Граб

Глава 8. Крысиная охота

Меня выдернул из сна скулеж.

Не тот, жалобный, с которым Стон засыпал в первые дни, когда ребра торчали, а лапа висела плетью. Другой. Настойчивый. Требовательный. Он сидел на полу у кровати, переминался с передних лап на задние, и смотрел на меня круглыми глазами, в которых плескалась вселенская трагедия.

Я сел. В голове — муть. За окном — та же серость, что и всегда.

— Ты чего?

Стон взвизгнул, крутанулся на месте, едва не навернувшись на больную лапу, и потрусил к двери. Остановился. Обернулся. Снова скулеж.

Дошло не сразу. В склепе таких проблем не было — я ходил в отхожее место в дальнем конце коридора, сестры выносили. А он — живой. Живым надо на улицу.

— Понял, — сказал я. — Терпи. Сейчас.

Натянул штаны, рубаху. Стон уже скребся в дверь, поскуливая, и когда я открыл, рванул в коридор, но тут же затормозил, не зная куда бежать. Темнота. Факелы. Запахи, от которых у него шерсть на загривке вставала дыбом. Он прижался к моей ноге и задрал голову.

— На руки? — спросил я.

Он подпрыгнул, царапнув когтями по штанине. Я подхватил его, прижал к груди. От него пахло. Не то чтобы сильно — так, как пахнет живое, которое несколько дней лежало в тепле и зализывало раны. Псина. Пыль. Что-то тухленькое.

— Ну и вонища, — сказал я, уткнувшись носом в его загривок. — Как от всего Паркина сразу. Только самую малость получше.

Стон лизнул меня в подбородок. То ли согласился, то ли обиделся — не разобрать.

Я пошел по коридору. Шаги гулкими хлопками разлетались под сводами. Стон вертел головой, принюхивался, и уши у него ходили ходуном — одно торчком, второе все еще висело тряпочкой, не отошло до конца. Смешной. Живой и теплый.

У комнаты Варлама я остановился. Дверь — закрыта. Не приоткрыта, как обычно по утрам, когда он сидел над книгами и ждал, что я зайду. Глухо. Я толкнул плечом — заперто. Из-под двери не тянуло ни светом, ни тем особенным запахом старых страниц и мяты, который всегда висел в его кабинете. Пусто.

Я постоял секунду. Потом пошел дальше.

В столовой было тихо. Только Зара гремела кастрюлями у печи — переставляла, двигала, что-то скребла. Сестер не видно. Столы пустые, лавки задвинуты.

— Зара.

Она не обернулась. Руки продолжали двигаться — взяла горшок, переставила, взяла другой.

— А Варлам где?

— Ушел, — сказала она, не поворачиваясь. — Ночью еще. Не возвращался.

— Куда?

— Не говорит он мне, Граб. И никогда не говорил.

Она поставила горшок на полку, вытерла руки о передник и только потом повернулась. Взгляд упал на Стона. Тот прижал уши, но не зарычал — смотрел настороженно, нюхал воздух.

— Таз нужен, — сказал я. — Горячая вода. И мыло.

Зара подняла бровь.

— Ему, — я кивнул на пса. — Воняет.

Она смотрела на Стона еще секунду. Потом хмыкнула, отвернулась к полке, пошарила рукой и протянула мне серый брусок с темными прожилками.

— Держи. Пригодится. Только таз потом верни.

И улыбнулась. Краем рта. Почти по-человечески.

Мы вышли на кладбище через боковой вход. Стон, оказавшись на земле, тут же задрал лапу у ближайшего надгробия и сделал свои дела с таким сосредоточенным видом, будто решал судьбу империи. Я ждал. Ветер шевелил траву между могилами, сырую, жухлую, пахнущую прелью и камнем. Паркин внизу гудел — далеко, глухо, как больной зуб.

Потом была вода. Таз я поставил прямо на землю у входа в склеп. Стон, поняв, что сейчас будет, попытался сбежать, но я ухватил его за шкирку, мокрого, скользкого, и держал, пока он не смирился. Мыло пенилось плохо, вода быстро стала серой, а Стон — мокрым, взъерошенным и до смешного худым. Ребра все еще выпирали, но уже не так страшно. Лапа, та, что была сломана, теперь касалась земли, хотя он все еще прихрамывал.

