Пять пепельных троп

Он завел двигатель. Машина зарычала, выплевывая клубы белого дыма.

— Нужно уезжать, — сказал он вслух. — К черту дом. К черту наследство. К черту все.

Он нажал на газ.

Колеса прокрутились на месте, затем схватили снег, и машина рванулась вперед. Артём гнал по улице, распугивая тишину ревом мотора. Мимо мелькали серые дома, заколоченные окна, черные провалы дворов.

Впереди показался поворот на трассу.

Он вывернул руль.

И ударил по тормозам.

Дороги не было.

Точнее, дорога была, но она... заканчивалась. Через пятьдесят метров после поворота. Дальше — сплошная стена леса. Снег. Темнота. И никакой колеи.

Артём сидел, вцепившись в руль, и смотрел на эту стену деревьев. Он проехал вчера по этой дороге. Он был уверен.

Он вышел из машины. Мороз ударил в лицо. Вокруг — белое безмолвие. Ни ветра, ни звуков. Только лес.

И на снегу, перед самым капотом, Артём увидел следы.

Маленькие. Босые.

Они выходили из леса и обходили машину по кругу.

Три раза.

ГЛАВА 4. БЕЛАЯ ПУСТОТА

Человек может привыкнуть к чему угодно. К боли, к страху, к одиночеству. Но никто не может привыкнуть к невозможному.

Сколько он простоял у машины, глядя на стену леса, Артём не знал. Минуты? Часы? Время в Глухово текло иначе — вязко, как холодный кисель, и так же липло к рукам.

Следы вокруг машины были четкими. Маленькие, босые, с растопыренными пальцами. Они обходили «Солярис» ровно три раза, а затем уходили обратно в лес, туда, где не было дороги. Туда, где сплошной черной стеной стояли ели.

Артём заставил себя сесть обратно в машину. Внутри было тепло — печка работала. Он сцепил руки на руле, пытаясь унять дрожь, и попробовал мыслить рационально.

Он что-то пропустил. Дорога не могла просто исчезнуть. Возможно, он свернул не туда. Возможно, вчерашняя метель замела единственную колею, и он просто проехал мимо поворота. Или этот чертов поселок весь сбит так, что ориентироваться невозможно.

Но он не верил в это. Потому что вчера он отчетливо помнил указатель. Помнил старый, покосившийся столб с надписью «Глухово». Помнил приписку «Уезжай, пока жив».

Теперь столба не было.

Артём развернулся и медленно поехал обратно. Машина скрипела снегом, фары выхватывали из белой пелены то покосившийся забор, то черный остов сарая. Поселок встречал его прежним молчанием.

Он остановился у дома Игната. Дверь была приоткрыта, из трубы шел дым. Артём вышел, зашел во двор. И замер.

На снегу перед крыльцом, поверх его собственных следов, лежали те же детские отпечатки. Они вели от входа к калитке и обратно. Будто кто-то маленький вышел из дома, дошел до ворот, постоял и вернулся.

Но Игнат жил один. Артём был в этом уверен — никаких признаков ребенка, ни вещей, ни фотографий.

Он вошел. В доме было тихо. Только часы на стене мерно тикали — старые, с маятником, они будто отсчитывали не время, а шаги.

— Игнат Ефимович? — позвал Артём.

Ответа не последовало.

Он прошел в кухню. Стол был убран, на плите стоял чайник, еще теплый. На табурете у печки лежала раскрытая книга. Артём не стал к ней приближаться. Вчерашний опыт научил его держаться подальше от старых страниц.

— Игнат? — позвал он громче.

Наверху что-то скрипнуло. Артём поднял голову. Он не знал, есть ли в доме второй этаж — вчера старик показал ему лишь кухню, каморку и сени. Но теперь он заметил узкую лестницу в углу, за печкой. Темную, кривую, она уходила вверх.

Он не хотел туда подниматься.

Он все равно пошел.

Ступени скрипели под ногами, и звук этот был почти живой. Наверху оказалась одна-единственная дверь, приоткрытая на ладонь. За ней — темнота, плотная, как дым.

— Игнат Ефимович? — повторил Артём и толкнул дверь.

