Пять пепельных троп

— Садись, — сказал он. — Настало время, когда ты должен узнать правду. Всю. Даже ту, которая тебе не понравится.

Артём сел. Нож в кармане стал влажным от пота. В доме было тепло, но его знобило.

— Вяземские, — начал Игнат, глядя в стол, — это не просто семья. Это род. Древний. Очень древний. Ваши корни уходят в те времена, когда здесь не было ни поселка, ни дорог, ни церквей. Только лес. И озеро.

Он поднял глаза.

— Твой дядя, Семён, был не первым, кто сидел в этом доме. И не первым, кто слышал голос. Вяземские всегда были... привратниками.

— Привратниками чего?

— Двери, — Игнат усмехнулся. — Той самой, что под озером. Ваш род дал клятву. Давно, очень давно. Когда сюда пришли первые поселенцы, они нашли в лесу нечто. Старое. Спящее. И один из них — твой предок — заключил с этим нечто договор. Он обещал, что его потомки будут охранять то место, где спит оно. Не давать людям тревожить его. Не давать двери открыться.

— А взамен?

— А взамен — жизнь, — старик пожал плечами. — Богатство. Сила. Вяземские никогда не бедствовали. Они всегда были уважаемыми людьми. Но за это платили. Всегда платили.

Артём молчал. Мысли путались. Договор? Предки? Какая-то мистическая чушь. Но после того, что он видел на озере, после книги и надписи на стекле, слово «чушь» больше не произносилось так легко.

— Почему я об этом ничего не знал? — спросил он.

— Потому что твой отец разорвал цепь, — ответил Игнат. — Он уехал в Москву, сменил фамилию на материнскую. Думал, что если отречется от рода, то и долг исчезнет. Но долг не исчезает. Он просто ждет. И когда все мужчины в роду умирают, кроме одного, — этот один становится наследником. Хочет он того или нет.

— Мой отец умер семь лет назад, — сказал Артём. — Сердце.

— А дядя Семён сошел с ума, — добавил Игнат. — И ты — последний. Ты понимаешь, что это значит?

Понимал. Ему вдруг стало очень холодно.

— Я должен занять его место? — спросил он.

Старик покачал головой:

— Нет. Место Семёна уже занято. Им самим. Он сидит в психушке, но связь не разорвана. Дом его держит. Нет, тебе уготована другая роль.

Он помолчал.

— Ты — не сторож, Артём. Ты — дверь.

В комнате повисла тишина. Артём слышал только стук собственного сердца. Оно билось где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев.

— Дверь? — переспросил он.

— Именно. Оно не может выйти само. Ему нужно тело. Сосуд. И этот сосуд должен быть из крови Вяземских. Потому что именно Вяземские давали клятву. Именно их кровь открывает замок.

Игнат поднялся, подошел к окну.

— Ты приехал сюда не потому, что получил наследство. Ты приехал, потому что тебя позвали. Оно звало тебя всю жизнь. Просто ты не слышал. А теперь услышал. И с каждым днем, с каждой ночью оно будет звать сильнее. Пока ты не придешь сам. Добровольно.

— А если я не приду?

Старик обернулся. В его взгляде было что-то похожее на жалость.

— Тогда оно заберет тебя силой. Оно уже начало. Твои сны. Твои видения. Книга, которую ты читал, хотя не хотел. Все это — его работа. Оно ломает тебя медленно. Как ломают ветку, чтобы она не пружинила.

Артём встал. Ноги были ватными.

— И что же делать? — спросил он. — Как остановить это?

Игнат покачал головой:

— Есть только один способ. Закрыть дверь навсегда. Но для этого нужно...

Он не договорил.

В дверь постучали.

Оба вздрогнули. Игнат нахмурился, пошел в сени. Артём слышал, как открылась дверь, как зазвучал женский голос — взволнованный, быстрый.

В кухню вошла Лена. Она была бледна, дыхание сбивалось. В руках — какая-то папка.

— Ефимыч, — выдохнула она, — надо поговорить. Это важно.

— Что случилось? — спросил Игнат.

— Я перебирала старые документы. В архиве ФАПа. Там, куда мы никогда не заглядываем. — Она положила папку на стол. — И нашла это.

Артём подошел ближе. Лена раскрыла папку. Внутри — пожелтевшие бумаги, старые медицинские карты с царскими орлами на обложках. И среди них — фотография.