Когда я отпустил его, он отбежал на три шага, встряхнулся всем телом — брызги полетели во все стороны, мне в лицо, на могильную плиту, на траву — и замер. Посмотрел на меня. Высунул язык. И завилял хвостом так, что чуть не опрокинулся на бок.

— Ну, раз ты такой бодрый, — сказал я, вытирая лицо рукавом, — пошли, прогуляемся.

Он рванул вперед, прихрамывая, но быстро, тыкаясь носом во все подряд — в корни, в одуванчики, в ржавую оградку. Я пошел за ним.

Я хотел к реке. К тому месту, где сидел раньше, смотрел на воду и думал, что она — единственное чистое, что осталось в этом городе. Но Стон решил иначе.

У поворота к старой плавильне он замер. Уши — торчком оба, даже то, висячее, подтянулось. Нос заходил ходуном. Шерсть на загривке встала.

И он рванул.

Я не сразу понял, за кем. А когда понял — он уже гнал жирную серую крысу вдоль каменного забора, прихрамывая, подпрыгивая, заходясь лаем, который срывался на щенячий визг. Крыса была размером с половину его самого, матерая, с проплешинами на боку. Она метнулась в дыру под забором, Стон сунулся мордой, ударился лбом о камень, отскочил, чихнул и снова залаял.

— Глупый, — сказал я. — Она тебя сама сожрет.

Стон посмотрел на меня. Язык вывалился, дыхание частое, глаза горят. Ему было плевать на мои доводы. Он был счастлив.

Он гонял крыс еще минут двадцать. Или мне так показалось. В Паркине время течет по-разному: когда чем-то занят — время ползет. Смотришь на воду — застывает на месте. А увидишь, как кто-то живой по-настоящему радуется обычной мелочи — и вовсе летит кубарем. Я сидел на камне у забора и смотрел, как он скачет, спотыкается, рычит, лает, снова спотыкается. Хромота почти прошла, но он все равно заваливался на поворотах, и это было смешно.

Наконец он подошел ко мне, тяжело дыша, и плюхнулся у ног. Язык лежал на земле. Бока ходили ходуном.

— Набегался?

Он даже не моргнул. Просто дышал и смотрел на меня мутными от усталости глазами.

— Ладно. Пошли обратно. Может, Варлам уже вернулся.

В склепе было так же тихо. Я заглянул к Заре — она все так же гремела посудой, но теперь в столовой сидели две сестры, жевали что-то, молча, не поднимая глаз. Варлама не было.

Я взял две миски — себе похлебки, Стону бульона с размоченным хлебом — и пошел в комнату.

Ели молча. Он — жадно, чавкая, разбрызгивая бульон по полу. Я — медленно, глядя в стену.

Варлам обещал поговорить сегодня. «Завтра поговорим», — сказал он вчера, когда я вернулся с холодным кинжалом и чужой смертью за пазухой. Теперь его нет. И комната закрыта. Может что-то пошло не так, и он разгребает последствия «несчастного случая»?

Я поставил пустую миску на стол. Стон уже вылизал свою и теперь лежал на подстилке, вытянув лапы, и смотрел на меня одним глазом.

— Что думаешь? — спросил я его. — Обиделся кинжал? Или сломался?

Стон моргнул.

— Или я просто им не воспользовался?

Он вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаз.

— Умный ты, — сказал я. — Молчишь, и правильно.

Я встал, подошел к тумбочке. Мешочек с монетами лежал там же, где я его оставил — похудевший, но еще с весом. Я сунул его в карман. Кинжал взял в руку. Металл был холодным. Как камень на кладбище в ноябре. Я провел пальцем по лезвию — ничего. Ни пульсации, ни того живого тепла, которое я чувствовал раньше, когда он лежал за поясом.

— Все-таки обиделся, — сказал я вслух.

Сунул его за пояс. Рукоять уперлась в живот, привычно, но теперь это было просто железо. Мертвое.