За дверью была комната. Совсем маленькая, под самой крышей. Вдоль стен — полки. И на них — свечи. Сотни свечей. Оплывшие, пожелтевшие, сгоревшие до основания. На полу, в центре, был нарисован круг. Или, вернее, выцарапан в досках чем-то острым. Внутри круга — символы. Артём узнал несколько: один был похож на перевернутую пентаграмму, другой — на стилизованный глаз, третий — просто спираль, уходящая в никуда.

В круге стоял Игнат.

Старик стоял спиной, вытянув руки вдоль тела, и не двигался. Он был бос, рубаха навыпуск, голова опущена. Свечи вокруг него не горели, но на кончиках фитилей дрожали синеватые огоньки, слишком ровные, слишком слабые для живого пламени.

— Игнат... — выдохнул Артём.

Старик не обернулся. Но губы его зашевелились. Он что-то шептал — быстро, захлебываясь, будто молился на незнакомом языке. Слова были чужие, гортанные, они царапали воздух, как когти.

Артём хотел отступить, но ноги не слушались. Тело будто налилось свинцом. А шепот становился громче, проникал под кожу, резонировал где-то в груди.

А потом Игнат резко обернулся.

Глаза старика были закатаны. Вместо зрачков — белесые белки, подернутые сеткой красных прожилок. Он смотрел сквозь Артёма, и одновременно — прямо в него.

— Уходи, — произнес Игнат. Голос был чужой, многоголосый, будто в груди старика говорили несколько человек одновременно. — Оно уже знает. Оно уже видит. Беги.

Артём рванулся назад.

Он слетел по лестнице, врезался плечом в косяк, вывалился на крыльцо. Морозный воздух обжег легкие. Он бежал к машине, не помня, как заводил мотор, как газовал по снежной колее.

Остановился только у фельдшерского пункта.

Это было маленькое кирпичное здание с выцветшей табличкой «Глуховский ФАП». Над входом тускло горел фонарь — единственный работающий фонарь во всем поселке. На двери — белый крест, намалеванный поверх облупившейся краски.

Артём ввалился внутрь.

В нос ударил запах спирта, старых бинтов и чего-то сладковатого, неуместного. В коридоре было пусто. На стуле у окна сидела молодая женщина в белом халате, накинутом поверх свитера. Она пила чай из алюминиевой кружки и смотрела в окно.

— Вы? — она обернулась на звук шагов. — Вы кто?

Артём остановился, переводя дыхание. Сердце бухало где-то у горла.

— Артём... — выдохнул он. — Савельев. Племянник Вяземского.

Женщина внимательно посмотрела на него. Ей было лет двадцать семь, не больше. Темные волосы собраны в небрежный пучок, под глазами — синяки недосыпа. Но взгляд — ясный, внимательный, с той профессиональной цепкостью, которая бывает у врачей и следователей.

— Лена, — представилась она. — Фельдшер. Выглядите так, будто за вами черти гнались.

— Черти, — Артём невесело усмехнулся. — Почти.

Он сел на стул, не спросив разрешения. Ноги дрожали.

— Вы были у Игната? — спросила Лена, прищурившись.

— Откуда вы знаете?

— От вас пахнет воском и полынью, — она пожала плечами. — Игнат всех этим окуривает. Говорит, от дурного глаза.

Артём посмотрел на свои руки. Пальцы подрагивали. Он сжал их в кулаки.

— Вы не поверите, если я скажу, что видел, — произнес он.

Лена усмехнулась, но как-то устало, без веселья.

— В этом поселке уже ничему не удивляются, — сказала она. — Пациент на прошлой неделе нарисовал на стене палаты дерево. Красивое, ветвистое. Только из ствола у него росли не листья, а человеческие пальцы. И на каждом — чей-то глаз. Сказал, что так выглядит озеро.

Она замолчала, глядя в свою кружку.

— Я приехала сюда по программе «Земский фельдшер», — продолжила она тише. — Думала, три года отработки — ерунда. Пересижу, денег заработаю, уеду в город. Но это место... оно не отпускает.

— Что вы имеете в виду?

Лена подняла глаза.

— Я трижды пробовала уехать. Первый раз — заглох мотор на выезде. Второй — началась метель, хотя прогноз был ясный. Третий... — она запнулась. — На дороге стоял человек. Просто стоял в сугробе, по колено. Очень высокий. И когда я посигналила, он повернул голову. У него не было лица. Только гладкая кожа, как у куклы.