Очень старая. Дагерротип. На ней был изображен мужчина. Лет тридцати — тридцати пяти. Темные волосы, резкие черты лица, усталые глаза. Он сидел на стуле, сложив руки на коленях, и смотрел прямо в объектив.

Артём узнал его.

Это был он сам.

Та же форма носа. Тот же разрез глаз. Та же родинка на правой щеке, которую он ненавидел с детства.

Под фотографией — подпись чернилами:

«Вяземский П. А. Освидетельствование после третьего случая. 1931 г. Состояние прежнее. Ночные кошмары. Утверждает, что слышит зов из воды. Направлен в губернскую лечебницу для душевнобольных».

Артём почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Это же вы? — прошептала Лена, глядя на него. — Это ваше лицо.

— Это не я, — ответил он. — Это мой... предок?

— Не просто предок, — тихо сказал Игнат. — Это — предыдущий сосуд. До Семёна. Его звали Пётр. Он тоже слышал зов. И он тоже сопротивлялся. До поры.

Старик посмотрел на Артёма.

— Вот видишь, — произнес он. — Оно возвращается к вам каждые два-три поколения. Одного забирает, другому дает передышку. И когда оно приходит, оно всегда выбирает тех, в ком кровь сильнее всего. Тех, кто внешне похож на первого Вяземского — того, что заключил договор.

Артём смотрел на фотографию. Руки дрожали.

— Это значит, — начал он медленно, — что я...

— Что ты — копия, — закончил Игнат. — Не в смысле души, но в смысле тела. Сосуд, созданный под него. Ты и внешне похож, и внутренне, видимо, подходишь. Поэтому оно тебя так жаждет.

Лена молчала. Она смотрела то на фотографию, то на Артёма, и в глазах ее был ужас пополам с сочувствием.

— Что нам делать? — спросила она наконец.

— Нам? — усмехнулся Игнат. — Тебе — ничего. Ты вообще не должна была здесь оказаться. Уезжай, пока можешь. А ему... — он кивнул на Артёма, — ему нужно выбирать.

— Выбирать что?

— Как умереть, — просто ответил старик.

Тишина, повисшая в кухне, была густой, как кисель. Артём слышал, как за окном начинает шуметь ветер. Слышал, как поскрипывают старые бревна. Слышал, как где-то далеко, под землей, что-то вздыхает.

— Если я убью себя, — произнес он, — оно оставит остальных в покое?

Игнат покачал головой:

— Нет. Оно найдет другого. Может, не сразу. Но найдет. Вяземских мало, но род не прерван. Есть дальние ветви. Дети, о которых ты не знаешь.

— Тогда какой смысл?

— Смысл в том, чтобы не дать ему войти в тебя, — сказал старик. — Потому что если оно войдет — то уже не остановится. Оно получит тело и силу, и тогда Глухово станет его первым городом. А потом — дальше. Оно будет распространяться, как зараза. Как чума.

Лена подошла к окну. Она смотрела на заснеженную улицу.

— Есть ещё вариант, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Уничтожить источник.

Игнат резко вскинул голову.

— Что?

— Источник, — повторила она. — Оно связано с озером. Если уничтожить то, что под водой, — дверь закроется.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — отрезал старик. — Туда нельзя попасть. Это не вода. Это... другое.

— Я знаю, что вы скажете, — Лена обернулась. — Но я видела записи. Я читала документы. В 1908 году сюда приезжала экспедиция. Геологи, инженеры. Они пытались осушить озеро. Взрывали. Бурили. И все погибли. Но один выжил. И он оставил записку.

Она вытащила из папки сложенный лист бумаги.

— Вот. Читайте.

Игнат взял лист. Артём подошел ближе.

«Мы пробурили лед и опустили зонд. Под двадцатью метрами воды зонд уперся в... стену. Ровную, гладкую. Она была теплой. И она пульсировала. Мы поняли: озеро — не озеро. Это колодец. И в нем что-то живет. Оно не в воде. Оно и есть вода. Господи, прости нас. Мы разбудили его. Мы все умрем. Не спускайтесь туда. Никогда не спускайтесь туда»».

— Это безумие, — прошептал Игнат. — Ты предлагаешь лезть в этот ад?

