Кровавый расчет

Часть I. Следы в церковной пыли. Глава 1. Деревня

Ноябрь в этих краях никогда не приходил исподволь. Он обрушивался на тайгу разом — серым, мокрым и невыносимо тяжёлым обухом, выстуживая воздух до ледяной ломоты в суставах и превращая единственную грунтовку в непроходимое месиво из чёрной глины, полусгнившей хвои и колотого льда.

Служебный «УАЗ» кидало из стороны в сторону уже третью версту. Двигатель надрывно ревел, захлёбываясь на крутых подъёмах, колеса со свистом прокручивались в глубоких колеях, разбрызгивая грязную жижу на мутные стёкла. Дворники с жалобным скрипом размазывали по лобовому стеклу ледяную морось, не справляясь с потоками воды.

За рулём сидел местный участковый — молодой, не старше двадцати пяти лет, сержант по фамилии Гусев. У него была худая, обветренная шея, торчащая из слишком просторного ворота форменной куртки, и нервно вздрагивающие длинные пальцы, которые мёртвой хваткой вцепились в потёртый обод руля. Костяшки его побелели. За два часа изматывающего пути он не произнёс почти ни слова, только тяжело, с присвистом вздыхал, когда машину особенно сильно кренило, и натужно кашлял в кулак, то и дело бросая вороватые, изучающие взгляды на своего пассажира.

На соседнем сиденье, поджав длинные ноги и уткнувшись острым подбородком в поднятый воротник старого, выцветшего драпового пальто, ехал старший следователь областного управления Роман Хмуров.

Ему было тридцать восемь, но в салонном зеркале заднего вида, заляпанном брызгами грязи, отражался человек без определённого возраста. Лицо с резкими, словно вырубленными из серого пористого камня чертами казалось болезненно осунувшимся. Глубокие тени залегли под глазами от хронической бессонницы, между густыми бровями прорезалась жёсткая вертикальная складка, а на висках, контрастируя с тёмными короткими волосами, лежал плотный иней ранней седины.

Роман не смотрел на дорогу. Он неотрывно, гипнотически глядел в боковое окно.

За стеклом тянулся нескончаемый, угрюмый ельник. Деревья стояли так плотно, будто протискивались друг сквозь друга, сплетаясь обнажёнными, промокшими ветвями в глухую, непроницаемую стену. В этом лесу не было ни птичьего свиста, ни шороха мелкого зверя, ни даже привычного, успокаивающего запаха прелой листвы. Только глухой, ровный гул верхового ветра, треск тяжёлых шин, ломающих ледяную корку луж, да гнетущее ощущение, что за машиной кто-то непрерывно наблюдает из чащи. Здесь всё казалось чужим, выцветшим и враждебным, словно из мира навсегда убрали солнечный свет, оставив лишь стылые оттенки серого, чёрного и ржаво-коричневого.

В тесной кабине густо пахло сырой овечьей шерстью от накинутых на сиденья чехлов, едким бензином, перегретым машинным маслом и кислым потом нервничающего участкового.

Машина в очередной раз ухнула в яму. Раздался металлический скрежет подвески. Гусев тихо, сквозь зубы выругался, выравнивая руль.

— Скоро выедем, товарищ капитан… — просипел наконец участковый, не поворачивая головы, словно извиняясь за дорогу, за погоду и за само существование этого места. Голос у него был сорван, с неприятной петушиной хрипотцой, выдающей крайнюю степень внутреннего напряжения. — За этим поворотом долгим Низовка и будет. Там низина, ложбина глухая, ветер поменьше гуляет. Вы уж не обессудьте, дорога сюда с осени всегда такая, лесовозы в своё время всю колею разбили, а чинить район не хочет… Деревня-то, почитай, мёртвая.

Роман промолчал. Он лишь медленно вытащил из кармана пальто мятую пачку дешёвых сигарет, покрутил её в длинных, бледных пальцах. Картон пачки был влажным. Доставать сигарету он не стал — курить в закрытой, пропахшей бензином кабине не хотелось, а просить остановить машину посреди этого мертвого леса не было никакого желания. Он сунул пачку обратно, чувствуя, как холод медленно, но верно забирается под одежду.

— Что значит «почитай мёртвая»? — сухо спросил Хмуров. Это были его первые слова за последние сорок минут пути. Голос прозвучал низко, ровно, без малейших интонаций, как зачитываемый протокол.