Я уже взялся за дверную ручку, когда в коридоре послышались шаги. Медленные. Тяжелые. Шаркающие. Кому-то трудно нести собственное тело. Я приоткрыл дверь на палец и выглянул в щель.

По коридору шла женщина. Я не сразу узнал ее. Серое платье сестры милосердия было ей мало — натянулось на огромном, выпирающем животе, который она несла перед собой, как тяжелую ношу. Одной рукой она придерживала поясницу, другой — стену. Лицо бледное, отекшее, с темными кругами под глазами. Волосы выбились из-под платка, слиплись от пота. Каждый шаг давался ей с трудом.

Марти.

Я вспомнил ее смутно. Она была одной из тех, кого я видел редко — может, раз в несколько месяцев. Но когда это было в последний раз, я не мог вспомнить. Лет двадцать пять, тихая, с вечно опущенными глазами. Когда-то давно она мелькала в столовой, помогала Заре с посудой. А потом исчезла. Я не замечал ее отсутствия — в склепе много сестер, они приходят и уходят, и никто не ведет им счет.

Теперь я понимал, куда она исчезла.

Она остановилась посреди коридора. Прислонилась плечом к стене, закрыла глаза. Дышала часто, поверхностно. По лбу стекала капля пота, прокладывая дорожку через висок к шее. Живот под платьем шевельнулся — я увидел, как ткань пошла волной. Марти застонала сквозь зубы. Не громко. Привычно. Стон от боли, к которой уже почти привыкла.

Из глубины коридора появилась Зара. Она шла быстро, бесшумно, как всегда, но в ее движениях было что-то новое. Не тревога. Скорее — холодная собранность человека, который увидел нарушение порядка.

— Марти, — сказала она, и голос ее был ровным, как каменная плита. — Ты забыла правила.

Марти открыла глаза. Посмотрела на Зару. В ее взгляде было что-то, чего я раньше не видел у сестер. Не покорность. Не страх перед наказанием. Просто страх. Чистый, животный, без примеси чего-либо еще.

— Я не могу больше лежать, Зара, — голос у нее был сиплый, срывающийся. — Там темно. Там холодно. Я лежу и слышу только только как оно шевелится. Я хотела немного пройтись. Подышать. Хотя бы до столовой. Я не могу там больше.

Зара подошла ближе. Встала напротив, загораживая проход. Лицо ее было спокойным, но в глазах горел огонь, который появляется у людей, охраняющих незыблемый порядок.

— Правила не для того, чтобы их обсуждать, — сказала она ровно. — Ты знала, что так будет. Ты знала, что последние недели проводишь в келье. В молитве. В подготовке. Так было всегда. Так будет всегда.

Марти опустила голову. Плечи ее затряслись — беззвучно, мелко.

— Мне страшно, Зара, — прошептала она. — Просто страшно. Я не знаю, что будет потом. Я не знаю, зачем все это. Я просто боюсь.

Зара молчала. Смотрела на нее сверху вниз. Потом медленно, очень медленно, положила руку на плечо Марти. Жест мог бы показаться утешительным, если бы не лицо Зары — на нем не было тепла, сострадания. Спокойствие камня, вот что было.

— Страх — это часть служения, — сказала она. — Лик смерти испытывает тех, кто ему предан. Ты должна принять страх. Пройти через него. И тогда ты станешь чистой.

Марти подняла глаза. В них стояли слезы, но они не текли — дрожали на ресницах, собирались в уголках, не решаясь упасть.

— Я не хочу быть чистой, — сказала она едва слышно. — Я хочу, чтобы это закончилось.

Зара убрала руку. Лицо ее не изменилось.

— Иди на свое место, — сказала она. — Молись. Усердно. Когда придет время, все закончится. А пока — иди.

Марти стояла еще секунду. Смотрела на Зару, в ее взгляде не было ничего. Просто пустота. Она понимала, что выхода нет, и смирилась с этим пониманием.

Потом она развернулась и пошла обратно — туда, откуда пришла. В глубину коридора, где не горели факелы. Шаги ее стали еще тяжелее. Она больше не держалась за стену. Просто шла, неся перед собой свой огромный живот, и тень поглотила ее раньше, чем она дошла до поворота.