— Я предлагаю попробовать, — сказала Лена. — Потому что если мы ничего не сделаем, он, — она кивнула на Артёма, — станет следующим. А потом — все мы.

Артём слушал их, но мысли его были далеко.

Он смотрел на фотографию 1931 года. На свое собственное лицо, снятое за шестьдесят лет до его рождения. И понимал: выбора нет. Он был предопределен. Каждая клетка его тела была создана для этого.

Он поднял голову.

— Что нужно делать? — спросил он.

ГЛАВА 7. НОЧЬ, КОГДА ОНИ ВЫШЛИ

Толпа страшна не количеством. Толпа страшна тем, что в ней исчезает человек. Остается только лицо, обращенное к пустоте.

Они решили действовать ночью.

Не потому, что ночь давала преимущество. А потому, что у них не было времени ждать. С каждым часом Артём чувствовал, как давление усиливается: голос в голове становился настойчивее, сны — реальнее, а граница между явью и кошмаром истончалась, как весенний лед.

Игнат сопротивлялся до последнего. Он ходил по кухне, скрипел половицами, бормотал молитвы и проклятия вперемешку. Но когда Лена показала ему еще один документ из архива — карту с отмеченным подземным ходом, ведущим от старой церкви к озеру, — старик сдался.

— Это самоубийство, — сказал он. — Но, видимо, другого пути нет.

Они собрались в доме Игната. На столе горела керосиновая лампа, бросая дрожащие тени на стены. За окном сгущалась тьма — густая, вязкая, она наваливалась на поселок, как тяжелое одеяло.

— Слушай внимательно, — говорил Игнат, разворачивая старую карту. — Озеро — не просто водоем. Оно — вход. Но вход не всегда открыт. Оно открывается только в определенные ночи. В полнолуние. Или когда луна мертва. Или когда вода поднимается без дождей.

— Какая связь с луной? — спросила Лена.

— Не знаю. Древние знали. А мы — только обрывки. — Игнат ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, на северном берегу, была церковь. Давно, еще до революции. Ее сожгли в тридцатых. Но подвал остался. И оттуда шел ход. К озеру. Старики говорили, что по этому ходу можно пройти к самому сердцу.

— Вы уверены, что ход еще существует? — спросил Артём.

— Нет. Но если он сохранился, это единственный способ попасть туда, не выходя на лед. Потому что на льду вас сразу заметят. Они.

— Они? — Лена вздрогнула.

— Стражи. Те, что стоят вокруг. Вы уже видели их. Они не пропустят. А под землей, возможно, их нет.

— Возможно, — повторил Артём. — Хорошее слово.

Игнат посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Ты хотел правду? Вот тебе правда: у нас нет никаких гарантий. Ни одной. Мы идем вслепую. И, скорее всего, не вернемся.

Тишина. Где-то за стеной скрипнуло. Артём вздрогнул.

— Может, стоит дождаться утра? — предложила Лена. — Ночью там наверняка опаснее.

— Днем — тоже опасно, — отрезал Игнат. — А ночью хотя бы видно, если кто-то выходит на улицу. Сейчас в поселке творится неладное. Люди перестали спать. Я слышал, как они ходят по домам. Разговаривают сами с собой. Смеются.

— Смеются? — переспросил Артём.

— Страшно так. Как дети. А потом замолкают и стоят, уставившись в окно.

Лена поежилась.

— Я хотела обойти пациентов днем, — сказала она. — Но никто не открыл двери. Даже баба Нюра, которая всегда звала меня на чай.

— Они чувствуют, — произнес Игнат. — Что-то приближается. И прячутся. Или наоборот — ждут.

Он поднялся, подошел к печи, вытащил из-за нее старый холщовый мешок.

— Вот, — он высыпал на стол предметы. — Свечи. Соль. Железо. И вот это.

Он поднял маленький пузырек из темного стекла.

— Святая вода. Из того, что осталось. Я берег на крайний случай.

— Вы верите, что это поможет? — спросил Артём.

— Верю, — Игнат посмотрел ему в глаза. — Вера — единственное, что у нас есть. Ты сомневаешься — оно это чувствует. Оно питается сомнением. Оно растет, когда ты боишься.

— Тогда я, наверное, для него праздничный ужин, — мрачно усмехнулся Артём.

Старик не ответил.

