Взлёт Разрешён: Свои среди чужих

Глава 3: Сообщение

Приказ пришёл на «Немезиду» через одиннадцать часов после прыжка, когда соединение уже перестроилось в единый ордер и медленно двигалось к внутренним планетам Ахерона-9, разворачивая перед собой веер разведдронов.

Вей узнал об этом не сразу и не от Танаки. Он узнал по тому, как изменился корабль.

Он был в тренажёрном отсеке — гонял с Линой связку в симуляторе, отрабатывая то, что обещал: научить её чувствовать вероятностное поле, читать не отдельные машины, а плотность угрозы, зоны смерти и коридоры. Получалось у неё пока плохо, и это её злило, а злость мешала ещё больше, и они уже второй час бились об одну и ту же стену, когда динамик над дверью тренажёрного ожил:

— Коммандеру Танаке, старшему лейтенанту Громову, лейтенантам Сорокиной, Линду и Вею прибыть в каюту коммандера Танаки. Немедленно.

Лина сняла нейрошлем. Мокрые от пота белые волосы прилипли ко лбу. Она посмотрела на Вея.

— Всех пятерых, — сказала она. Акцент проглотил середину слова. — По именам. Это не про учения.

— Нет, — сказал Вей. — Не про учения.

Они пришли последними. Каюта Танаки была маленькой, аскетичной — койка, стол, стул, шкаф, и больше почти ничего. На переборке — единственное личное: небольшая гравюра, чёрно-белая, с изображением горы под волной. Вей смотрел на неё раньше и не понимал, а потом Линд объяснил, что это старое земное искусство, что волна там — не просто волна, а судьба, накрывающая всех одинаково — и рыбаков в лодках, и гору вдали. Танака никогда не говорил, почему повесил её.

В каюте было тесно впятером плюс Хольц. Капитан стоял у стола, прямой, каменный, с планшетом в руке. Танака сидел на стуле, положив руки на колени. Громов привалился к шкафу — иначе он бы занял полкаюты. Линд стоял у переборки, ровно, будто на смотру. Лина прислонилась к косяку. Вею места почти не осталось; он встал у двери.

— Приказ с «Громовержца», — сказал Хольц без предисловий. Он не любил их так же, как Танака. — Личным кодом командующего Третьим Ударным Соединением. Я зачитаю.

Он поднял планшет.

— «Коммандеру Танаке, „Немезида“, эскадрилья „Грифоны“. Приказом командования Третьего Ударного Соединения нижепоименованный личный состав переводится с борта линкора „Немезида“ на борт флагманского дредноута „Громовержец“ для несения службы в составе формируемого подразделения специального назначения. Список: коммандер Танака. Старший лейтенант Громов. Лейтенант Сорокина. Лейтенант Линд. Лейтенант Вей. Явиться к 06:00 следующего цикла. Личные вещи — по нормативу. Машины — оставить».

Хольц опустил планшет.

Тишина в каюте была плотной. Вей слышал, как за переборкой работает вентиляция, как тикают на запястье Танаки механические часы — тихо, ровно, безразлично к тому, что происходило.

Громов первым нарушил тишину. Он шумно выдохнул через нос — так, что борода шевельнулась, — и потёр её ладонью, широким медленным жестом, которым он всегда встречал плохие или странные новости.

— Ну, — прогудел он вполголоса. — Пятерых. Не эскадрилью. Пятерых конкретных.

— Хотят ядро эскадрильи, — сказал Танака. Он произнёс это ровно, без вопроса, глядя в стену перед собой. — Не всю. Ядро.

— Почему нас? — спросила Лина. Она отлепилась от косяка, и в голосе её была не столько обида, сколько подозрение — жёсткое, колючее. — Почему пять? Я понимаю, Танака — командир. Гром — ветеран. Линд — голова. Призрак — его штучки. А я? Я — что?

— Ты — рекордсмен соединения по подтверждённым сбитым за последние полгода, — сказал Хольц, не глядя в планшет; он знал это наизусть. — Пятьдесят одна отметка. Больше, чем у любого пилота во всём Седьмом Флоте твоего звания. Это не «что». Это причина.