Гусев вздрогнул, обрадовавшись, что молчание наконец нарушено, но тут же стушевался под тяжестью этого бесстрастного тона.

— Да то и значит, Роман Сергеевич. Вымирает Низовка. В восьмидесятых тут леспромхоз крепкий был, лесопилка работала в три смены. Людей полно было, школа своя, клуб. А как в девяносто восьмом предприятие обанкротилось, так молодёжь вся в город и подалась. Кто покрепче — уехали. Остались одни старики да те, кому податься некуда. Пьют горькую, лесом живут, браконьерят потихоньку. Домов жилых, дай бог, десятка полтора наберётся на всю округу. Остальное — гниль да заколоченные окна. Место тут такое… дурное. Отшиб.

— А связь?

— Какая там связь, — криво усмехнулся Гусев, нервно дёргая плечом. — Вышка сотовая за сорок километров, за перевалом. Сюда сигнал не добивает, разве что на самую высокую сосну залезть. В сельсовете рация старая стоит, от лесников осталась, по ней со старостой и связываемся. Да и то, берет через раз, если погода ясная. А в такую морось, как сегодня — только шипение одно. Считай, отрезаны мы сейчас от большой земли.

Роман прикрыл глаза, слушая монотонный стук дворников. Отрезанность от мира его не пугала. За годы службы в управлении он привык к подобным медвежьим углам, где законы Российской Федерации заканчивались там же, где асфальтированная дорога, уступая место законам тайги, круговой поруке и первобытному молчанию. Люди в таких местах не доверяли полиции. Они решали проблемы сами. Если в такой деревне убивали человека, то обычно виновного находили до приезда опергруппы, и приезжим следователям оставалось только зафиксировать факт поножовщины по пьяной лавочке или результат давней земельной ссоры.

Но то, что было написано в скупой, трескучей телефонограмме, принятой дежурным прошлой ночью, на бытовую поножовщину не походило.

«Обнаружен труп местного жителя. Множественные повреждения грудной клетки неясного генеза. Признаков применения огнестрельного или холодного оружия не выявлено. Местные жители агрессивны, препятствуют транспортировке тела».

Именно последняя фраза заставила начальство отправить в эту глушь не простого опера, а старшего следователя Хмурова. Если деревня бунтует вокруг покойника — значит, есть тайна. А там, где есть тайна, Роман привык рыть до победного конца.

Машина выскочила из древесного коридора внезапно, словно лес, наигравшись, с презрением выплюнул её из своей тёмной утробы. Стена ельника резко расступилась, открыв взгляду широкую, унылую ложбину, над которой нависало низкое, набухшее влагой свинцовое небо. На дне этой ложбины, прижавшись к изгибу узкой, закованной в первый лёд речушки, лежала деревня Низовка.

Роман подался вперёд, вглядываясь сквозь мутное стекло.

Если это место и можно было назвать населённым пунктом, то лишь по инерции. Гусев не преувеличивал. Низовка выглядела как декорация к фильму о конце света. Половина изб смотрела на мир заколоченными, потемневшими от времени крест-накрест досками, напоминая слепые, мёртвые бельма. Дома просели, ушли нижними венцами глубоко во влажную, податливую землю, подмяв под себя покосившиеся, густо поросшие сизым мхом заборы. Дворы заросли высокой, уже почерневшей от заморозков крапивой. Нигде не было видно ни дыма из труб, ни бродячих собак, ни бегающих по улице детей. Лишь кое-где на брошенных огородах торчали гниющие стебли подсолнухов, похожие издали на согнутые в скорбном поклоне человеческие фигуры.

Густой, холодный туман плотными клочьями стелился по земле, скрывая фундаменты домов, отчего казалось, что гнилые избы плывут по мутной, серой реке.

Но не мёртвые дома привлекли внимание Романа.

В самом центре деревни, на высоком, неестественно ровном холме, доминируя над всей округой, возвышалась церковь.

Хмуров бросил на неё лишь один короткий взгляд — и внутри у него что-то привычно, до тошноты больно сжалось. Дыхание на секунду перехватило. Старый, монструозный каменный храм из тёмно-красного кирпича с обвалившимся главным куполом и покачнувшимся, обезглавленным крестом смотрелся среди этого деревенского тлена гигантским, умирающим ящером, бросившим якорь в океане распада.