В комнате повисла тишина. Артём смотрел на нее и понимал: она не сумасшедшая. Она просто сломлена. Как и все здесь.

— Я видел то же самое, — сказал он. — На обочине. По дороге сюда.

Лена медленно кивнула:

— Тогда вы понимаете.

— Что это такое?

— Не знаю, — честно ответила она. — Игнат говорит, это «сторожа». Они ходят вдоль границы и не пускают чужих. Но иногда они приходят и к своим. Тогда люди начинают болеть.

— Чем?

— Я не знаю, как это назвать, — Лена встала, подошла к столику с бумагами, вытащила тонкую папку. — Посмотрите сами.

Она протянула Артёму лист. Это была медицинская карта. На фотографии — мужчина лет пятидесяти, лицо бледное, пустое. Ниже — диагнозы, рекомендации, и на последнем листе — снимок. Любительский, сделанный на полароид.

Мужчина лежал на кровати. Глаза закрыты. Но рот — растянут в жуткой, нечеловеческой улыбке. Так улыбаются мертвые, когда лицевые мышцы сводит трупное окоченение. Только мужчина на снимке был жив. Подпись: «С. П. Морозов, поступил с жалобами на бессонницу. Найден в таком состоянии через 6 часов после госпитализации. Не просыпался. Улыбка не сходила. Скончался на третьи сутки. Причина смерти не установлена».

Артём отложил лист. Руки снова дрожали.

— Почему вы не уехали? — спросил он.

Лена отвернулась к окну.

— Потому что у меня есть пациенты. Дети. Старики. Если я уйду, они останутся одни.

Она помолчала.

— И еще... — добавила она совсем тихо. — Мне кажется, оно не хочет, чтобы я уезжала.

ВСТАВКА ИЗ ДНЕВНИКА С. К. ВЯЗЕМСКОГО (запись 31)

«Лед на озере никогда не бывает белым. Даже в январе. Он серый, с черными прожилками, будто кто-то вывернул наизнанку мрамор. Я приезжал туда на прошлой неделе, сверлил лунку. Вода из лунки шла черная, густая, как нефть. Я опустил веревку с грузом. Двадцать метров, тридцать, пятьдесят. Дна не достал. Но когда вытащил веревку, на конце ее был ил. Красный, как артериальная кровь. И в этом иле — чешуя. Крупная, с ладонь. Я отнес ее в город, показал знакомому биологу. Он сказал: такой рыбы нет. Нигде. И в геологической службе сказали то же самое: в этом озере глубина не больше пятнадцати метров. А я мерил пятьдесят. Понимаешь? Озеро глубже, чем должно быть. Оно не заканчивается. Оно продолжается куда-то... вниз».

(Запись прерывается. Далее — схема. Кривой рисунок, изображающий озеро в разрезе. Внизу, под озером, — спираль, уходящая в темноту. Рядом подпись: «Там лестница. Я видел ее во сне. Она ведет в город»).

— Мне нужно идти, — сказал Артём.

— Куда?

— На озеро.

Лена резко обернулась.

— Зачем?

— Я видел карту, — сказал он, поднимаясь. — Дядя оставил пометки. Точки на льду. Если понять, что это за точки, может, пойму, что здесь происходит.

— Не ходите туда, — голос Лены стал жестким. — Озеро — самое плохое место в этом поселке. Даже Игнат туда не ходит без молитвы.

— Мне нужно, — Артём направился к двери.

Он уже взялся за ручку, когда Лена догнала его и схватила за рукав.

— Послушайте, — заговорила она быстро, испуганно. — Есть правило. Его все здесь знают, хотя никто не объясняет. Нельзя смотреть в воду дольше, чем на три секунды. Нельзя подходить к льду, если он темный. И ни в коем случае нельзя отвечать, если из-под воды тебя зовут по имени.

Она смотрела на него с отчаянием.

— Если пойдете — наденьте что-нибудь железное. Кольцо, цепочку. Говорят, оно боится железа. И не снимайте, пока не вернетесь.

Артём посмотрел на свою руку. Кольца у него не было. В кармане — только перочинный нож.

— Спасибо, — сказал он и вышел в морозную белизну.