Они вышли в полночь.

Небо было черным, без единой звезды. Луна скрылась за плотным слоем облаков, и поселок тонул в непроглядной тьме. Фонарь над ФАПом не горел — впервые за все время. Это плохой знак. Очень плохой.

Игнат шел первым, держа в руке керосиновую лампу. Свет ее выхватывал из мрака узкий круг: утоптанный снег, покосившийся забор, черные окна домов.

Лена шла следом, прижимая к груди сумку с медикаментами и святой водой. Артём замыкал колонну. В правой руке — перочинный нож. В левой — соль в тряпичном узелке.

Они не разговаривали. Звук шагов по снегу казался оглушительным. Вокруг стояла та самая ватная тишина, от которой закладывало уши.

Первым это заметил Артём.

Он остановился.

Впереди, у дома Мироновых, что-то было. Какая-то фигура. Она стояла неподвижно у калитки, будто ждала. Лампа Игната не доставала до нее — только силуэт, темный на фоне темноты.

— Игнат... — шепнул Артём.

Старик уже остановился. Он поднял лампу выше.

Фигура не двигалась.

— Кто это? — спросила Лена.

— Не знаю, — ответил Игнат. — Но это не к добру.

Он сделал шаг вперед. Еще один. Лампа качнулась, и свет наконец дотянулся до фигуры.

Это была женщина. Старая, седая, в одной ночной рубахе и босиком. Она стояла на снегу, опустив руки вдоль тела, и смотрела перед собой. Глаза ее были открыты, но пусты. Она не реагировала ни на свет, ни на людей.

— Баба Нюра, — выдохнула Лена. — Это же баба Нюра!

Она хотела броситься к ней, но Игнат схватил ее за руку.

— Не подходи.

— Но она босая! На морозе! Она замерзнет!

— Смотри, — Игнат кивнул.

И тогда Артём увидел.

Вокруг бабы Нюры, на снегу, были следы. Множество следов. И не только босых детских. Были и взрослые, в валенках, в сапогах. Они выходили из калиток, пересекали улицу, сходились в одном месте. И все они вели к озеру.

— Она не одна, — тихо сказал Игнат. — Они все уже ушли.

— Куда? — спросил Артём.

— Туда же, куда и мы. К воде.

Они пошли быстрее.

Поселок вокруг менялся. Артём не сразу понял, что именно не так. А когда понял — похолодел.

Двери домов были открыты.

Все до одной. Распахнуты настежь, будто жители уходили в спешке. Из темных проемов тянуло холодом и той самой сладковатой гнилью, которую он чувствовал в доме дяди.

И внутри — тишина. Ни голосов, ни шагов, ни скрипа половиц. Пустота.

— Они ушли, — повторил Игнат. — Все до единого. Даже те, кто не хотел.

— Как можно заставить человека выйти из дома ночью босиком? — спросила Лена.

— Оно не заставляет, — ответил старик. — Оно зовет. И если зов достаточно сильный, человек сам встает и идет. Как во сне. Он не просыпается, но ноги несут его к воде.

Артём вспомнил свои сны. Озеро. Черная вода. Лица подо льдом. И рука, которая хватает за ногу.

— Они все там, — произнес он. — На льду.

— Да, — сказал Игнат. — И если мы не поторопимся, они все уйдут под воду.

Они почти бежали.

Тропа к озеру была истоптана. Снег превратился в месиво, по которому скользили ноги. Игнат кряхтел, но не сбавлял темпа. Лена дышала тяжело, но шла. Артём чувствовал, как сердце колотится где-то в висках.

И вдруг они вышли на берег.

Артём замер.

Озеро было перед ними. Огромное, черное, оно лежало в темноте, как разверстая пасть. Но не это заставило его остановиться.

На льду стояли люди.

Десятки людей. Все жители Глухова. Мужчины, женщины, старики, дети. Они стояли ровными рядами, лицом к центру озера. Никто не двигался. Никто не говорил. Они просто стояли и смотрели в одну точку.

А в центре озера, там, где по карте была шестая отметка, лед светился.

Тусклым, зеленоватым светом, будто под ним горел подводный фонарь. Свет пульсировал — медленно, ритмично, в такт ударам сердца.

— Господи... — прошептала Лена.

Игнат перекрестился.

