Граб

— Я ходила за хлебом.

— За хлебом? — он засмеялся. Смех был страшнее крика. — За хлебом, говоришь?

Он нагнулся, схватил ее за подбородок, задрал лицо к себе. Я увидел его глаза. Маленькие, злые, с красными прожилками. В них не было боли. Не было обиды. Только одно — право. Право делать с ней все, что захочется.

— Я тебя научу, — прошипел он. — Я тебя выучу.

Толпа молчала.

Я стоял и смотрел. Что-то внутри сжалось. Не жалость — нет. Жалость в Паркине — роскошь, которой никто не владеет. Другое. Понимание. Я знал этого мужика. Я уже убил такого. В переулке у фабрики. Тот был такой же — он чувствовал себя хозяином. Тот тоже думал, что имеет право.

Я сделал шаг вперед. Кто-то толкнул меня в плечо — кожевник, тот, здоровенный.

— Стой малый, не твое мясо, — буркнул он. — Неверной бабы не жалко.

Я остановился.

Женщина поднялась. Медленно, опираясь на руки. Встала на колени, потом на ноги. Пошатнулась, но устояла. Посмотрела на мужика. В ее глазах не было страха. Только та же усталость.

— Я пойду, — сказала она.

— Что? — он не поверил. — Ты никуда не пойдешь.

— Я пойду, — повторила она. И пошла.

Она сделала два шага. Он схватил ее за плечо, развернул к себе. Занес руку для удара. Женщина не закрылась. Не отшатнулась. Она смотрела на него. И вдруг — коротко, резко — ударила сама.

Пощечина прозвучала, как выстрел.

Толпа ахнула. Кто-то засмеялся. Мужик замер. Кровь отхлынула от лица, потом хлынула обратно, и оно стало багровым, почти черным. Глаза налились бешенством.

— Ты — прохрипел он. — Ты

Он схватил ее за руку, дернул к себе. Женщина не сопротивлялась. Или сил не было. Он потащил ее прочь, волоком, как куль с тряпьем. Она спотыкалась, пыталась удержаться на ногах, но он не сбавлял шага.

Толпа расступилась, так и не дождавшись грязного, смертельного представления. Кто-то проводил взглядом, кто-то уже отвернулся — зрелище кончилось, можно расходиться. Мужик свернул в переулок, и они скрылись между домами.

Я пошел следом.

Не знаю, зачем. Может, хотел понять, кто такие волки. А может, я просто не мог отвести глаз от того, как он сжимал ее руку. Как пальцы вдавливались в кожу. Как она не кричала — молчала, покорная, но каждый шаг давался ей с трудом.

Переулок уводил вглубь квартала мимо заколоченных домов, и единственными живыми здесь оставались крысы, шуршащие в сточной жиже.

Мужик остановился у стены. Отпустил женщину. Она отшатнулась, прижалась спиной к кирпичам. Дышала тяжело.

— Ты чего творишь? — спросила она. Голос дрожал, но она старалась говорить твердо.

— А ты чего? — он шагнул к ней. — Вчера. С кем шлялась?

— Ни с кем.

— Врешь.

— Не вру.

Он ударил ее. Несильно — так, чтобы показать превосходство. Она мотнула головой, но устояла. Подняла глаза. В них не было слез. Только ненависть.

— Я тебя приютил, — сказал он, и голос его стал тише, опаснее. — Забочусь. А ты?

— Я не твоя вещь Сэм.

— Моя Мирида, моя.

Он схватил ее за волосы, дернул вниз. Мирида рухнула, сдирая колени. Он навис над ней, тяжело дыша. В его глазах горело что-то — не похоть, не гнев. Другое. Жгучее, острое. Я видел такое тогда, в переулке у фабрики. Но там была похоть. Здесь — боль. Боль, которая ищет выхода и не находит.

— С кем ты была? — прошипел он, наклоняясь к самому лицу. — Я видел. У моста. Ты с ним обжималась.

— Это хозяин лавки. Я хлеб покупала.