ГЛАВА 5. ТО, ЧТО ПОДО ЛЬДОМ

Есть вещи, которые лучше не знать. Но человек так устроен: он всегда идет к краю, чтобы заглянуть вниз. Даже если знает, что внизу — его собственное отражение с чужой улыбкой.

Дорога к озеру шла через лес.

Узкая тропа, припорошенная снегом, петляла между черными стволами, то поднимаясь на невысокие увалы, то ныряя в низины, где снег лежал особенно глубоко. Артём шел быстро, почти бежал, хотя каждый шаг давался с трудом — сугробы были рыхлыми, коварными, они проваливались под ногами, будто земля не хотела его отпускать.

Лес молчал.

Это было самое страшное. Не шорох ветра, не скрип деревьев, не крик птицы. Ничего. Абсолютная, глубокая тишина, в которой слышно было только собственное дыхание и хруст снега. Казалось, сам лес прислушивается к нему, затаившись.

Артём не оборачивался. Он боялся увидеть между стволами знакомый высокий силуэт. Или хуже — детские следы, которые идут рядом с его собственными.

Тропа вывела его к берегу.

Озеро открылось внезапно — белая чаша, огромная, уходящая к горизонту, где снежное поле сливалось с серым небом. Противоположный берег терялся в дымке. Все пространство перед Артёмом было затянуто снегом, но он сразу понял: под этим снегом — лед. Потому что в некоторых местах снежный покров был тоньше, и сквозь него проступала поверхность. Темная. Серая. С черными прожилками, как на мраморе.

Точно как писал дядя.

Артём остановился у кромки. Сердце колотилось где-то в горле. Страх был почти осязаемым — липким, холодным, он поднимался от земли, проникал сквозь подошвы ботинок, растекался по телу.

Но любопытство было сильнее.

Он достал из кармана нож, сжал его в кулаке. Железо. Лена сказала — оно боится железа. Что «оно»? Артём не знал. Но нож в руке давал иллюзию контроля.

Он шагнул на лед.

Снег под ногами заскрипел. Звук был резкий, неуместный в этой тишине. Артём сделал еще шаг. Еще. Он шел медленно, вглядываясь в поверхность льда под снегом. Ничего. Просто лед. Темный, странный, но лед.

Карта была у него в голове. Пять точек по кругу. Шестая — в центре. Если масштаб верен, первая точка должна быть метрах в пятидесяти от берега, чуть левее.

Он двинулся туда.

Через несколько минут он нашел то, что искал.

Во льду была трещина. Не естественная — слишком ровная, будто кто-то выпилил круг идеальной формы. Диаметром около метра. Сверху трещину припорошило снегом, но контур читался четко. Артём присел на корточки, смахнул снег.

Лед внутри круга был другим. Темнее, почти черным. И в нем — вмороженные предметы.

Артём пригляделся.

Это были цветы. Сухие стебли, перевязанные черной нитью. Они были вморожены не снаружи, а внутри ледяной толщи, будто кто-то положил их на воду, а лед нарос сверху. Или... будто их подняли из глубины, и они застыли по дороге наверх.

Артём отпрянул. Нож выскользнул из вспотевшей ладони, звякнул об лед.

Он сделал шаг назад, затем еще. И только тогда заметил, что стоит не один.

На льду, вокруг него, на расстоянии десяти-пятнадцати метров, застыли фигуры.

Их было пять.

Высокие, темные, с непропорционально длинными конечностями. Они стояли неподвижно, будто выросли из льда. У них не было лиц — только гладкая кожа, натянутая на череп, как у куклы. И все они смотрели на Артёма. Хотя как можно смотреть без глаз?

Он не помнил, как побежал.

Сознание отключилось, оставив только инстинкт: бежать, бежать, бежать. Лед скользил под ногами, снег летел в лицо. Он бежал к берегу, не разбирая дороги, чувствуя за спиной их взгляды. Они не двигались. Они просто стояли и смотрели, как он уходит.

И это было хуже всего.

Артём вылетел на берег, ввалился в лес, споткнулся о корень, упал лицом в снег. Поднялся. Побежал снова. Ветки хлестали по лицу, сугробы проваливались под ногами. Он бежал, пока легкие не начали гореть огнем, пока перед глазами не поплыли красные круги.

Остановился только у поселка.

Упал на колени прямо в сугроб, уперся руками в снег и закашлялся, выплевывая морозный воздух. Тело тряслось. Пот заливал глаза, замерзал на бровях.

