Взлёт Разрешён: Свои среди чужих

Глава 1: Красный уровень

Артём Вей проснулся за две минуты до сигнала.

Это стало привычкой, которую он не выбирал сознательно, — тело само выучило ритм корабля и просыпалось раньше, чем система освещения кубрика начинала свой медленный подъём от угольной черноты до тусклого янтаря. Он лежал в своей койке , слушая. Так его научила слушать Юнь Бай — не ушами, а всем естеством. «Немезида» дышала: где-то за переборкой прогонялся насос системы охлаждения, циклично, с лёгким подхрипом на верхней точке. Вентиляция гнала чуть тёплый воздух, пахнущий смазкой, озоном от ионизаторов и остывшим кофе из автомата в конце коридора. Под всем этим — низкий, почти не слышимый гул реакторов, который за всë время въелся в кости так, что тишина уже пугала бы больше, чем шум.

Он поднял руку к лицу. В полумраке пальцы дрожали — мелко, знакомо, как всегда. Тремор, который сопровождал его столько, сколько он себя помнил, с того самого года, когда ему было одиннадцать и пустота над Тарсисом ответила. Вне кабины руки жили своей жизнью. Он давно перестал стыдиться этого перед собой. Стыдиться перед другими — другое дело, но и это почти прошло.

Свет пополз вверх. Койки зашевелились.

— Опять ты первый, — просипел Ортега, не открывая глаз. — Ты вообще спишь, Призрак, или притворяешься?

— Сплю, — сказал Вей.

— Лукавишь. Призраки не спят.

Вей встал с кровати, стараясь не наступить на разбросанные внизу ботинки. В кубрике «Грифонов» было тесно, как в консервной банке, — двенадцать коек в два яруса, узкие рундуки, откидной стол, вечно занятый чьими-то планшетами и кружками. На переборке над столом висел информационный экран, и он уже светился — приглушённо, дежурным режимом, показывая стандартную сводку.

В верхней строке, как и последние девять дней, горело слово, к которому все привыкли и одновременно не могли привыкнуть:

УРОВЕНЬ ГОТОВНОСТИ ФЛОТА: ОРАНЖЕВЫЙ.

Оранжевый. Предпоследний. За ним — только красный, а красный означал одно.

Вей налил себе воды из бачка — тёплой, с металлическим привкусом, — и сел на скамью у стола. Напротив уже сидел Хасан, въедливый тактик с вечно нахмуренными бровями, и листал учебные карточки: голографические силуэты кораблей Автономии медленно вращались над его планшетом. «Шершень». «Оса-перехватчик». Лёгкий крейсер класса «Скорпион». Хасан смотрел на них так, будто хотел выучить наизусть каждую заклёпку.

— Не спится? — спросил Вей.

— Спится плохо, — не поднимая глаз, ответил Хасан. — Знаешь, что странно? Мы столько времени сидим на оранжевом. Больше двух недель. И привыкли. А ведь оранжевый — это значит, что война уже решена. Её просто ещё не подписали.

За спиной кто-то фыркнул. Это была Лина.

Она сидела на своей верхней койке в дальнем углу, поджав ноги, и методично проверяла швы гермозащиты лётного комбинезона — проводила пальцем по стыку у горла, потом у запястий, будто искала микротрещину, которой не могло быть на новом снаряжении. Белые короткие волосы торчали после сна во все стороны, веснушки казались темнее обычного на бледном после ночи лице.

— Подписали, не подписали, — сказала она, и в её речи, ещё сонной, «проксиманский» акцент глотал окончания сильнее обычного. — Разниц'. «Шершень» не спрашивает, подписано или нет. Он стреляет.

— Философия «Осы», — хмыкнул Ортега снизу.

— Заткнись, Ортега.

