Взлёт Разрешён: Свои среди чужих

Хольц поднял кружку.

— За «Грифонов», — сказал он. — За тех, кто остаётся держать эту стену. И за тех, кто уходит на флагман. — Он сделал паузу, и на каменном лице что-то дрогнуло. — И за тех, кто долетит.

Тост Громова. Он услышал его от Громова, подумал Вей. Хольц взял тост Громова — «за тех, кто долетит» — и произнёс его как капитан, и от этого тост стал больше, чем был.

— За тех, кто долетит! — гулко откликнулся Громов, поднимаясь во весь свой огромный рост, и кружки взлетели вверх по всей кают-компании.

— За тех, кто долетит, — повторил Вей вместе со всеми, и голос его потонул в общем.

Хольц выпил, поставил кружку, надел фуражку — и снова стал каменным, снова стал капитаном. Он коротко кивнул Танаке, коротко — всем, и вышел так же прямо, как вошёл. Но что-то он оставил после себя в кают-компании — что-то, отчего у людей распрямились плечи.

Вечер покатился дальше — теплее, свободнее. Играла старая музыка с помехами. Громов начал травить байку про Вольф-1061, и вокруг него собрался круг. Лина учила Солано какому-то счёту на пальцах — проксиманская игра, в которой проигравший пил. Линд негромко разговаривал с Холт — два аналитика нашли друг друга.

Вей вышел из круга, чтобы отдышаться. Тесно было не телу — тесно было внутри. Он отошёл к стене, к тени между стеллажами с запчастями, и там его нашла Юнь Бай.

Она подошла бесшумно — так же, как Лина, только по-старушечьи, приволакивая ногу, которую, как он знал, ей повредило когда-то давно сорвавшимся домкратом. В руках она держала термос. Старый, облупленный, с вмятиной на боку — тот самый, из которого она поила его чаем после боёв, когда руки не слушались.

— На, — сказала она и сунула термос ему в руки. — Держи.

— Юнь Бай, это же ваш…

— Был мой. Теперь твой. — Она отмахнулась перепачканной ладонью, не давая возразить. — У меня их два. Этот старый, течёт по резьбе, если сильно наклонить. Но чай держит горячим полсуток. — Она посмотрела на термос в его руках, потом на него. — Там чай. На новом месте пригодится. Не знаю, какие там техники. Может, хорошие. Может, дрянь. Но чаю тебе никто не нальёт после боя, если сам не позаботишься.

Вей держал термос обеими руками — тёплый, ощутимый, реальный. Руки, конечно, дрожали, и термос чуть подрагивал вместе с ними, и Юнь Бай это видела, но ничего не сказала. Она никогда не говорила про дрожь как про плохое.

— Спасибо, — сказал он, и слово вышло тесным, недостаточным.

Юнь Бай не смотрела на него. Она смотрела куда-то сквозь, в сторону ангарных доков, где стоял его Грифон-12 — теперь уже не его, машина, которую он оставлял.

— Машину свою береги, — сказала она. И, помолчав: — Не эту. Эту я сама доберегу, отдам новому пилоту, кто бы он ни был, и он тоже будет думать, что она его. — В голосе не было горечи, только правда. — Ту машину береги, которая тебя ждёт там. Не знаю, какая она. Ты не знаешь. Никто из вас не знает — я спрашивала у техников, что перегоняли ваши личные вещи, они тоже не в курсе. Спецподразделение. Всё под плёнкой. — Она наконец повернулась к нему, и тёмные глаза её были серьёзны. — Но она уже есть. Уже стоит где-то в ангаре и ждёт тебя. И она будет тебя помнить.

— Как она может меня помнить, если я её ещё не видел? — тихо спросил Вей.

Юнь Бай посмотрела на него так, как смотрела на людей, которые не понимали очевидного.

— Машины помнят не так, как люди, — сказала она. — Люди помнят прошлое. Машины помнят руки. Как только твои руки лягут на управление — она тебя вспомнит. Даже если видит первый раз. Потому что руки у каждого свои. Ты кладёшь ладони — и она узнаёт: этот. Понял?

Вей не был уверен, что понял. Но он кивнул.

— Не подведи её, — сказала Юнь Бай — те же слова, что говорила про Грифон-12, когда рассказывала про трёх пилотов до него. — Слушай её. Слушай пространство. И слушай своих. — Она кивнула в сторону кают-компании, где гудел голос Громова и смеялась Лина. — Вот этих. Пока они рядом — ты живой идиот. Один — просто идиот. Разница большая.

Она похлопала его по руке — коротко, сухо, — повернулась и пошла прочь, приволакивая ногу, обратно к своим машинам, к своему ангару, который через несколько часов станет чужим ангаром для Артëма.

Вей стоял в тени между стеллажами, держал старый термос с чаем и смотрел ей вслед. Потом представил Грифон-12, стоявший в доке, — на маленькую белую звезду рядом с кабиной, которую он сам нарисовал. Завтра он полетит на челноке к «Громовержцу», и в ангаре «Спец-1» — он ещё не знал названия — его будет ждать машина, которую он никогда не видел.

Он поднял термос, отвинтил крышку. Пар пошёл вверх, пахнущий крепким чаем и чем-то травяным. Он отпил. Горячо. Хорошо.

Руки дрожали чуть меньше.

Он не знал, чай это или что-то другое. Он посчитал — по привычке, не от страха: один, два, три, — и пошёл обратно к своим, к теплу, к музыке с помехами, к последнему вечеру в доме, который переставал им быть.