Пять фигур. Пять точек на карте. Пять стражей.

А в центре — то, что они охраняют.

Он вернулся в машину. Завел двигатель, включил печку на максимум. Тепло постепенно растекалось по салону, но Артёма все равно бил озноб. Он сидел, сжимая руль, и смотрел на дорогу перед собой. Стекла запотевали. Снаружи сгущались сумерки.

Нужно было решать.

Он не мог уехать — дорога исчезла. Он не мог остаться — дом, старик, озеро... все это сводило с ума. Он был в ловушке, и единственный выход — разобраться, что здесь происходит. Понять правила игры.

Артём заглушил двигатель и откинулся на сиденье. Закрыл глаза. Сон навалился мгновенно, как черная вода.

Ему снилось озеро.

Он стоял в центре льда, на той самой точке, где не был. Под ногами — черная вода, не замерзшая, живая. Она текла подо льдом, как кровь в венах. И из этой воды на него смотрели лица.

Сотни лиц.

Мужчины, женщины, дети. Они всплывали из глубины, прижимались ко льду изнутри и улыбались. Их улыбки были одинаковыми — широкими, застывшими, нечеловеческими. А потом лед под Артёмом треснул.

И чья-то рука — длинная, бледная, с перепонками между пальцев — пробила лед и схватила его за щиколотку.

Артём проснулся от собственного крика.

В машине было темно. Стекла запотели изнутри, снаружи стояла черная ночь. Он сидел на водительском сиденье, весь мокрый от пота. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

И тут он заметил.

На соседнем пассажирском сиденье что-то лежало.

Артём не помнил, чтобы клал туда что-то. Он вообще не открывал пассажирскую дверь с момента приезда.

Он медленно потянулся к телефону, включил фонарик.

На сиденье лежала книга.

Старая, в потрескавшемся кожаном переплете, с замком. Таким же, как на книгах в доме дяди. Замок был открыт, и страницы слегка разошлись, будто книгу читали совсем недавно.

Артём не мог отвести взгляд. Страх и любопытство сплелись в один тугой узел. Он осторожно взял книгу. Она была ледяной. Пальцы обожгло холодом, но Артём не выпустил.

Открыл первую страницу.

Текст был рукописным, на русском, но почерк — старый, витиеватый, с завитушками. Похоже, писали в девятнадцатом веке.

«Слово о Глубине и о тех, кто в ней обитает. Записано со слов выжившего».

Артём перевернул страницу.

«В год 1831-й от Рождества Христова крестьяне деревни Глухово нашли на берегу озера человека. Был он наг, и кожа его была бела, как снег. Глаза его были зашиты. Рот его был зашит. Но дышал он спокойно, и грудь его поднималась ровно. Когда же открыли ему рот, он заговорил. И сказал так: "Не будите то, что спит под водой. Ибо оно уже проснулось. И оно голодно"».

Артём хотел закрыть книгу. Правда, хотел. Но пальцы сами перелистывали страницы. Он не контролировал свои руки. Будто что-то внутри него требовало читать дальше.

«И спросили его крестьяне: "Что же там, под водой?" И ответил он: "Город. Белый город с высокими башнями. И в том городе живут те, кто был до нас. Они не умерли. Они ждут. И вода для них — как воздух для нас. А когда придет время, они поднимутся. И будут ходить среди нас. И мы не отличим их от своих"».

«И тогда крестьяне убили его. Потому что боялись. И тело его бросили в озеро. И пошли дожди. И озеро вышло из берегов. И вода в колодцах стала горькой. И дети начали умирать. И поняли крестьяне: он был не пророк. Он был дверь. И они открыли ее»».

Артём читал, пока не заметил, что страницы книги стали мокрыми.

Он плакал.

Слезы текли по щекам, капали на старую бумагу. Он не понимал, почему плачет. Тело будто не принадлежало ему. Страх, отчаяние, тоска — все смешалось в один океан, и этот океан выходил через глаза.

Книга жгла руки холодом. Или это был не холод? Может, это был огонь, который обжигал не кожу, а что-то глубже? Что-то, что не заживет никогда.

Он отшвырнул книгу. Она упала на пол.

И тогда из темноты салона раздался голос.

Тихий, спокойный, почти ласковый:

— Ты правильно сделал, что прочитал.