Вей смотрел на её пальцы, скользящие по шву. Он знал этот жест. Все в эскадрилье обзавелись такими маленькими ритуалами за последние недели — способами занять руки, пока голова думала о том, о чём думать не хотелось. Хасан листал карточки. Ортега перечитывал письма с домашней станции, которые уже знал наизусть. Громов чистил флягу, хотя чистить её было бессмысленно — гравировка стёрлась годы назад. Сам Вей — считал. Один. Два. Три.

Дверь кубрика с шипением отъехала, и внутрь ввалился Громов.

Он заполнял дверной проём целиком — огромный, рыжебородый, с плечами, которые задевали косяки. За четыре года в тесных коридорах «Немезиды» он так и не научился входить в помещение аккуратно; он входил как ледокол.

— Подъём, Грифоны, — прогудел он, хотя все уже не спали. Голос-колокол разбудил бы и мёртвого. — Есть новости. Плохие или очень плохие — выбирайте по вкусу.

Он не улыбался. Это было первое, что заметил Вей. Громов почти всегда улыбался, даже когда говорил о смерти, — особенно когда говорил о смерти. Сейчас уголки его рта под бородой были опущены, а маленькие карие глаза не блестели.

— Через двадцать минут общекорабельное, — сказал он. — Всем в парадку. Хольц будет говорить.

— Из-за чего? — спросил Хасан, хотя по лицу его было видно, что он уже понимает о чëм будет речь.

Громов посмотрел на экран, где горело слово ОРАНЖЕВЫЙ, и потёр бороду широкой ладонью — медленно, будто хотел стереть с лица усталость.

— Из-за того, — сказал он тихо, и от этой тихости у Вея в животе стянуло узел, — что цвет, наконец, сменится на красный, начнëт соответствовать реальности, в которой они живут последний месяц.

Никто не ответил. Насос за переборкой сделал очередной цикл, подхрипнул на верхней точке. Лина перестала водить пальцем по шву.

— Одевайтесь, — сказал Громов уже громче, привычно, и в голосе снова появилась привычная бравада, но теперь она звучала как заплатка на прохудившейся ткани. — Хольц не любит ждать. И я не люблю.

Он вышел. Пять минут «Грифоны» одевались в молчании, какого Вей за ними не помнил.

Парадный китель сидел на нём непривычно жёстко после недель в рабочем комбинезоне. Ткань пахла хранилищем — сухим, стерильным запахом законсервированной одежды. На левой стороне груди — нашивка эскадрильи: стилизованный грифон, распахнувший крылья над пятиконечной звездой. Вей провёл пальцем по нашивке, разглаживая несуществующую складку. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, разжал. Не помогло.

Общекорабельное построение проходило на нижней ангарной палубе — единственном месте на «Немезиде», способном вместить сразу столько людей. Вей шёл туда в общем потоке: пилоты, техники, матросы, офицеры мостика в чёрно-серой форме, оружейники в оранжевых жилетах. Тысячи людей стекались по системным коридорам, и гул шагов, помноженный на металл переборок, превращался в ровный рокот, похожий на прибой.

Он никогда не видел моря. Он читал о нём. Мать рассказывала — до Тарсиса, когда всё ещё было. Она говорила, что море похоже на небо, только внизу, и что звёзды в нём отражаются, как в чёрной воде. Вей отогнал воспоминание. Не время.

Палубу освободили от истребителей — их отогнали в дальние ниши и на верхние ярусы, — и от этого пространство казалось огромным, гулким, чужим. Люди выстраивались по подразделениям. «Грифоны» встали рядом с «Мантикорами». Вей нашёл взглядом коммандера Холт — высокую, прямую, с короткими тёмными волосами, тронутыми на висках сединой. Она стояла во главе своей эскадрильи, заложив руки за спину, и её тяжёлый взгляд скользил по строю с профессиональной цепкостью человека, который годами ждал приказа, чтобы наконец сделать то, к чему готовился.