Лина сжала челюсти. Желвак проступил на скуле. Она не ожидала такого ответа и не знала, что с ним делать. Похвала от Хольца была редкой, как снег в ангаре, и оттого неудобной.

— Досье собирали не мы, — продолжал Хольц. Он положил планшет на стол Танаки. — Собирал штаб соединения. И собирал внимательно. — Он посмотрел на них — по очереди, каждому в лицо, будто сверяя людей с тем, что было написано в бумагах. — Танака — тактик, который у Горгоны и Эридана дважды принимал нестандартные решения и дважды сохранял людей. Громов — восемь лет боёв, четыре кампании, живой носитель опыта, которого не купишь и не выучишь. Сорокина — стрелок. Линд — аналитик, который расшифровал «рой с прерыванием» раньше, чем это сделали в штабе флота. И Артëм Вей.

Он остановился на Вее.

— Вей, — повторил Хольц, — единственный известный флоту пилот с двумя реализованными формами пространственного дара сразу. Врождённое чутьё — они называют его «призрачным зрением» — и приобретённая, осознанно построенная методика, «вероятностное поле». Одно даёт видеть скрытое. Второе — управлять хаосом. Обычно у одарённых что-то одно. У тебя — оба. Это, — Хольц сделал паузу, — их слова, не мои. «Редчайший профиль. Приоритетное использование».

Вей стоял у двери и чувствовал, как эти слова ложатся на него, будто чужой китель — не по размеру, тесный в плечах. «Приоритетное использование». Он был не человеком в этой фразе, а инструментом с редкими характеристиками. Он поймал себя на том, что начал считать. Один. Два. Три. Механически, без нужды — просто чтобы занять что-то внутри, пока снаружи его раскладывали на строчки досье.

Танака заметил.

Вей понял это позже, но заметил Танака именно тогда — по глазам коммандера, скользнувшим к нему на долю секунды и вернувшимся к стене. Танака всегда всё замечал.

— Личная пометка, — сказал Хольц, и что-то в его голосе изменилось. — В конце приказа. Не стандартная формулировка. — Он снова взял планшет, нашёл строку, но читать не стал сразу, а сначала посмотрел на Танаку. — Подписано командующим соединением. Адмиралом. Имени в открытой части приказа нет — только код и должность. Но пометка — от руки. То есть надиктована лично.

— Читайте, — сказал Танака.

Хольц прочёл:

— «Мне нужны те, кто умеет побеждать, не тратя людей. Таких мало. Берегите себя до Ахерона. После — посмотрим, стоите ли вы бумаги, в которую вас завернули».

Он опустил планшет.

Громов хмыкнул — коротко, без веселья.

— Прямой человек, — сказал он. — Мне уже нравится. Или уже не нравится. Пока не понял.

— «Стоите ли вы бумаги», — повторила Лина, и в уголке её рта дёрнулось что-то похожее на злую усмешку. — Он нас ещё не видел, а уже сомневается.

— Он никого не видел, — сказал Линд. Он до сих пор молчал, стоя у переборки, и заговорил своим обычным ровным, взвешенным тоном, от которого в тесной каюте будто становилось чуть больше воздуха. — Он видел досье. Досье — это бумага. Он честно говорит, что не верит бумаге, пока не увидит дело. — Линд чуть повёл плечом. — Я бы на его месте думал так же. Плохо, когда командир верит бумагам. Хорошо, когда он верит тому, что видит своими глазами.

Вей посмотрел на Линда с молчаливой благодарностью. Линд всегда умел разложить неприятное на составные части так, что оно переставало быть таким уж неприятным.

Хольц выпрямился.