Артём замер.

Голос шел с заднего сиденья.

— Теперь мы можем поговорить.

Он не хотел оборачиваться. Он знал, что там. Или не знал. Но чувствовал: если обернется — уже не будет прежним.

Зеркало заднего вида. Оно было темным, но Артём различал в нем смутный силуэт. Кто-то сидел сзади, очень близко. Он чувствовал его дыхание на своей шее.

— Тебя зовут Артём, — произнес голос. — Красивое имя. Означает «невредимый». Но здесь никто не остается невредимым, Артём.

— Кто ты? — хрипло спросил он.

— Я — то, что ждет, — ответил голос. — Я был здесь задолго до того, как люди научились добывать огонь. Я спал. Я видел сны. А теперь я хочу проснуться. И ты мне поможешь.

— Нет, — сказал Артём.

Голос усмехнулся. Если бы улыбку можно было услышать, она звучала бы именно так.

— У тебя нет выбора, — произнес он. — Ты уже читал. А кто читает — тот уже мой. Это правило. Одно из многих.

Рука — длинная, бледная, с перепонками между пальцев — легла на плечо Артёма.

Он закричал.

ВСТАВКА ИЗ ДНЕВНИКА С. К. ВЯЗЕМСКОГО (запись 44, последняя)

«Оно говорило со мной сегодня. Не во сне. Наяву. Сидело на краю кровати и улыбалось. У него лицо моей матери. Но я знаю — это не она. Это оно. Оно научилось. Оно носит лица, как мы носим одежду. Я спросил, чего оно хочет. Оно ответило: "Рождения". Я спросил, что мне делать. Оно ответило: "Читать". И я читал. Я читал всю ночь. Я не мог остановиться. Слова входили в меня, как вода входит в тонущего. А утром я понял: я стал дверью. И дверь эта открыта. И закрыть ее уже нельзя. Можно только передать. Кому-то. И я знаю, кому. Моя кровь. Моя семья. Тот, кто придет после. Прости меня, Артём. Прости».

Когда Артём очнулся, наступило утро.

Серый свет просачивался сквозь запотевшие стекла. Он лежал на водительском сиденье, скрючившись, как ребенок. Книга исчезла. Заднее сиденье было пусто.

Но на стекле, изнутри, кто-то пальцем написал:

«ТЫ ОТКРЫЛ ПЕРВУЮ ДВЕРЬ»

Артём смотрел на эту надпись долго. Потом вышел из машины.

Снег вокруг был утоптан десятками босых детских следов.

И все они вели в сторону озера.

ГЛАВА 6. КРОВЬ ВЯЗЕМСКИХ

Прошлое — это не то, что было. Это то, что продолжает жить внутри нас, даже когда мы не помним.

Поселок утром выглядел почти мирно.

Снег, выпавший ночью, прикрыл черные проплешины на дороге, засыпал уродливые следы, смягчил острые углы покосившихся заборов. На несколько минут, пока солнце — бледное, зимнее, неживое — висело над лесом, Глухово могло показаться обычной северной деревней. Тихой, сонной, затерянной в снегах.

Но Артём уже знал: это иллюзия. Одна из многих, которые создавало это место, чтобы усыпить бдительность жертвы.

Он шел к дому Игната, сжимая в кармане перочинный нож. Пальцы касались холодного металла, и это прикосновение было единственным, что удерживало его на грани. Той грани, за которой начинается безумие.

Дверь старика была открыта.

Артём вошел. В кухне пахло полынью и воском — как вчера. Игнат сидел за столом, опустив голову. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем. Старик не спал, но и не бодрствовал. Он находился в том странном состоянии, когда тело здесь, а разум блуждает где-то далеко.

— Я читал, — сказал Артём с порога.

Игнат не шелохнулся.

— Книга, — продолжил Артём. — Она была в машине. Я не знаю, как она туда попала. Я открыл. И оно говорило со мной.

Старик медленно поднял голову. Глаза его были красными, воспаленными. В них стояла та особая усталость, которая приходит после долгих бессонных ночей.

— Значит, началось, — произнес он глухо. — Я надеялся, что ошибаюсь. Надеялся, что ты не тот.

— Что значит «не тот»?

Игнат взял чашку, сделал глоток. Рука его дрожала.