Танака стоял перед «Грифонами». Невысокий, смуглый, с тяжёлыми веками и глубокими складками у рта, он был неподвижен, как вкопанный столб. Только правая рука с розоватым глянцевым шрамом от ожога время от времени касалась левого запястья — там, под манжетой кителя, были механические часы. Вей знал про эти часы. Знал про четыре имени, выгравированные на внутренней стороне крышки. Но не знал, кто эти четверо.

На возвышении, собранном из грузовых платформ, появился капитан Хольц.

Он был высок и прям, лицо будто вырезали из серого камня, седые волосы зачёсаны назад без единой выбившейся пряди. На груди — орден «Звезда Элизиума», единственное яркое пятно на тёмном мундире. Он подошёл к краю платформы, и палуба стихла так резко, будто кто-то повернул регулятор громкости в ноль. Остался только гул реакторов, вечный, костный.

Хольц не стал тянуть.

— Экипаж «Немезиды», — его голос, усиленный корабельной трансляцией, отражался от переборок и возвращался с секундной задержкой, накладываясь сам на себя. — Сорок минут назад Седьмой Ударный Флот получил директиву Адмиралтейства. Я зачитаю её без сокращений.

Он поднял планшет. Свет верхних ламп лёг на его лицо, и Вей увидел, что даже у этого каменного человека под глазами залегли тени.

— «Сенат Конфедерации Объединённых Миров, рассмотрев акты агрессии Автономии Внешнего Предела, включая разрыв переговорного процесса, атаки на пограничные конвои и вторжение боевых соединений в системы линии Хейердала, объявляет о начале полномасштабных боевых действий. С настоящего момента флот переходит в состояние войны. Уровень готовности повышается до красного».

Слово упало в тишину, как гайка на стальной пол.

Красный.

Вей смотрел на затылок стоящего впереди матроса — молодого парня с коротко стриженной шеей, покрасневшей от волнения, — и слушал, как за спиной у него по строю прошла волна. Не звук. Движение. Тысячи человек чуть заметно качнулись, будто корабль накренился, хотя гравитация держала ровно. Кто-то втянул воздух. Кто-то переступил с ноги на ногу. Лина рядом стояла неподвижно, но Вей краем глаза видел, как её челюсть сжалась так, что на скуле проступил желвак.

Хольц опустил планшет.

— Я не буду говорить вам речей, — сказал он, и голос его стал суше, ближе, будто он снял с него официальную оболочку. — Вы взрослые люди. Многие из вас уже были в боях. Вы знаете, что такое Автономия, и знаете, что нас ждёт. Скажу одно. Красный уровень — это приказ работать. Флот не выиграет войну речами. Его выиграете вы — каждый на своём месте. Оружейник, который вовремя перезарядит батарею. Техник, который найдёт трещину раньше, чем она дойдëт до фонаря. Матрос, который заделает пробоину. Пилот, который вернётся и приведёт ведомого.

Он сделал паузу. Гул реакторов заполнил её.

— Мы получили приказ о передислокации. Через шесть часов «Немезида» снимается с позиции у Эридан-Прайма. Подробности доведут командиры подразделений. Пока — вернитесь к обязанностям. Каждый час теперь стоит дороже, чем вчера.

Он выпрямился, отдал честь строю.

Строй начал распадаться на подразделения. Гул голосов нарастал, но был приглушённым, придавленным. Танака повернулся к «Грифонам».

— Инструктаж через час в брифинг-комнате, — сказал он ровно, будто зачитывал прогноз. — До этого — в ангар. Проверить машины. Все.

— «Все» — это значит «все», — добавил Громов вполголоса, когда Танака отошёл. — Не филоньте. Мне кажется, коммандер сегодня не в настроении для лирики.

Вей шёл в ангар «Браво» вместе с потоком, и ему казалось, что коридоры стали уже. Это было иллюзией — коридоры не менялись, — но восприятие сжимало их, будто корабль подобрался, приготовился к прыжку. На переходе к ангару он миновал экран корабельной сети. Строка сменилась. Там, где раньше горело ОРАНЖЕВЫЙ, теперь пульсировало ровным, недобрым светом:

УРОВЕНЬ ГОТОВНОСТИ ФЛОТА: КРАСНЫЙ.