— Хлеб? — он засмеялся. Смех был страшнее крика. — За хлебом, значит?

Он отпустил волосы, отошел на шаг. Мирида осталась на коленях, не поднимаясь. Смотрела на него снизу вверх. В ее взгляде было что-то, чего я не понял сразу. Не страх. Ожидание. Как будто она знала, что будет дальше, и готовилась к этому.

— Я не позволю, — сказал Сэм. Голос сел, стал сиплым. — Не позволю, чтобы ты позорила меня.

Он достал нож.

Лезвие блеснуло в полумраке. Короткое, широкое, с зазубринами — таким мясники кромсают туши. Мирида увидела нож и вздрогнула. Впервые за все время — по-настоящему испугалась.

— Не надо, — сказала она тихо. — Пожалуйста.

Он не слушал. Подошел, схватил ее за волосы, запрокинул голову, открывая горло. Она дернулась, но он держал крепко.

— Смотри на меня, — велел он. — Смотри.

Она смотрела. В ее глазах мелькнуло что-то — не мольба. Удивление. Как будто она до последнего не верила, что он решится.

Он резанул.

Не глубоко. Наискосок, от уха до ключицы. Кровь брызнула не фонтаном — толчками, в такт сердцу. Женщина схватилась за шею руками, захрипела, упала на бок. Ноги задергались. Пальцы скребли землю.

Сэм стоял над ней. Дышал тяжело. Нож в руке дрожал, но он не бросил. Смотрел на то, что сделал. В глазах — пустота. Не раскаяние. Не страх. Опустошение. Как у человека, который только что разрушил свою жизнь и понял это слишком поздно.

Мирида перестала двигаться.

Я стоял в тени, у стены. Он не видел меня. Не слышал. Я смотрел на тело, на кровь, которая растекалась по булыжникам, на его руки, сжимающие нож. В груди поднималось что-то тяжелое, горячее.

Я подошел сзади.

Бесшумно. Как тень. Как смерть. Варлам учил меня этому с детства. Сегодня я понял зачем.

Я схватил его за волосы.

Он дернулся, попытался развернуться, но я уже заломил ему голову, открывая шею.— Ты — хрипнул он.

Я не дал договорить.

В этот момент кинжал вошел в грудь. Прямо в сердце. Я чувствовал, как лезвие проходит между ребер, как рассекает мышцы, как находит то, что искало. Мужик выдохнул — не крик, не хрип, просто воздух из легких. Глаза расширились. Он не удивился. Просто понял. И от этого понимания глаза у него стали как у той девки на ступеньках — пустые и стеклянные. Он понял, что умирает. И я видел, как это понимание заполняет его всего, от глаз до кончиков пальцев.

Я ждал.

Кинжал еще не вышел из груди, а я уже стоял в другом месте. В его башке. Видел не труп у ног, а женское лицо — той, что ушла к другому. Чувствовал не холод металла в руке, а жжение под ребрами, которое он глушил выпивкой и кулаками. Меня не накрыло. Меня выдернуло. Из моего тела — в него. Без перехода.

И там, в этой темноте, я увидел ее.

Женщину.

Не ту, что лежала на земле. Другую. Молодую, с темными волосами, в дешевом платье, которое сидело криво. Она стояла у стены, сжимая в руках узелок. И смотрела на него — на мужика, которого я только что убил.

А потом пришло чувство.

Оно было тяжелым, горячим, оно разливалось от груди к горлу, к глазам. Я узнал его. Похоть. Но не та, что в переулке у фабрики. Другая. Она была острее, злее. В ней не было насыщения. В ней была боль. Жгучая, неутолимая боль, которая требует выхода и не находит его.

Я увидел его руки — не мои, его. Они сжимали край стола, когда он смотрел, как она смеется с другим. Я почувствовал, как его сердце колотится в такт ее шагам — она уходит, не оборачивается, а он стоит и не может двинуться. Я ощутил вкус во рту — желчный, горький. Он пил его днями, неделями, пока тот не стал единственным, что он чувствовал.