— У вас нет права отказаться, и вы это знаете, — сказал он. — Но я и не приказываю вам радоваться. Приказываю — явиться к 06:00. — Он обвёл их взглядом в последний раз, и на секунду каменное лицо чуть смягчилось — не улыбкой, а чем-то более сдержанным. — Я скажу это один раз и больше повторять не буду. Вы — лучшее, что было на моём корабле за долгое время. Мне жаль отдавать вас. Пусть ваша война гремит на флагмане, а не оборачивается безмолвной братской могилой посреди камней. — Он взял планшет со стола. — Коммандер Танака, доведите до личного состава детали. Отвальную организуем в кают-компании ангара «Браво». Это не по уставу. Считайте, что под мою ответственность.

Он вышел. Дверь зашипела, закрываясь.

Впятером они остались в тесной каюте. Секунду никто не говорил.

Танака встал со стула. Он был ниже всех, кроме Юнь Бай, которой здесь не было, — ниже даже Лины, — но, когда он вставал, места вокруг него становилось будто больше, как вокруг «Громовержца» прогибался свет.

— Я скажу вам то, что не сказал капитан, — проговорил он тихо, ровно, вбивая слова, как гвозди. — Приказ вы уже приняли. Все пятеро. — Он посмотрел на Вея. — Ты начал считать до трёх — значит, испугался и остался. — Перевёл взгляд на Громова. — Ты потёр бороду — значит, поворчишь немного, но пойдëшь. — На Лину. — Ты сжала челюсть — значит, злишься, но не откажешься, потому что тебе интересно, стоишь ли ты той бумаги. — На Линда. — А ты уже разложил приказ на логику, чтобы он перестал тебя пугать. Я видел. Все вы приняли его за первые десять секунд. Остальное — разговоры.

Он взял со стола планшет, оставленный Хольцем, и постучал по нему ногтем.

— Поэтому я не буду спрашивать, согласны ли вы. Я скажу, что нам всем надо сделать до 06:00. — Пауза. — Проститься. Как следует. Потому что «Немезида» была нашим домом, а на новом месте дома не будет. Пока не построим сами.

Он положил планшет.

— Свободны до отвальной.

Они выходили по одному — из узкого прохода не получалось выйти иначе. Вей вышел последним и в коридоре догнал Линда.

— Ты правда думаешь так же? — спросил он. — Адмирал. Что нельзя верить бумаге.

Линд шёл, глядя перед собой, и седина у виска блестела в свете коридорных ламп.

— Я думаю, — сказал он, — что человек, который так пишет, либо очень хороший командир, либо очень опасный. — Он помолчал. — А чаще всего — и то, и другое сразу. Мы, кажется, скоро узнаем, что именно.

Позади них, в каюте, тикали часы с четырьмя именами, и Танака сидел один, глядя на гравюру с горой под волной, и никто не знал, о чём он думает.

Глава 4: Обсуждение в кубрике

До отвальной оставалось восемь часов, и «Грифоны» набились в свой кубрик — те, кто уходил, и те, кто оставался, — потому что расставаться сразу было тяжело, а сидеть порознь ещё тяжелее.

На откидном столе стоял чайник — большой, помятый, общий, — и кружки, и открытая банка сухих галет, которые никто не ел, а только ломали пальцами и крошили, занимая руки. Информационный экран над столом переключили на технический канал соединения: там, без звука, медленно вращались модели кораблей Третьего Ударного, и кто-то — кажется, Хасан — вывел их характеристики бегущей строкой сбоку.

— Так, — сказал Ортега, ткнув пальцем в экран. — Давайте разберёмся, куда вас отправляют, пока вы там не потерялись. «Ганнибал». Что за зверь?

Хасан, не отрываясь от планшета, ответил как по учебнику:

— «Ганнибал» — «Левиафан». Как наша «Немезида». Только с усиленным вооружением: у него две дополнительные башни главного калибра вместо ангарных секций. Меньше авиакрыла, больше пушек. Ударный вариант серии. — Он пролистнул. — В соединении он, судя по всему, идёт как таран. Первым принимает огонь, держит на щитах, продавливает.

— То есть в него будут стрелять первым, — уточнил Ортега.

— В него будут стрелять первым, — подтвердил Хасан.

— Радует.