Зара стояла и смотрела ей вслед. Спина прямая, руки сложены на груди. Ни жалости. Ни сомнения. Только порядок.

Потом она повернула голову и посмотрела прямо на мою дверь. На щель, в которую я смотрел. Наши взгляды встретились. Она не удивилась. Просто смотрела — долго, спокойно, оценивающе. Наверно решала, заслуживает ли увиденное какого-то ответа.

Я не отвел глаз.

Она кивнула — еле заметно, одним движением подбородка — и ушла в сторону столовой. Шаги ее стихли.

Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и спустился на корточки. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовал, как кинжал за поясом — все такой же холодный, мертвый — впивается рукоятью в живот.

Сестры нужны не только готовить. Не только стирать кровь с алтарных плит. Рожать. Рожать детей для культа. Для лика смерти. И Марти — не первая и не последняя. Просто еще одна, запертая в темной келье, где слышно только, как шевелится внутри нее новая жизнь.

Я посмотрел на Стона. Он сидел на подстилке, уши прижаты, хвост поджат. Смотрел на меня круглыми глазами. Он тоже почувствовал. Не понял — но почувствовал.

— Я скоро, — сказал я ему. — Жди.

Я вышел в коридор. Осмотрелся. Прошел мимо келий сестер. У комнаты Эммы остановился. Прислушался — ничего. Толкнул дверь, она подалась, я заглянул в щель.

Все так же. Кровать застелена. Стол пуст. На подушке — ни вмятины. Как будто здесь никогда никто не жил.

Я прикрыл дверь и пошел к столовой.

Зара все еще была там. Одна. Сестры ушли.

— Я отлучусь, — сказал я с порога. — Если Варлам вернется, скажи, что я его спрашивал.

Она посмотрела на меня. Долго. Спокойно. И кивнула.

Я уже повернулся уходить, но ее голос остановил:

— Он и так узнает, Граб. Ты же знаешь.

— Знаю, — сказал я, не оборачиваясь. — Он всегда все знает.

До «Лысой берлоги» я шел тем же путем, что и в прошлый раз. Улицы, переулки, мост через канал с зеленой водой, в которой плавало что-то белое, разбухшее, не разобрать что. Рыбный ряд уже закрылся, но вонь осталась — въелась в камни, в дерево, в воздух. Я вдыхал ее и не морщился. Привык.

У входа в бордель я остановился. Прислонился плечом к стене соседнего дома — грязной, облупленной, с потеками не то дождя, не то еще чего — и стал смотреть.

Вывеска поскрипывала на ветру. «Лысая берлога» — кривые буквы, намалеванные белилами по темному дереву. Дверь то открывалась, то закрывалась. Выходили мужчины — кто пошатываясь, кто твердой походкой, поправляя штаны. Заходили новые. Один, высокий, в дорогом плаще, но с лицом, которое я не разглядел — он вошел быстро, не оборачиваясь.

Я стоял и смотрел. Сам не знал, чего жду. Может, Лина выйдет? Может, хозяйка? Может, кто-то из «волков» появится, и я узнаю их по походке, по взгляду, по тому, как они держат плечи?

Никто не появился.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Я продрог. Ветер с реки тянул сыростью, и холод пробирался под рубаху, лип к коже. Я отлепился от стены и толкнул дверь.

Внутри все было как в прошлый раз. Те же запахи — сладковатые духи, прогорклое масло, эль, пот. Те же лавки у стен. Те же мужчины с пустыми глазами. Та же хозяйка — в другом платье, но с тем же лицом, с той же улыбкой, которая оценивала кошелек раньше, чем лицо.

— Добро пожаловать, — пропела она, разглядывая меня. — Чего желает молодой господин? Или, может, кого?

Я улыбнулся. Самую обычную улыбку, какую смог из себя выдавить.

— Лина, — сказал я.

Хозяйка улыбнулась шире. Зубы у нее были желтоватые, но ровные.

— О, у парня отличный вкус. Очень, очень отличный. Но — она развела руками, — Лина сегодня не принимает.

Внутри у меня что-то оборвалось. Не боль. Холод. Такой же холод, как от кинжала за поясом. Только этот шел изнутри.

Я не показал виду. Улыбался.

— Почему? Заболела?