Он остановился на секунду. Один. Два. Три. Пошёл дальше.

Ангар «Браво» встретил его знакомым запахом — гарь, охлаждающая жидкость, разогретый металл, острый озон нейроинтерфейсных контуров. Здесь всё было настоящим. Здесь дрожь в руках почти уходила.

Истребители стояли рядами — приземистые хищные «Саблезубы», с закопчёнными от последних боёв соплами и свежими заплатами на обшивке. Грифон-12 стоял на своём месте, третьим от прохода. Кто-то невысокий возился у его правого борта, под откинутой панелью.

Юнь Бай.

Она стояла на приставной лесенке, дотягиваясь до открытого лючка под кабиной — того самого, за жёлтой полосой, помеченного как 7-Б. Нейроинтерфейсный контур. То, что нельзя трогать никому, кроме неё. Маленькая, сухая, жилистая, в потёртом комбинезоне, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. На шее — тонкая цепочка с чем-то металлическим, скрытым под воротом.

Вей подошёл. Она не обернулась — она никогда не оборачивалась, чтобы посмотреть, кто идёт; она узнавала людей по шагам.

— Слышала, — сказала она, не отрываясь от контура. В руках у неё была мягкая ткань, и она протирала внутреннюю поверхность панели медленными, круговыми движениями, будто гладила что-то живое. — Красный.

— Когда только успела?

— Мне не надо слышать объявления, чтобы знать, что война началась. — Она подцепила пальцем крохотную частицу нагара на разъёме, сняла, осмотрела на свет. — Я знаю по машинам. Когда война близко, машины начинают чаще ломаться. Не потому что хуже сделаны. Потому что люди спешат. Спешат — значит трясут. Трясут — значит контакты отходят. — Она вставила разъём на место, щёлкнула фиксатором. — Война — всегда грязные машины.

Вей смотрел, как она работает. За всë последнее время он привык к её рукам — перепачканным, с короткими ногтями и жёлтыми мозолями на подушечках пальцев, — и к тому, как эти руки двигались среди хрупкой электроники с точностью, которой ему было не достичь. Он мог провести машину сквозь пояс астероидов. Но не всегда мог откалибровать нейроконтур, не сбив настройку на три часа.

— Танака сказал проверить всё, — сказал он.

— Танака прав. — Она наконец спустилась с лесенки, отряхнула ладони о комбинезон, отчего на нём стало на два серых пятна больше, и посмотрела на него снизу вверх — она была ниже его на голову. Глаза у неё были тёмные, спокойные, много повидавшие. — Показывай.

Он протянул руки.

Она взяла его правую ладонь в свои — сухие, шершавые, тёплые, — и подержала, глядя, как подрагивают пальцы. Так она делала в самый первый день, в ангаре, когда он только прибыл, — «Руки покажите». Тогда это было испытанием. Сейчас — чем-то другим, что он не мог назвать.

— Дрожат, — сказала она. Как тогда. Констатация, не приговор.

Она отпустила его руку. На мгновение её взгляд задержался на его лице, будто она хотела что-то добавить, но вместо этого коротко кивнула на Грифон-12.

— Он в порядке. Соплó левое я заменила, старое прогорело у Эридана. Контур настроен. — Она похлопала машину по борту, там, где рядом с кабиной была нарисована маленькая белая звезда — его звезда. — Лети, куда прикажут. Он тебя доставит.

— Спасибо.

— Не мне. Ему. — Она уже отвернулась, потянулась за ветошью. — Иди на свой инструктаж. И, Вей.

Он остановился.

— Что бы там ни сказали, — проговорила она, не глядя на него, водя тряпкой по чистой уже панели, — куда бы ни отправили. Береги руки. Они у тебя честные. Дрожат, потому что помнят. Это не слабость.

