Кёнигсберге или в новом Кёнигсберге. Может, ни в том, ни в другом. Может, я живу в городе, которого нет. В городе, который придумали чиновники и инвесторы».

Вагон тряхнуло на стыке. Парень в галстуке выронил коммуникатор и тихо выругался. Шторм усмехнулся про себя. Мир будущего. Люди научились перемещать сознание в любую точку виртуальной вселенной, но по-прежнему роняют гаджеты в метро.

Он поднялся со своего места и направился к выходу. Станция «Кнайпхоф». До Отдела — пять минут пешком.

07:05. Цокольный этаж Главного управления.

Отдел АВИ располагался в подвале старого немецкого бункера, построенного ещё до Второй мировой. Толстые бетонные стены, сводчатые потолки, полное отсутствие окон — архитектура, рассчитанная на бомбёжку, а не на комфорт. При Советах здесь был склад. Потом — ничейная территория. А потом пришёл Горецкий, выбил помещение под свой отдел и сказал: «Будем работать». С тех пор они здесь и сидели.

Где-то в трубах над потолком капала вода — мерно, настойчиво. Серверы гудели за перегородкой, и их гул смешивался с редкими щелчками клавиатур и далёким шумом вентиляции. Пахло пылью, перегретыми процессорами и старым бетоном. Где-то в углу пахло горелой проводкой — вечный запах этого подвала, который не выветривался годами.

Единственным напоминанием о внешнем мире служил экран над столом начальника — на него транслировалась картинка с уличной камеры. Серое балтийское небо. Шпиль Кнайпхофской кирхи. Голографическая вывеска «DreamCore: твоя вторая жизнь — первый месяц бесплатно». Новый Кёнигсберг, 2078 год. Город, который выглядел так, будто кто-то взял прусскую открытку, наложил поверх неё советскую архитектурную кальку, а потом пропустил через нейросеть, обученную на дешёвых антиутопиях.

Шторм вошёл. Дверь открылась с тем протяжным скрипом, который бывает только у дореволюционных сейфов и бомбоубежищ, где не меняли петли лет восемьдесят.

Он скинул пальто на вешалку у входа — старая, ещё Горецкого времён, с одним сломанным крючком — и направился к кофеварке. Пока варился кофе, осмотрелся.

В центре опенспейса, отгороженный стойками с серверами, сидел Сай. Кирилл Еремеев, двадцатисемилетний вундеркинд с позывным Сай, спал прямо на рабочем месте. Голова — на клавиатуре, синие очки сползли на кончик носа, на правой щеке медленно проступали буквы — q, w, e, r, t, y. Рядом с монитором выстроилась батарея пустых банок из-под энергетика.

Сай был худым, почти прозрачным — вечные тёмные круги под глазами, бледная кожа, пальцы, которые никогда не переставали двигаться, даже во сне. Он выглядел младше своих двадцати семи, но глаза — когда он их открывал — выдавали усталость, накопленную за годы работы. У него была легендарная «коллекция» призраков в коде — фрагменты уничтоженных программ, остатки удалённых аккаунтов, следы, которые никто, кроме него, не мог найти. Он называл их «спящими». Шторм называл их уликами.

— Доброе утро, гений, — сказал Шторм, проходя мимо.

— М-м-м... бэкап не прошёл... — пробормотал Сай, не просыпаясь.

В углу, за стеклянной перегородкой, обклеенной распечатками и стикерами, уже сидела Майя Рихтер — профайлер отдела. Женщина лет тридцати пяти, с русыми волосами, собранными в небрежный пучок, и вечным выражением усталости на лице. На ней были большие наушники, из которых сочился едва слышный ритмичный шум — она слушала логи в аудиоформате, утверждая, что так «лучше слышит аномалии». На стене за её спиной висели «Маски» — скриншоты аватаров убийц, которых она помогла поймать. Шторм знал, что каждая маска — это чья-то трагедия. И что однажды она сказала ему: «Я умею их читать, потому что когда-то жила с таким».

Шторм кивнул ей. Майя подняла глаза, молча показала два пальца — то ли «доброе утро», то ли «уже два подозрительных случая за ночь». Он не стал уточнять.

В глубине опенспейса горел свет. Полковник Горецкий сидел за своим столом — единственным нормальным столом в этом подвале. Седой, худой, с лицом, изрезанным морщинами. Его серый китель висел мешком, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким, живым — две колючие точки на измождённом лице. Голос — хриплый, с лёгким командным придыханием — выдавал человека, привыкшего отдавать приказы, даже когда сил почти не оставалось.

Он умирал уже три года. Врачи давали ему полгода, потом ещё полгода, потом разводили руками. Горецкий называл это «затянувшимся прощанием» и принципиально отказывался от VR-терапии. Шторм знал, что там, в ящике стола, лежит старая фотография. Он никогда не спрашивал, кто на ней. Но догадывался.

— Доброе утро, Шторм, — сказал Горецкий, не отрываясь от панели.

— Полковник. Вы сегодня рано.

— Я сегодня не уходил.

Шторм взял кружку с кофе — Лёва ещё не пришёл, пришлось варить самому — и сел за свой пустой стол. Ноутбук. Кружка. Никаких голограмм. Никаких цифровых помощников.

Он сделал глоток. Горько. Правильно.

Рабочий день начинался.

Шторм подошёл к столу начальника. На голографической панели светился полицейский снимок: мужчина в домашнем кресле, тело неестественно откинуто, на голове — VR-шлем. Рядом, на подлокотнике — чайная чашка. Нетронутая.