— Вот оно, — сказал он. — Дверь открывается.

Артём смотрел на толпу. На их лица, обращенные к свету. Они были спокойны. Даже умиротворены. Будто видели не ужас, а что-то прекрасное. Что-то, чего он не видел.

А потом он услышал голос.

Не из головы — снаружи. Он шел из-подо льда, глубокий, раскатистый, как гул подземной реки:

«ПРИДИ. ВРЕМЯ ПРИШЛО».

И толпа сделала шаг вперед.

Одновременно. Все разом. Будто один организм.

Артём почувствовал, как его собственные ноги дернулись. Будто кто-то потянул за невидимые нити.

— Не смотрите на свет! — закричал Игнат. — Отвернитесь!

Лена схватила Артёма за руку. Прикосновение было горячим, живым. Оно вырвало его из оцепенения.

— Бежим! — крикнула она. — К ходу! Скорее!

Они рванулись вдоль берега, прочь от толпы. Сзади послышался звук — глухой, ритмичный. Десятки ног, одновременно ударяющих о лед. Толпа шла. Шла к центру.

И лед под ней трещал.

ВСТАВКА ИЗ ДНЕВНИКА С. К. ВЯЗЕМСКОГО (без номера, вложена отдельным листом)

«Я видел, как они уходят. Сначала один. Потом другой. Потом все. Они выходят из домов, как будто их позвали на праздник. Дети не плачут. Собаки не лают. Только шаги. Сотни шагов по снегу. И все идут к воде. Они не вернутся. Я знаю. Но я ничего не могу сделать. Я слаб. Я — дверь, которая не должна была открыться. Но она открылась. И теперь она зовет. Имя, которое нельзя произносить. Имя, которое есть в каждом из нас. Не записывай его. Не читай. Не думай. Потому что если подумаешь — оно услышит. А если услышит — придет. А если придет — будет поздно. Всегда поздно. Всегда...»

(Текст обрывается. Далее — рисунок. Человеческая фигура с черным провалом вместо лица, стоящая на льду. Вокруг — спираль. Или воронка. Или дверь. Все зависит от того, как посмотреть)

Они нашли ход.

Это была полуразрушенная кирпичная кладка, едва выступавшая из-под снега. Старый подвал церкви, о которой говорил Игнат. Вход завалило, но старик, орудуя лопатой, которую нес с собой, расчистил узкий лаз.

— Полезайте, — сказал он, тяжело дыша. — Быстро.

Внутри было темно и пахло сырой землей. Артём спустился первым, помог Лене. Игнат полез следом, затаскивая лампу.

— Дальше — по ходу, — сказал он. — Он должен вести к берегу.

— А если он обрушился? — спросила Лена.

— Тогда мы умрем под землей, — ответил Игнат. — Это не худший вариант.

Они двинулись вперед.

Ход был низким, земляным, местами обшитым прогнившими досками. С потолка сыпалась грязь. Воздух был спертым, холодным, с тем самым сладковатым запахом, который преследовал Артёма с первого дня.

Шли молча. Только дыхание, только шаги, только лампа, качающаяся в руке Игната.

А потом впереди раздался звук.

Капли. Медленные, редкие. Кап... кап... кап...

— Вода, — сказала Лена.

— Мы почти у цели, — отозвался Игнат.

Ход расширился. Они вышли в небольшую пещеру, стены которой блестели от влаги. А в центре пещеры, в каменном углублении, стояла черная вода. Она не была замерзшей. Она не была спокойной. Она дышала.

Поднималась и опускалась, как грудь спящего существа.

— Это оно, — прошептал Игнат. — Сердце.

Артём подошел ближе. Вода манила. В ней отражался свет лампы, но отражение было неправильным. Вместо лампы — какой-то другой источник. Вместо пещеры — белые башни. Город.

И в том городе кто-то стоял. Смотрел на него. Ждал.

— Артём! — голос Лены пробился сквозь пелену. — Не смотри туда!

Он отвел взгляд. Голова кружилась.

— Что нам делать? — спросил он.

Игнат достал из мешка свечи. Расставил их по краям углубления. Зажег. Пламя дрожало, но не гасло.

— Слушайте, — сказал старик. — Есть один способ. Старый. О нем писал еще прадед. Нужно окропить воду святой. И произнести слова. Но слова эти — не молитва. Это... не знаю, что это. Звучит как заклинание.