Она вошла в меня снизу. От пяток — вверх, через кости, через грудь, до макушки. Не огонь. Лед. Миллиард холодных игл, все одновременно, все вглубь.

Я не закричал. Просто стоял и ждал, пока оно закончится.

Оно не закончилось.

Не жажда власти. Не похоть. Не страх. Ревность. Она жгла его изнутри, превращала в этого зверя, который бьет женщину на глазах у всех, который режет ей горло, потому что она посмела ударить его. Потому что она посмела быть сильнее.

Потому что она, выбрала другого.

Я стоял над телом, сжимая кинжал, и чувствовал, как ревность покидает его — и входит в меня. В груди застрял кол. Чужой. И не вытащить.

Рвоты не было.

Я ждал ее. Чувствовал, как поднимается к горлу, как сжимает желудок. Но я сжал зубы, сжал рукоять кинжала, и она отступила. Медленно, нехотя, как зверь, который уходит, но вернется.

Я вытер лезвие о куртку мертвеца. Кинжал был чистым. Ни капли крови.

Вокруг никого. Тело женщины лежало в луже крови, тело мужика — рядом. Двое. Убийца и жертва. Теперь вместе. Навсегда.

Я пошел прочь. Не к борделю «Лысая берлога». Не к реке. К кладбищу. Ноги передвигались сами, я не управлял ими. В голове пульсировало — ревность, чужая, горячая, не моя. Я сжимал кулаки, сжимал зубы, но она была там. Засела. Как старая крыса в полном амбаре.

Я вошел в склеп. Прошел коридор. Дверь в обеденный зал была открыта — я услышал голоса сестер. Остановился за углом, не показываясь.

— Я была вчера у Калисии, — сказала одна. Голос молодой, звонкий. — Ты видела ее?

— Видела, — ответила другая, постарше. — Она неважно выглядит.

— Она всегда неважно выглядит, — вставила третья. Хихикнула.

— Зато жива, — сказала вторая. — А могла бы

— Зара! — голос четвертой, резкий.

Я выглянул из-за угла. Сестры сидели за длинным столом — четыре женщины в серых платьях, головы покрыты платками. Старшая, Зара, стояла у печи, сжимая в руке половник. Ее лицо было бледным, глаза сузились.

— Все, кто поел, — сказала она тихо, но так, что в зале повисла тишина. — За работу. Ночью к нам пришло пополнение.

Сестры зашевелились, загремели мисками. Зара смотрела на ту, что говорила про Калисию. Молодую, с веснушками на носу.

— И ты, Эмма, — добавила она. — После зайди ко мне.

Эмма побледнела. Кивнула. Быстро вышла из-за стола.

Я сделал шаг. Дверь скрипнула. Все головы повернулись ко мне. Сестры смотрели по-разному. Одна — с любопытством. Другая — с испугом, сразу видно. А третья замерла с тем спокойным, изучающим взглядом, каким глядят на змею или на край обрыва.

Зара отставила половник.

— Граб, — сказала она. — Ты что-то хотел? Ты голоден?

Я вошел. Сестры расступались. Я чувствовал их взгляды на спине, на шее, на шраме.

— Мне нужно — начал я. Голос сел. Я прочистил горло. — Две миски. Для еды. И воды.

— Для собаки? — спросила одна из сестер. Та, что постарше. В ее голосе не было насмешки. Просто вопрос.

— Да.

Зара смотрела на меня долго. Я смотрел в ответ.

— Хорошо, — сказала она. — Принесу.

Я повернулся к выходу. Сделал шаг. Остановился.

— Зара.

— Да?

— Калисия. Кто это?

Тишина стала напряженной. Я чувствовал, как сестры замерли за спиной. Зара не отвела взгляд. Ее лицо не изменилось — ни тени, ни морщинки.

— Этим бездельницам лишь бы пошептаться, — сказала она ровно. — Не знаю, Граб. Бабские сплетни.