Окна второго яруса зияли чёрными, пустыми провалами. Главные врата были наглухо заколочены массивными почерневшими щитами. Внизу, у самого подножия холма, поросшего цепким кустарником, историческая кладка казалась почти чёрной, насквозь пропитанной многовековой сыростью и плесенью. Храм давил своим присутствием. Он словно высасывал остатки жизни из и без того умирающей деревни.

«Она похожа…»— мелькнула в голове непрошеная, ядовитая мысль.

Эта мысль была привычной, как старая, ноющая боль в плохо сросшемся переломе. Всякий раз, когда Хмуров въезжал по долгу службы в подобную глушь и видел перед собой старые, заброшенные православные часовни, перед глазами вставал один и тот же безжалостный образ, который он тщетно пытался утопить в работе.

Конец августа. Ему четырнадцать. Густой, парной туман стелется над тёплой рекой у бабушкиной деревни. Испуганное, перемазанное черникой личико его девятилетней сестры Веры. Её тонкие плечи, вздрагивающие от беззвучного плача. И старая каменная часовня на краю леса, чьи кирпичи в сумерках казались пропитанными кровью.

«Рома, не уходи, там кто-то стучит снизу. Меня кто-то зовёт…»— звенящий, срывающийся голосок сестры вновь прозвучал в его голове так чётко, словно она сидела сейчас на заднем сиденье УАЗа.

Тогда он отмахнулся. Разозлился на её девчоночьи фантазии. Развернулся и ушёл домой один. А утром выяснилось, что Вера не вернулась. Её искали неделю. Прочёсывали лес, багрили реку, спускались с фонарями в подвалы часовни. Ничего. Ни ленточки, ни сандалика. Она просто растворилась в тумане, оставив Роману пожизненный приговор — чувство всепоглощающей, разъедающей душу вины, которую невозможно искупить.

Прошло двадцать четыре года. Он вырос, стал старшим следователем, профессионалом, который привык верить только в факты, отпечатки пальцев и траектории полета пуль. Он отправил за решётку десятки убийц. Но сейчас, глядя на тёмную громаду Покровской церкви в Низовке, он вновь почувствовал тот самый запах — причудливую смесь мокрого камня, прелой листвы и застоявшейся вековой пыли.

Роман с силой потёр переносицу длинными пальцами, отгоняя наваждение, глубоко вдохнул спертый воздух кабины и заставил себя стать тем, кем он был — машиной для расследования.

— Что за церковь? — голос его прозвучал неожиданно хрипло. Он прочистил горло. — Давно заброшена?

Гусев, заметив странную перемену в лице следователя, заговорил торопливо, явно желая заполнить гнетущую тишину:

— Покровская. Постройки ещё века девятнадцатого, а местные старики брешут, что и раньше на этом месте деревянная стояла, сгорела дотла. Дурное место, Роман Сергеевич. При советах там склад был райпотребсоюза, потом зернохранилище оборудовали. А в семьдесят восьмом там пожар странный случился. Зерно сгорело, сторож пропал. С тех пор так и стоит брошенная. Крыша провалилась. Никто туда не ходит.

— Опасность обрушения? — деловито уточнил Хмуров, окончательно беря себя в руки.

— Да если бы только это… — участковый нервно сглотнул, сбавляя скорость перед въездом на единственную улицу деревни. Колеса тяжело зашлепали по глубоким, заполненным ледяной водой лужам. — Говорят, там под фундаментом катакомбы старые. И кладбище внизу, подвальное. Низовку у нас в районе вообще стороной обходить стараются. Местные тут замкнутые, варятся в собственном соку. Чужих на дух не переносят. А уж после того, что с Егором произошло… они вообще как волки ощетинились. Всю ночь мне по рации мозги делали, чтоб я вас не привозил, чтоб дали им самим его схоронить.

— Не дали, значит, — констатировал Роман.

— Я им по уставу объяснил: криминальный труп, без судмедэкспертизы нельзя! — Гусев попытался придать голосу твёрдость, но вышло жалко. — Тело пока в сарае при сельсовете положили, на леднике. На морозе-то с ним ничего не сделается. Насчёт ночлега я со старостой с утра договорился. Бывший фельдшерский пункт вам отвели. Там печка исправная, дрова наколоты. Удобства, правда, во дворе…

— Переживу, — отрезал Хмуров. Взгляд его снова стал холодным, цепким, сканирующим пространство.