— Говорите, — сказала Лена.

Игнат открыл рот.

И в этот момент вода в чаше вздрогнула.

Из глубины поднялся пузырь. Большой, черный. Он лопнул на поверхности, и по пещере разнесся звук — глубокий, утробный, похожий на стон.

А затем из воды показалась рука.

Длинная. Бледная. С перепонками между пальцев.

— Началось! — закричал Игнат. — Держите круг!

Он выплеснул святую воду в чашу.

Раздался шипящий звук, как раскаленное железо в снегу. Вода закипела, вспенилась. Рука дернулась, но не исчезла. Наоборот — потянулась выше, хватая воздух.

И тогда из темноты хода, позади них, раздались шаги.

Медленные. Тяжелые.

— Они идут, — прошептала Лена. — Это они...

Артём обернулся.

В проеме стояли люди. Жители Глухова. Мокрые, бледные, с пустыми глазами. Они загораживали выход.

И они улыбались.

ГЛАВА 8. СЛОВА, КОТОРЫЕ НЕЛЬЗЯ ПРОИЗНОСИТЬ

Есть слова, которые существуют не для того, чтобы их говорили. Они как ножи: их можно хранить, но стоит вытащить из ножен — и кто-то обязательно порежется.

Игнат стоял над черной водой, и губы его шевелились.

Артём не слышал слов. Они были слишком тихими, слишком чужими. Но он чувствовал их — каждой клеткой тела. Слова входили в воздух, как иглы, прошивали пространство, искажали его. Стены пещеры поплыли, теряя четкость. Свет лампы задрожал, стал желтым, как старый пергамент.

А вода в каменной чаше поднялась.

Без всплеска. Без звука. Просто встала вертикальной стеной, будто перестала подчиняться законам физики. Черная, блестящая, она нависла над ними, и в ней, как в зеркале, отражались не их лица, а что-то другое. Что-то, что находилось по ту сторону.

— Не останавливайся! — крикнула Лена, и голос ее сорвался.

Игнат продолжал. Слова становились громче, резче. Он читал заклинание, которое, возможно, не произносилось сотни лет. И с каждым словом ему становилось хуже: из носа потекла тонкая струйка крови, глаза налились краснотой, жилы на шее вздулись, как веревки.

Позади, в проеме хода, стояли жители Глухова.

Они не входили. Просто стояли, заполняя собой все пространство, и смотрели. На их лицах не было ни злобы, ни боли. Только терпение. Бесконечное, нечеловеческое терпение тех, кто уже принял свою участь.

Артём попятился к чаше. Нож в руке стал скользким от пота. Он не знал, что делать. Драться с ними? Бессмысленно. Их десятки. Бежать? Некуда.

— Игнат, быстрее! — крикнул он.

Старик вдруг замолчал.

На секунду в пещере стало абсолютно тихо. Даже вода перестала дышать. Даже капли замерли на стенаях. Всё замерло, будто само время остановилось в ожидании.

А потом Игнат произнес последнее слово.

Оно было не из человеческого языка. Даже не из животного. Оно было из тех звуков, которые существовали до появления жизни — глубинное, вибрирующее, оно родилось где-то в недрах земли. Артём почувствовал его не ушами, а костями. Слово прошло сквозь него, как волна, выворачивая внутренности.

Вода в чаше рухнула.

И начался хаос.

Из углубления хлынул черный поток. Он не был водой — слишком густой, слишком живой. Он растекался по полу, касался ног, обжигал холодом. Лена вскрикнула, отскочила. Игнат упал на колени, хватаясь за грудь.

А из центра чаши поднялось ОНО.

Артём не мог смотреть прямо. Глаза отказывались фокусироваться. Каждый раз, когда он пытался разглядеть существо, мозг подсовывал что-то другое: то гигантского осьминога, то переплетение корней, то лицо отца, то собственную тень. ОНО менялось каждую секунду, потому что не имело формы. Или имело все формы сразу.

Но одно Артём понял ясно: ОНО выходило.

Медленно, мучительно, протискиваясь сквозь отверстие, которое было слишком узким для его истинной сущности. ОНО ревело. Без звука. Ревело так, что вибрировал воздух, трескались камни, и черная слизь на полу пузырилась, как кипящая смола.