— Нет-нет, что ты. — Хозяйка махнула рукой. — У нее сегодня свидание.

Она сказала это с такой интонацией, что сидящие у стены девицы прыснули, прикрывая рты ладонями. Одна, рыжая, с обвисшей грудью, едва не поперхнулась элем.

— Свидание? — переспросил я.

— Ну, если это можно так назвать. — Хозяйка подмигнула. — Она сегодня на выезде. Особый клиент. Так что, увы, она упустила шанс осчастливить столь крепкого молодого человека.

Она оглядела меня с ног до головы, задержалась взглядом на плечах, на руках.

— Но я настаиваю, нет, я требую — взгляни на Миранду. Миранда!

Она щелкнула пальцами. Из-за занавески у лестницы выскользнула девушка.

Светлые волосы. Большие глаза — серые, с зеленоватым отливом. Тонкая, в легком платье, которое ничего не скрывало, но и не показывало лишнего. Лет шестнадцать, может, семнадцать. Она смотрела на меня прямо, без кокетства, но и без страха. Просто смотрела.

В штанах у меня что-то шевельнулось. Предательски. Горячо. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и уши начинают гореть.

— Очень хороша, — выдавил я, стараясь держать голос ровным. — Но я, пожалуй, зайду завтра. К Лине.

Хозяйка пожала плечами.

— Как знаешь. Завтра так завтра. Лина будет ждать.

Я улыбнулся еще раз — кажется, вышло криво — и вышел.

Воздух на улице ударил в лицо. Гнилой. Сырой. С запахом рыбы, дыма и нечистот. Я вдохнул его полной грудью и только тогда понял, что в «Берлоге» почти не дышал.

Краска с лица сползала медленно. В штанах отпускало. Я стоял у стены, смотрел на вывеску и чувствовал себя полным дураком.

— Чертова задница, — сказал я вслух. И пошел к кладбищу.

Шел знакомым маршрутом. Переулок, поворот, еще переулок. У того места, где я прирезал Сэма, остановился. В темноте шуршали крысы. Одна, самая крупная, сидела прямо на булыжнике, где тогда растеклась лужа крови, и смотрела на меня черными бусинками глаз. Не боялась. В Паркине крысы никого не боятся. Даже смерть.

Я пошел дальше.

В голове крутилось: Лина на выезде. Особый клиент. «Если это можно так назвать». Волки. Точно волки. Я не знал, что они с ней делают, но от мысли, что я могу опоздать, снова подкатывал холод.

Еще крутилось: Миранда. Ее глаза. И то, как мое тело отреагировало на нее, хотя я шел к другой. Я вырос в склепе. Я видел сестер каждый день — серых, молчаливых, с потухшими глазами. Я знал женское тело по анатомическим атласам Варлама — как набор костей, мышц и сухожилий. А тут — живое. Завораживающее. Смотрит на тебя и ждет.

Я не знал, что с этим делать.

Кладбище встретило меня тишиной. Плиты, кресты, трава. Ветер стих. Туман поднимался от земли, заволакивал надгробья, делал их похожими на спины спящих зверей.

В склепе было пусто. Варлам не вернулся.

Я зашел в свою комнату. Стон спал на подстилке, свернувшись в клубок, и даже ухом не повел, когда я вошел. Я сел на кровать, стянул сапоги. Кинжал вытащил из-за пояса, положил на тумбочку. Он лежал и молчал. Просто кусок металла.

Я лег, уставился в потолок.

Завтра. Завтра я снова пойду к Лине. Завтра я узнаю про волков. Завтра, может быть, вернется Варлам и объяснит, что я сделал не так с тем послом, почему кинжал мертвый, и почему у меня внутри поселился холод.

А сегодня — пусто.

Стон завозился, встал, подошел к кровати, запрыгнул. Покрутился, укладываясь, пристроил морду на мою щиколотку. Я опустил руку, почесал его за ухом. Он лизнул мои пальцы. Раз. Второй. И засопел.

От него пахло мылом. Улицей. Жизнью. Не так, как от кинжала. Совсем не так.

Я закрыл глаза.

Завтра — да или нет. А сегодня — Стон. И этого хватало.