Они медленно ехали по главной улице. Деревня казалась вымершей, но Роман спиной, затылком чувствовал на себе тяжелые взгляды, бьющие из щелей задернутых занавесок, из-за щелей в глухих заборах. Низовка наблюдала за ними. Враждебно. Настороженно.

«УАЗ» с натужным воем преодолел последний небольшой подъём и затормозил у длинного, приземистого одноэтажного сруба, который выглядел чуть лучше остальных зданий. Над облупившейся синей дверью криво висела выцветшая табличка «Сельская администрация».

Рядом со зданием, под мелким, непрекращающимся дождём, уже стояла толпа.

Их было человек пятнадцать. В основном мужчины, но позади виднелось и несколько женских лиц в тёмных платках. Они не переговаривались между собой, не курили, не переминались с ноги на ногу. Они просто стояли, вжав головы в плечи, одетые в тяжёлые стёганые ватники, грязно-серые овчинные тулупы, полинявшие штормовки и безразмерные резиновые сапоги, измазанные в глине.

Когда милицейская машина заглушила двигатель, все они, как по невидимой команде, повернули головы и уставились на лобовое стекло.

В этих взглядах не было ни естественного человеческого любопытства, ни мольбы о помощи, ни ожидания правосудия. Роман безошибочно считал эту атмосферу, сгустившуюся во дворе. Это была глухая, первобытная, злая настороженность общины, чью территорию посмел нарушить чужак. Они смотрели на Хмурова не как на представителя закона, а как на ненужную помеху. Как на источник новых бед.

Роман не стал ждать, пока Гусев выйдет и откроет ему дверь. Он резко толкнул тугую дверцу и тяжело вылез из кабины, сразу же утонув ботинками по щиколотку в ледяной грязи.

Холодный, влажный воздух немедленно забрался под расстегнутое пальто, обжёг лёгкие сыростью и запахом дыма. Следователь привычным, почти автоматическим жестом поднял воротник, достал из внутреннего кармана потертую кожаную папку с бланками процессуальных документов и с силой захлопнул дверь машины. Металлический лязг гулко разнесся над площадью, но никто в толпе даже не вздрогнул.

Гусев выскочил следом, суетливо поправляя фуражку и явно стараясь держаться поближе к широкой спине Хмурова.

Следователь сделал несколько медленных шагов навстречу толпе и остановился, засунув свободную руку в карман пальто. Он окинул местных тяжелым, немигающим взглядом. Игра в гляделки началась. В таких ситуациях главное — не отводить глаза первым. Тот, кто моргнёт, тот, кто начнёт извиняться за свой приезд или суетиться — проиграл.

Тишина затягивалась. Было слышно только, как тихо шумит ветер в вершинах дальних сосен и как капли дождя стучат по брезентовому тенту УАЗа.

Наконец, от толпы отделился высокий, сутулый, но необычайно широкоплечий мужчина лет пятидесяти. У него были густые, прокуренные до желтизны усы, тяжелая, рубленая челюсть и глубоко посаженные, колючие глаза под кустистыми бровями. На нём была надета безрукавка из волчьей шкуры поверх засаленного шерстяного свитера крупной вязки.

Это был местный староста — Степан Трофимов. Негласный хозяин Низовки.

Трофимов шагнул вперёд, тяжело ступая сапогами, остановился в двух метрах от Романа и, не здороваясь, не называя себя, прогудел:

— Долго ехали, начальники.

Голос у него был плотный, глухой, словно набитый паклей. Он смотрел на Хмурова исподлобья, чуть наклонив голову, как бык перед броском.

— Дорога дрянь, — так же ровно, без эмоций ответил Роман, не меняя позы. — Старший следователь Хмуров, областное управление. Вы Степан Григорьевич Трофимов?

— Я, — староста медленно, с демонстративным пренебрежением сплюнул под ноги, в сухую грязь, и только потом вытер усы тыльной стороной огромной, узловатой ладони. — Зачем пожаловали, следователь Хмуров? Сказано же было Гусеву по рации: сами разберёмся. Нечего тут городским делать. Не ваша это забота. У нас тут свои законы.

В толпе позади него послышался неясный, одобрительный гул. Мужики придвинулись чуть ближе. Воздух между ними и следователем стал плотным, электрическим. Гусев за спиной Романа нервно кашлянул.