Вей не нашёл, что ответить. Он просто постоял секунду, потом пошёл к выходу. У порога оглянулся: Юнь Бай снова стояла на лесенке, склонившись к нейроконтуру, и губы её беззвучно шевелились. Она шептала машине. Свой ритуал. Вей так и не узнал , какие слова она говорит. Он думал, что и не должен знать.

Брифинг-комната ангара «Браво» была тесной, с рядами откидных кресел и большим тактическим экраном . «Грифоны» и «Мантикоры» набились вместе — теперь их часто инструктировали совместно. Вей сел рядом с Линдом.

Маркус Линд выглядел, как всегда, собранным — сухощавый, с прямой осанкой, тёмные волосы коротко стрижены, седина у левого виска. Он держал на коленях планшет и что-то помечал на нём стилусом, но, когда Вей сел, отложил.

— Красный, — сказал Линд негромко, будто пробуя слово на вкус. — Знаешь, я три года летал на транспортниках и думал, что война — это то, что происходит с другими. С боевыми эскадрильями. С теми, кому повезло или не повезло. — Он усмехнулся уголком рта. — А теперь я сижу здесь и понимаю, что «другие» — это я. Забавно, как всё меняется, если подождать достаточно долго.

— Ты не жалеешь? — спросил Вей.

Линд посмотрел на него — спокойно, чуть устало.

— Нет. Я слишком долго хотел сюда попасть, чтобы жалеть теперь. — Он снова взял планшет. — Просто отмечаю, как странно устроена голова. Она готова к смерти абстрактно и совершенно не готова к ней конкретно.

Вошёл Танака. За ним — Холт. Разговоры стихли.

Танака встал у экрана, коснулся панели. Экран зажёгся звёздной картой — сектор Эридан-Прайм в центре, россыпь систем вокруг, линия Хейердала, прочерченная красным пунктиром, и за ней — территория Автономии, помеченная серым.

— Приказ, — сказал Танака без предисловий. — «Немезида» покидает Эридан-Прайм. Оборону сектора принимают прибывшие «Фаланги» — «Аурелия» и другие. Наша задача изменилась.

Он тронул панель. Красная линия загорелась ярче, и по ней, от Эридан-Прайма, потянулся вектор — за линию Хейердала, вглубь серой зоны.

— Мы следуем в систему Ахерон-девять.

По комнате прошёл шёпот. Ахерон. Вей увидел, как в первом ряду один из «Мантикор» — молодой энсин Камаль — переглянулся с соседом.

— Ахерон-девять, — продолжал Танака ровно, — серая зона. Буфер между линией Хейердала и территорией Автономии. Формально ничья. Фактически — Автономия использует её как передовую базу для рейдов. Мы идём туда не одни. — Он тронул панель ещё раз, и на карте, у Ахерона, вспыхнули четыре метки. — В Ахероне мы соединяемся с Третьим Ударным Соединением. Состав соединения: три линкора — «Ганнибал», «Веллингтон», «Аянами». И флагман.

Он сделал паузу.

— Дредноут «Громовержец».

Тишина стала другой — плотной, любопытной. Даже Холт, стоявшая у стены со скрещёнными на груди руками, чуть повела головой.

— Многие из вас, скорее всего, про него слышали, — сказал Танака. — Немногие видели. Скоро увидите. — Он выключил метку флагмана и повернулся к залу. — Я скажу то, что должен сказать, и то, что вы должны понять. До сих пор мы оборонялись. У Горгоны, у Эридана — мы держали узлы. Ахерон — это не оборона.

Он посмотрел на Громова. Громов кивнул — тяжело, медленно.

— Ахерон — это за линией, — сказал Громов, поднимаясь. Его голос заполнил комнату без всякого усилия. — Я объясню для тех, кто ещё не понял, что это значит. Там, — он ткнул пальцем в карту, в серое пятно за красным пунктиром, — мы решаем, когда драться. Там мы приходим и берём. Узел за узлом. Станцию за станцией. Это называется наступление. Красивое слово. — Он оглядел зал, и в маленьких карих глазах не было ни капли обычного веселья. — Означает оно вот что: там не обороняются. Там наступают. А кто наступает — тот идёт первым. А кто идёт первым — тот и получает первым.