— «Веллингтон», — продолжал Хасан, — старый. «Центурион». Класс, который начали снимать с вооружения ещё до Кеплера. Его модернизировали — новые щиты, новая электроника, — но корпус старый, брони меньше по нынешним меркам. — Он поднял глаза. — Громов, ты же на «Центурионе» служил когда-то?

— Служил, — прогудел Громов. Он сидел на нижней койке, и она проседала под ним. — На «Скипетре». Хороший был корабль. Старый, скрипучий, но честный. — Он покачал головой. — Только вот что я скажу. «Центурион» — это корабль прошлой войны. А мы идём на эту. У него башни бьют медленнее, чем у новых, перезарядка длиннее. В обороне он ещё ничего. В наступлении, где всё быстро… — Он не договорил. — В общем, «Веллингтону» будет тяжело. Помяните моё слово. Старику всегда тяжело, когда молодые бегут.

— «Аянами», — сказал Хасан. — А вот это интересно. Класс «Катана». Новый. Лёгкий. Быстрый. Меньше «Левиафана», брони меньше, зато скорость и манёвр — как у крейсера, а не у линкора. Специализация — прорыв. Он не стоит в строю. Он проходит сквозь строй. Врезается в глубину обороны, туда, куда линкоры не успевают, и держит коридор, пока подходят тяжёлые.

— То есть тоже первым лезет, — сказал Ортега.

— Первым, но по-другому, — сказал Хасан. — «Ганнибал» лезет грудью. «Аянами» — проскальзывает. Разные способы умереть рано.

— Весёлое у вас соединение, — заметил кто-то из «Мантикор», забредший в кубрик. — Один лезет грудью, другой проскальзывает, старик отстаёт. А флагман?

Все посмотрели на экран, где в центре медленно вращалась тёмная громада «Громовержца».

— Флагман, — сказал Хасан, и даже в его сухом голосе появилось что-то вроде уважения, — это отдельный разговор. Восемь эскадрилий. Восемь, понимаете? Из них, по слухам, три — с одарёнными пилотами. Проект какой-то. Осадные орудия. Может нести корветы внутри и выпускать их в бой. Главный калибр — восемь бортовых залпов «Немезиды» в одном. — Он отложил планшет. — Знаете, что это на самом деле означает? Это означает, что соединение построено вокруг одной идеи. Молниеносный захват. Пришли — взяли узел — ушли к следующему. Не оборона. Не позиционная война. Блицкриг.

— Красивое слово, — сказал Громов. — Я его уже слышал сегодня. От Танаки. Только он говорил другое красивое слово. «Наступление». — Он взял кружку, покрутил в огромных пальцах. — Знаете, что общего у всех красивых слов про войну? Их придумывают те, кто в бой не летит.

В кубрике повисло молчание. Чайник тихо посвистывал.

Вей сидел в углу, привалившись спиной к рундуку, и слушал. Он смотрел на Линда, который устроился напротив и слушал так же молча, чуть склонив голову набок, — так он слушал, когда обрабатывал информацию, а не просто воспринимал её.

— Что думаешь о переводе? — спросил Вей тихо, чтобы слышал только Линд.

Линд ответил не сразу. Он смотрел на вращающуюся модель «Громовержца», и в стёклах его глаз отражались её огни.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что это очень смешно. — Он не улыбался. — Я три года летал на транспортниках. Три года. Возил снаряды, запчасти, продовольствие, иногда трупы в контейнерах с холодильной установкой. И всё это время я подавал рапорты о переводе в боевую эскадрилью. Каждые полгода. Их отклоняли. «Нехватка транспортных пилотов». «Ценный специалист». Я выучил все формулировки наизусть. — Он повернулся к Вею. — А потом место, которого я ждал три года, отдали тебе. И я думал, что это — конец. Что я так и состарюсь на транспортниках.

— Линд…

— Дай договорю. — Он поднял ладонь, мягко. — А потом меня всё-таки перевели — сюда, к вам. И я решил, что это судьба наконец повернулась. Что я на месте. А теперь, — он кивнул на экран, — теперь меня переводят на дредноут. В спецподразделение. С личной пометкой адмирала. — Он усмехнулся, впервые за разговор, коротко и невесело. — Кадровое управление либо надо мной издевается, либо я им наконец по-настоящему пригодился. И я, честно, не знаю, что из этого страшнее.