— Закон на территории области один, Степан Григорьевич, — голос Романа лязгнул металлом. Он не повысил тон ни на полтона, но слова упали тяжело, как свинцовые гири. — И Уголовный кодекс тоже один. В вашей деревне найден труп с признаками насильственной смерти. Моя забота — зафиксировать место преступления, осмотреть тело и найти того, кто это сделал. А ваша забота — не препятствовать следствию.

Трофимов скрипнул зубами. Его маленькие глазки сузились.

— Да не человек его убил, пойми ты, городская твоя голова! — вдруг с надрывом, почти со злобой выкрикнул кто-то из толпы. Это был невысокий, сгорбленный мужичонка в рваной телогрейке. — Лес его забрал! Или те, кто под холмом сидит! Нечего вам тут вынюхивать! Вы уедете, а нам тут жить!

Роман перевёл ледяной взгляд на кричавшего, и тот мгновенно осекся, спрятавшись за спины товарищей.

Следователь снова посмотрел на старосту. Взгляд Хмурова был абсолютно спокоен. Он не верил в нечисть. Он верил в человеческую жестокость, жадность и страх. И сейчас перед ним стояли до смерти напуганные люди, которые пытались прикрыть свой страх агрессией.

— Значит так, — произнёс Роман, чеканя каждое слово. — Мне плевать на ваши местные байки. Лес людям грудные клетки не ломает. И мертвецы из-под земли не выходят. Если кто-то из вас думает, что может скрыть убийство под видом мистики, он сильно ошибается. Если вы попытаетесь саботировать следствие, я вызову сюда группу захвата из района. Я перекрою Низовку так, что отсюда ни одна душа не выйдет, пока мы не прочешем каждый дом и каждый подвал. Вы меня хорошо поняли?

Староста тяжело засопел. Под грубой, обветренной кожей на его скулах заходили желваки. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, ведя безмолвную борьбу. Трофимов пытался задавить авторитетом, массой, фактом того, что они на его территории. Хмуров же просто стоял, олицетворяя собой неумолимую, бездушную систему, которую невозможно было запугать вилами или местными легендами.

Наконец, Трофимов отвел взгляд первым. Он снова сплюнул, на этот раз в сторону, глухо рыкнул что-то себе под нос и, круто развернувшись, обратился к мужикам:

— Расходитесь по избам. Нечего тут глазеть. Баб заберите.

Толпа, неохотно переговариваясь, начала медленно распадаться. Люди расходились, как тени, растворяясь в сером тумане, но Роман знал, что наблюдать за ним из-за заборов они не перестанут.

Староста повернулся к Хмурову. Лицо его было серым, непроницаемым.

— Ваша взяла, начальник. Осматривайте, раз так неймётся. Только потом не жалуйтесь, если спать по ночам перестанете.

— Переживу, — повторил Роман свою дежурную фразу. — Где тело?

Трофимов молча поднял руку и указал длинным, кривым пальцем в сторону заднего двора администрации. Туда, где за пеленой моросящего дождя виднелся низкий, вросший в землю сруб без единого окна, с тяжёлой дубовой дверью. Бывший ледник.

— Там ваш Егор, — глухо сказал староста и пошел прочь, не оглядываясь.

Роман крепче перехватил кожаную папку, кивнул Гусеву, который всё ещё стоял ни жив ни мёртв, и зашагал по чавкающей грязи к чёрной двери сарая. Ветер усилился, принося с холма, от заброшенной церкви, горьковатый, ледяной запах тлена. Работа начиналась. И Хмуров был готов ко всему, кроме того, что ждало его за этой деревянной дверью.

Глава 2. Убийство без оружия

Дубовая дверь бывшего ледника открывалась с трудом, будто за ночь к ней прирос сам мороз.

Роман помог себе плечом, потом отступил на полшага, давая глазам привыкнуть к полумраку. Изнутри пахнуло сразу несколькими вещами — старой мокрой древесиной, железной ржавчиной, кислой капустной гнилью, ледяной сыростью и тем особым, почти сладковатым запахом крови, который не выветривается даже на морозе. Запах этот будто въелся в стены, в половицы, в сам воздух, и оттого место казалось не просто холодным, а каким-то застывшим во времени.

У низкого сруба внутри было одно единственное окно под самым потолком, узкая щель, затянутая мутным льдом и грязью. Свет через неё проходил неохотно, серой полосой, и падал на грубо сколоченный настил, на перевёрнутые ящики, на ржавый крюк под балкой и на то, что лежало посреди помещения.

Тело.