Он сел так же тяжело, как встал. Кресло скрипнуло под ним.

Танака не стал смягчать сказанное. Он просто выключил экран.

— Прыжок через пять часов, — сказал он. — Отдыхайте, пока можно. В Ахероне отдыхать будет некогда.

Люди начали подниматься. Вей сидел, глядя на погасший экран, где секунду назад была прочерчена красная линия — из знакомого в незнакомое, из обороны в наступление, за черту, которую они до сих пор не переступали. Рядом Линд аккуратно убрал планшет в нагрудный карман и посмотрел на него.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Абстрактное стало конкретным.

Лина, проходя мимо, задержалась. Она смотрела на карту, хотя карты уже не было, — на пустой чёрный экран.

— За линией, — повторила она то, что сказал Громов. Акцент проглотил окончание. — Знаешь, Призрак, я два года на «Немезиде». Мы всегда были стеной. К стене приходят — стена держит. — Она перевела на него светлые, до прозрачности голубые глаза. — А теперь мы — молот. Молот не держит. Молот бьёт. И ломается быстрее, чем стена.

Она не стала ждать ответа. Пошла к выходу — экономными, бесшумными движениями, как всегда. Вей смотрел ей вслед и думал, что она права, и что ему нечего на это возразить, и что впервые за долгое время он не может посчитать до трёх, чтобы стало легче.

Глава 2: «Громовержец»

Прыжок «Немезида» совершила в 14:00 по корабельному времени.

Вей стоял в обзорной галерее — длинном изогнутом коридоре с бронестеклом во всю стену, — и смотрел, как мир схлопывается. Он уже видел прыжок пару раз и так и не привык. За секунду до перехода звёзды за стеклом были острыми, колкими точками, каждая на своём месте, знакомые созвездия, которые он невольно складывал в фигуры — привычка от матери. Потом мир побелел. Нет — посерел. Прыжок не был вспышкой; он был отсутствием. Серое ничто, в котором не было ни верха, ни низа, ни времени, — и в этом ничто человеческий мозг терял опору и начинал придумывать. Кто-то видел лица. Кто-то — цвета, которых не бывает. Вей всегда видел одно и то же: чёрную воду, о которой рассказывала мать, и звёзды, отражённые в ней вниз головой.

Потом серое лопнуло, и вернулись звёзды — другие, чужие, сложенные в незнакомые узоры.

Ахерон-9.

Галерея была забита. Вей не помнил, чтобы её когда-нибудь так набивали, — но сейчас здесь были все, кто мог урвать минуту: матросы в замасленных робах, техники, свободные от вахты пилоты обеих эскадрилий, даже пара офицеров с мостика, спустившихся посмотреть своими глазами, а не через сенсоры. Все хотели увидеть. Слухи о «Громовержце» ходили по флоту годами, обраставшие домыслами, как корпус — микрометеоритной пылью.

Сначала не было ничего, кроме звёзд и багрового пятна далёкого карлика — солнца Ахерона, тусклого, злого, размером с монету на вытянутой руке. Потом сенсорная сеть «Немезиды» начала выдавать метки, и на голопроекторе в центре галереи проступил ордер соединения: три линкора, россыпь эскортных корветов, разведдроны — и в центре одна метка, вокруг которой всё вращалось, как планеты вокруг звезды.

— Где он? — спросил кто-то. — Ничего же не видно.

— Терпение, — прогудел знакомый голос. Громов протолкался к стеклу, и толпа расступилась перед ним сама собой. — Он не далеко. Сейчас развернёмся бортом — увидите.

«Немезида» медленно доворачивала. Звёзды за стеклом поползли вбок. И тогда из-за края обзора выплыл он.