Вей смотрел на него. За месяц он привык к Линду — к его спокойствию, к его манере всё раскладывать по полкам, к тому, как он гасил чужую панику одним взвешенным словом. Но сейчас в Линде было что-то незнакомое — не страх, а усталость особого рода, усталость человека, которого судьба слишком долго возит по кругу.

— А если мы не подойдём? — спросил Вей. — Адмирал же прямо написал. «Посмотрим, стоите ли вы бумаги». Если посмотрят и решат, что не стоим?

— Тогда нас вернут, — пожал плечами Линд. — Или переведут ещё куда-нибудь. Или… — Он не договорил.

— Мы уже подошли.

Голос был тихим и раздался от двери. Танака стоял на пороге — никто не заметил, когда он вошёл; он умел появляться так, будто был здесь всегда. В кубрике сразу стало тише, разговоры «Грифонов» у стола сами собой смолкли.

— Вы спрашиваете, что будет, если мы не подойдём, — сказал Танака, входя. — Неправильный вопрос. Правильный: подходим ли мы уже. И ответ — да. — Он остановился посреди кубрика. — Нас взяли не потому, что мы можем стать хорошими. Нас взяли потому, что мы уже что-то показали. Горгона. Эридан. «Рой с прерыванием». «Окно» в хаосе. Всё это уже случилось. Всё это — в досье. Мы не кандидаты. Мы — данность, которую адмирал хочет проверить своими глазами, потому что не верит чужим.

Он посмотрел на Линда — прямо, тяжело.

— Ты боишься, что судьба над тобой издевается, — сказал он. Линд не удивился, что Танака услышал; Танака слышал всё. — Не издевается. Судьба не издевается и не награждает. Она просто ставит тебя туда, где ты нужен, и смотрит, что ты сделаешь. Ты три года ждал боевую эскадрилью. Ты её получил. Теперь тебе дают что-то большее, чем ты просил. Это не издёвка. Это счёт, который тебе выставляют вперёд. Заплатишь — окажется, что заслужил. Не заплатишь — окажется, что ошиблись. — Он повернулся к двери. — Все ошибаются. Даже адмиралы. Наша задача — сделать так, чтобы этот не ошибся.

Он уже собрался уходить, но у порога задержался и, не оборачиваясь, добавил — не приказом, а чем-то другим, редким для него, почти тёплым:

— Через семь часов отвальная. Придите все. И те, кто уходит, и те, кто остаётся. Прощаться надо в глаза. Иначе потом будете жалеть, что не успели. — Пауза. — Я знаю, о чём говорю.

Он вышел.

В кубрике долго молчали. Потом Ортега, чтобы разбить тишину, налил себе чаю и сказал в пространство:

— Ну хоть кормить вас там будут лучше. Столовая на тысячу мест, я слышал. У нас-то тут очередь в автомат — как штурм крепости.

— Кормить, — фыркнула Лина, — везде одинаково. Прессованная дрянь с витаминами. — Но в голосе её уже не было злости; она держалась за банальность, как все держались, потому что банальность была спасением от того большого и тяжёлого, что стояло за дверью и называлось наступлением.

Вей посмотрел на Линда. Тот снова разглядывал вращающуюся модель дредноута, и лицо его снова стало спокойным, удовлетворëнным, разложившим всë по полкам.

— Заплатим по счетам, — сказал Вей тихо.

Линд кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Заплатим, — сказал он. — Куда деваться. Мы всегда платим. Вопрос только — сколько на сдачу останется.

Глава 5: Отвальная

Кают-компанию ангара «Браво» готовили к отвальной так, как готовят к чему-то, чего не должно быть по уставу, но что все считают правильным.