Роман вошёл не сразу. Сначала он остановился на пороге и несколько секунд молча рассматривал сцену, впитывая каждую деталь так, как привык это делать всегда — без суеты, без театральности, словно перед ним был не покойник, а сложная, требующая расшифровки схема.

Егор лежал на спине, чуть боком, будто в последние минуты пытался перевернуться, но уже не успел. На нём была тёмная ватная куртка, распахнутая на груди, и шерстяная рубаха под ней, сбившаяся вверх. Брюки на коленях и бёдрах покрывала засохшая грязь. Ноги — в облезлых валенках с приставшими комьями земли. Лицо серое, с синюшными губами и провалившимися щеками; взгляд, даже у мёртвого, оставался широко распахнутым, застывшим в выражении такого тупого, животного ужаса, что Роман невольно задержал на нём взгляд дольше, чем следовало.

Сбоку, в углу у стены, на табурете сидела бледная женщина в сером платке — местная фельдшерша, как успел шепнуть Гусев. Она держала в руках какую-то тряпицу и, кажется, давно уже забыла, зачем она ей нужна. Руки у неё дрожали мелкой дрожью. Видимо, она пыталась закрыть покойнику лицо, но так и не решилась.

Возле стены, сложив руки на груди, стояли ещё двое мужчин — один низенький, с красным лбом и воспалёнными глазами, другой высокий, с костлявым лицом и непослушной щетиной. Оба старались смотреть куда угодно, только не на тело.

Трофимов находился у дальнего конца помещения, под балкой. Он стоял так, будто и здесь оставался хозяином положения, только с каждым мгновением в его позе проступало всё больше нервной неподвижности. Роман сразу заметил: староста не смотрит на труп — он смотрит на следователя, отслеживает его реакцию. Не зря.

— Никто не трогал? — сухо спросил Роман, входя внутрь.

— Как сказали, так и не трогали, — буркнул Трофимов. — Разве что коли совсем по-человечески — покрывало поправили да свечку поставили.

— Где свечка?

— Вон.

Староста мотнул подбородком в сторону ящика у стены. На крышке действительно стоял короткий огарок церковной свечи, уже наполовину стаявший. Рядом лежала спичечная коробка с выцветшим изображением какой-то старой рекламы, но на обратной стороне кто-то аккуратно, почти благоговейно, вывел карандашом маленький знак — крест с наклонной перекладиной и кружком у основания. Роман машинально запомнил и это.

Он подошёл ближе к телу, присел на корточки, не снимая перчаток. Отсюда было видно больше.

Первое, что бросалось в глаза, — грудная клетка. Она была не просто повреждена, а как будто продавлена изнутри или снаружи с чудовищной силой. Между левыми рёбрами — две рваные, почти симметричные дырки, края которых были не порезаны, а разорваны, словно кожу не резали ножом, а раздвигали с силой узкие, острые, не предназначенные для человека клыки. Ниже, чуть в стороне, ещё одна глубокая колотая рана, но не в форме обычного прокола. Она имела рваный, неправильный контур, будто кожа и мышцы были захвачены и протащены внутрь. Под воротом рубахи виднелись тёмные потёки засохшей крови, но крови было слишком мало для такого ранения.

Роман осторожно приподнял край куртки и рубахи. Кожа на груди у погибшего была холодной, восковой, как у давно лежащего тела, хотя, судя по температуре в помещении, умер Егор сравнительно недавно. В области рёбер выступали тёмные синяки, почти чёрные, но не сплошные, а в виде отпечатков — будто кто-то давил пальцами с невероятной силой. Ниже, на ключице, он увидел ещё одну странность: два небольших, почти ровных прокола, расположенных рядом, как след от зубов.

Роман не сразу коснулся этих мест. Сначала молча смотрел, сощурившись, потом всё же наклонился ближе.

— Кто первый обнаружил? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — откликнулся низенький мужик у стены. Голос у него дрогнул. — Под утро. Я к сараю пошёл, а он там… ну… лежит. На снегу. Сначала подумал, пьян. Потом понял… не дышит.

— Во дворе лежал?

— Не во дворе. У сарая. У задней стены. На чём-то чёрном… на тряпке. Или на рясе, не разобрал.

Роман поднял взгляд.

— На рясе?

Мужик сглотнул.

— Не моя мысль, я просто сказал. Тёмное что-то было. А потом его уж сюда перенесли, в ледник. Староста сказал — пока милиция не приедет, трогать нельзя, чтоб не растащили.