Сначала Вей принял его за астероид. Тёмная громада, заслонившая звёзды, — не блик, не отражение, а именно провал, чернота на фоне черноты, узнаваемая только по тому, что за ней исчезали светила. Потом «Немезида» довернула ещё, и на громаду упал багровый свет карлика, и Вей увидел.

Восемь километров.

Он знал цифру заранее. Цифра ничего не значила, пока он не увидел. «Немезида» была два с половиной километра — линкор класса «Левиафан», самый большой корабль, на котором Вей когда-либо был, корабль-город, в котором можно было заблудиться. «Громовержец» был больше в три с лишним раза, и это «в три раза» ощущалось не как «больше», а как «другое». Как разница между домом и горой.

Корпус уходил в обе стороны за пределы обзора. Девять палуб — он насчитал их по ярусам огней, тянувшимся вдоль борта, как улицы ночного города. Орудийные башни размером с тяжëлый корвет топорщились вдоль хребта, и даже отсюда, издалека, было видно, что стволы главного калибра длиннее, чем половина эскадрильи Грифонов. Восемь ангарных зевов — тёмных провалов с багровой подсветкой изнутри, из которых сновали челноки и дроны, крохотные, как мошкара над тушей исполина.

И свет вокруг него был неправильным.

Вей заметил это не сразу. Звёзды у самой кромки корпуса — те, что должны были стоять на своих местах, — чуть смещались, размазывались, будто он смотрел на них сквозь текущую воду.

— Гравитация, — сказал рядом тихий голос.

Танака. Он подошёл незаметно — он всегда подходил незаметно — и встал у стекла, глядя на дредноут тяжёлыми, полуприкрытыми глазами.

— Его масса такая, что искажает свет вокруг корпуса, — сказал Танака. — Собственная гравитационная сигнатура. Издалека это выглядит как марево. Вблизи — как будто пространство прогибается под ним. — Он помолчал. — Оно и прогибается.

Молодой матрос, стоявший рядом — тот самый, с красной шеей, из построения, — не выдержал:

— Коммандер, а сколько его строили? Где такое вообще можно построить?

Танака перевёл на него спокойный взгляд. Он не любил лишних слов, но на прямой вопрос всегда отвечал прямо.

— Верфь «Кузница Гефеста». Орбита Каллисто-Прайм, в глубоком тылу, там, куда Автономия никогда не дотягивалась. — Он снова посмотрел на дредноут. — Четырнадцать лет постройки. Заложен ещё до войны — тогда никакой войны не было, были только переговоры и предчувствие. Кто-то в Адмиралтействе умел просчитывать будущее. Он знал, что переговоры кончатся вот этим. — Танака кивнул на багровый карлик, на серую зону, на всё вокруг. — И начал строить корабль, который будет нужен в будущем.

— Четырнадцать лет, — повторил матрос. — «Немезиду» же за шесть построили.

— «Немезиду» за шесть, — согласился Танака. — Потому что «Немезида» — «Левиафан», ограниченный, но серийный класс. Их строили десятками. А этот — один. Второго такого нет. Пока нет.

Громов, стоявший чуть поодаль, повернулся, и его борода дёрнулась в невесёлой ухмылке.

— Я вам ещё интереснее скажу, — прогудел он, и вокруг притихли, потому что Громова слушать любили. — Огневая мощь. «Немезида» может выдать полный залп — и это, поверьте, зрелище, я видел, как от него у крейсера отваливается нос. Так вот, один бортовой залп «Громовержца» — это восемь таких «Немезид». Восемь. Одновременно. — Он поднял восемь толстых пальцев, будто кто-то мог не понять цифру на слух. — А ещё у него осадные орудия. Знаете, что такое осадное орудие? Это когда ты стоишь в одной системе, а стреляешь в цель, которая формально ещё за горизонтом. И попадаешь. И станции, которые мы будем брать, — он кивнул куда-то в сторону, в серую зону, — некоторые из них он может расковырять, даже не подходя на дистанцию их пушек.