Она взяла тряпку, начала вытирать стол. Медленно, тщательно, как будто от этого зависела ее жизнь.

— Миски принесу, — добавила она, не поднимая глаз. — Иди.

Я вышел.

В коридоре я остановился, прижался спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Калисия. Красивое имя.

Я открыл глаза. Пошел к своей комнате.

Варлам стоял у двери.

Он не смотрел на меня. Смотрел на дверь, на щель под ней, откуда тянуло теплом и запахом живого зверя. Я остановился. Сердце забилось быстрее. Сегодняшнее убийство. Кинжал, который был холодным утром и стал теплым в моей руке. Женщина. Мужик. Ревность.

— Я — начал я.

Он поднял руку. Я замолчал.

— Впусти, — сказал он.

Я открыл дверь. Щенок лежал на кровати, поднял голову, увидел Варлама — и зарычал. Тихо, неуверенно. Рык перешел в скулеж.

Варлам вошел. Остановился у постели. Смотрел на щенка долго, неподвижно. Щенок смотрел в ответ. Не прятался. Не дрожал. Только хвост поджал.

— Живой, — сказал Варлам. Я кивнул, потому что отрицать очевидное было глупо, а Варлам не тот человек, с которым спорят о фактах.

— Да.

— Ты принес его вчера.

Я молчал. Он знал. Он всегда все знал.

Варлам повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то. Не гнев. Не осуждение. Старый отсвет, значение которого я не понимал. Он смотрел на меня, как на книгу, которую читает не в первый раз, но каждый раз находит новое.

— Сегодня ты убил, — сказал он.

Я вздрогнул. Откуда? Он не мог знать. Я никому не говорил. Никто не видел.

— Я чувствую, — сказал Варлам, как будто прочитал мои мысли. — Ты пришел другим. Тяжелее. И пахнет от тебя не склепом.

Он замолчал. Ждал.

— Я убил, — сказал я. — Он издевался над женщиной, на глазах у всех. Потом убил ее. А потом, я убил его. Я подошел сзади. Он не видел.

Он посмотрел на щенка. Тот уже не рычал. Смотрел на Варлама настороженно, но без страха.

— Ты хочешь оставить его, — сказал Варлам.

— Да.

— Склеп — не место для живых.

— Я был здесь.

Варлам смотрел на меня долго. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? Уважение?

— Ты был здесь, — повторил он. — И ты жив. Или не жив. Кто знает.

Он протянул руку. Я напрягся. Но Варлам не коснулся меня. Он погладил щенка по голове. Тот лизнул его пальцы.

— Если сама смерть решает, что время не пришло, — сказал Варлам тихо, — как я могу противиться, мальчик мой?

Он убрал руку. Щенок проводил его взглядом.

— Ты оставил одну жизнь, — сказал Варлам, глядя мне в глаза. — И взял взамен другую. В склепе всегда знали: смерть не терпит пустоты.

Он пошел к выходу. У двери остановился.

— Корми его. Но не балуй. Живое в склепе должно помнить, где находится.

Дверь закрылась.

Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Сердце колотилось. Я ждал наказания. Ждал, что он спросит про Лютого, про волка, про перстень. Не спросил. Или не захотел. Или не знал.

Щенок заскулил. Я подошел, сел на край постели. Он положил морду мне на колени. Глаза закрылись. Дышал ровно.

Я смотрел на дверь. Я вспомнил сон. Волки. Темные морды. Желтые глаза. Перстень, который сжимает чья-то рука.

Скрип. Дверь открылась снова. На пороге появилась Зара, в руках две железные миски, одна с водой, в другой мясной бульон с размоченными старыми сухарями.

— Уже назвал? — спросила Зара, опуская миски на пол.

Я молчал. Погладил щенка. Он вздохнул во сне со стоном от боли.

— Стон, — ответил я.

Она посмотрела на меня странно. Но ничего не сказала.

В Паркине ни кого не удивишь таким именем.

Она вышла.

Кинжал за поясом был теплым. Он пульсировал в такт моему сердцу. Или не моему.