Сдвинули столы. Достали из неприкосновенного запаса то, что копили по крохам, — настоящий спирт из медотсека, разбавленный водой до состояния, которое Громов называл «слезой линкора», банку маринованных грибов, невесть как пережившую два боя, плитки прессованного шоколада с эмблемой флотского пайка. Кто-то принёс музыкальный планшет, и из динамика лилась негромкая, старая, с помехами запись — что-то струнное, медленное, чего Вей не знал.

Собрались все. «Грифоны» — и уходящие пятеро, и остающиеся: Хасан, Ортега, Чэнь, Мерсье, Ковач, Солано, даже Ивасаки отпустили с медотсека. «Мантикоры» — во главе с Холт, высокой, прямой, с оценивающим взглядом, который сегодня был чуть мягче обычного. Пришли техники из ангара. Пришла Юнь Бай — встала у стены, в стороне, скрестив на груди перепачканные руки, и молча смотрела.

Пилоты рассказывали истории. Ортега вспоминал, как Громов однажды на спор посадил истребитель без правого стабилизатора и как потом три дня Юнь Бай не разговаривала с ним, а только смотрела так, что «краска с брони облезала». Громов не оспаривал — только хохотал так, что дрожали кружки на столе. Ковач, тихий, бледный, но уже не тот дёрганый энсин, каким был раньше, рассказал, как Вей провёл их через «окно» в хаосе, и как он, Ковач, тогда впервые за долгое время не боялся. Лина сидела рядом с Линдом, и они вспоминали что-то своё, старое, из времён, когда Линд ещё летал на транспортниках, а Лина только пришла на «Немезиду», — и Вей впервые видел её такой, смеющейся тихо, без злости, без колючек.

Он сидел с краю и смотрел на всё это, и в груди у него было тесно — не от страха, а от чего-то, чему он не находил названия. Это были люди, которые когда-то были ему чужими. Лина ненавидела его за занятое место. Громов называл «свежим мясом». Он не знал ни Ковача, ни Хасана. А теперь он смотрел на них и понимал, что уходит от них — не насовсем, но уходит, — и что это больнее, чем он ожидал.

В разгар вечера дверь кают-компании отъехала, и вошёл капитан Хольц.

Разговоры смолкли. Кто-то начал подниматься — по уставу, при появлении капитана положено встать, — но Хольц поднял руку:

— Сидите.

Он прошёл к центру, и все смотрели на него, потому что капитан Хольц никогда, ни разу за четыре года, не приходил на пилотские посиделки. Он был человеком мостика. Он был каменным. А сейчас он стоял среди сдвинутых столов, среди кружек с разбавленным спиртом, и — Вей не поверил своим глазам — снял фуражку.

Он снял фуражку и держал её в руке, у бедра, и седые волосы, всегда безупречно зачёсанные назад, чуть блеснули под лампами.

— Я скажу коротко, — начал Хольц, и его голос без усиления динамиками звучал непривычно — обычный, человеческий, чуть хриплый. — Устав запрещает то, что мы сегодня делаем. Устав говорит: перевод — это перевод, приказ — это приказ, лишних церемоний не надо, они размягчают дисциплину. — Он оглядел кают-компанию. — Я служу по уставу двадцать шесть лет. Сегодня — исключение. Под мою личную ответственность.

Он помолчал, подбирая слова, и Вей увидел, что даже этому человеку они даются с трудом.

— За время службы на «Немезиде», — сказал Хольц, — эти пятеро не нарушили ни одного приказа, который не спасал бы жизни. Я знаю, о чём говорю. Я читал каждый рапорт. Был случай, — он бросил короткий взгляд на Вея, — когда лейтенант нарушил прямой приказ, ушёл с фланга и спас ведомую. По уставу — трибунал. По совести — награда. Я тогда согласился с коммандером Танакой не наказывать. И до сих пор считаю, что мы были правы. — Он снова оглядел собравшихся. — Такие люди — редкость. Их надо провожать. Традиция «Немезиды» — провожать своих не трауром, а уважением. Мёртвых мы поминаем. Живых — благодарим. Сегодня мы благодарим живых, которые уходят, чтобы драться дальше.

Он взял со стола ближайшую кружку. Кто-то торопливо плеснул в неё «слезы линкора».