Кровавый расчет

— Что значит «перенесли»? Кто?

— Да мы… — мужчина замолчал и скосил глаза на Трофимова. — Сначала-то он у ворот лежал. Потом приказали.

— Кто приказал?

Тишина.

Роман выпрямился, обвёл присутствующих взглядом и понял, что все трое местных мужчина уклоняются от прямого ответа не потому, что боятся следствия, а потому что боятся чего-то иного, гораздо более древнего и зримого для них. Не закона. Не протокола. Чего-то, что они уже однажды решили назвать не своим именем.

Он достал фонарь и осветил грудь покойника внимательнее. Под лучом стали видны тонкие царапины вокруг ран — не хаотичные, а дугообразные, словно от когтей или острого, узкого предмета с двумя краями. На коже возле горла обнаружился тёмный отпечаток, похожий на след пальцев. Но пальцев было не пять. Линия обхватывала шею неровно, как если бы схватили не рукой, а чем-то заострённым и скрюченным.

Роман поднял голову.

— Судмедэксперт в дороге? — спросил он у Гусева.

— Я звонил, — торопливо ответил тот, стоя у двери, будто опасаясь ступать дальше. — Сказали, машина из района выехала. Но дорога… сами видите. Если доедут к вечеру, уже хорошо.

— Фотографировали?

— Я… — Гусев сглотнул. — Я успел. До того как вы приехали. На телефон.

Роман протянул руку.

— Дайте.

Участковый суетливо достал старый аппарат, на котором экран был залит трещиной, и передал. Роман пролистал фотографии быстро, без комментариев. Труп лежал на снегу у стенки сарая; рядом тянулась цепочка следов — рваных, как от тяжёлых ботинок, перемежающихся странными, почти волочащимися отпечатками. На одной из фотографий под самым телом угадывалась полоска чего-то светлого. На другой — тот самый знак, уже увиденный им на спичечной коробке. Символ был выведен мелом на доске ворот. Не крест, не руна, не церковная печать в привычном смысле. Что-то среднее, нарочито грубое, как детская попытка изобразить религиозный знак по памяти.

Роман перевёл взгляд на старосту.

— Кто рисовал этот знак?

Трофимов не сразу ответил. Он напрягся, как будто вопрос был адресован не ему, а кому-то за его спиной.

— Никаких знаков никто не рисовал, — сказал он наконец. — Это, может, с церкви ветер сорвал. Или кто балуется.

— Символ был и на коробке, и на воротах, и рядом с телом. Это не ветер.

— Да говорю же, баловство.

— Чьё?

— Откуда мне знать? — резко ответил староста, но тут же осёкся. Слишком резко. — Местные… шутят иногда. Молодёжь, если залетная какая есть.

Молодёжь, как Роман уже понял, в Низовке если и была, то в количестве двух-трёх человек, и к этой категории никто из присутствующих явно не относился.

Он поднялся, медленно расправляя плечи. Вспомнил вдруг собственную сестру, Веру, и то, как в детстве она любила рисовать мелом на кирпичах кривые значки, которые называла «дверками». Тогда ему это казалось глупостью. Сейчас в каждом подобном следе он видел не шалость, а попытку обозначить границу между миром и чем-то, что по ту сторону этой границы было страшнее человека.

— Разденьте покойного, — сказал он.

Фельдшерша вскинулась.

— Как? Здесь?

— Здесь. Мне нужно осмотреть всё тело. Перчатки не трогайте.

Женщина побледнела ещё сильнее, но кивнула.

— Я… я могу.

Роман отошёл на шаг, давая ей пространство. Она дрожащими руками расстегнула куртку, потом рубаху. Под одеждой на теле обнаружилось ещё больше странностей. На животе — длинная полоса красно-фиолетового цвета, будто туда вдавили нечто широкое и тёплое. На правом боку — след, напоминающий укусы, только зубы, если они были, не походили на человеческие. Слишком широко стояли проколы, слишком глубоко уходили в плоть. На запястьях — давние ссадины от верёвок или ремня. На левом предплечье — старый, уже белёсый шрам от пореза, оставшийся, похоже, много лет назад.

Роман задержал взгляд на шраме.

— Старый? — спросил он.

— Егор всю жизнь на лесоповале, — ответил один из мужиков. — Чего у него только не было.

— Это не от лесоповала.

Мужик дернул плечом и отвернулся.

Следователь наклонился ниже и осторожно, двумя пальцами, приподнял подбородок покойника. На шее, прямо под челюстью, был ещё один след — не разрыв, а два глубоких круглых прокола, окружённых синеватым ободком. Кровь вокруг уже подсохла, но и здесь её было совсем немного. Роман поймал себя на том, что мысленно сравнивает расстояние между проколами с расстоянием между клыками крупного зверя. Получалось слишком широко для волка. Слишком ровно для рыси. И слишком аккуратно для собаки, которая в драке рвёт мясо иначе, рвано и беспорядочно.

— Вдова есть? — спросил он.

— Какая вдова, — хрипло буркнул Трофимов. — Не женат был Егор.

— Родня?

— Брат в соседнем районе. Мать сгорела лет пять назад. Отца не помню уже, когда хоронить пришлось.

Роман кивнул, хотя мысли его были уже далеко от простого убийства. Мало крови. Странные симметричные раны. Укусы. Следы ритуального знака. Перемещение тела. И главное — страх. Слишком плотный, чтобы объяснить его одним только криминалом. Люди в подобных деревнях быстро учатся лгать, но ещё быстрее они учатся бояться того, о чём нельзя говорить вслух.

— Кого Егор мог знать в церкви? — спросил он.

На этот раз молчание стало почти осязаемым.

Фельдшерша опустила глаза. Мужики у стены переглянулись. Участковый Гусев нервно кашлянул и машинально переступил с ноги на ногу. Трофимов сжал челюсти.

— Никого, — сказал староста. — Церковь пустая.

— Пустая? — Роман кивнул на свечу, на знак, на свечной воск на крышке ящика. — Тогда кто сюда свечи ставит?

— Да мало ли. Бабки ходят. Молятся.

— Кому?

— Господу.

— Вы мне сейчас не про Господа рассказывайте, Степан Григорьевич, — ровно произнёс Роман. — Вы мне про покойного расскажите. Вчера вечером он где был?

— Дома.

— Кто видел?

— Жена не жена, братовья не братовья… — Трофимов раздражённо махнул рукой. — Не знаю я. Спрашивайте у людей.

Роман выдержал паузу.

— Хорошо. Спрашиваю у людей. Кто видел Егора вчера вечером?

Никто не ответил.

Он посмотрел на Гусева.

— Участковый, вы когда в последний раз общались с потерпевшим?

Гусев растерянно заморгал.

— С Егором? Да… позавчера. Он на крыльце у сельсовета стоял. Спрашивал, когда дрова подвозить будут в дом престарелых. Я ещё подумал, что он какой-то… нервный был.

— В чём это выразилось?

— Да всё оглядывался. И руки у него… тряслись. Сказал, что ночью кто-то ходит возле ограды. Ну я, честно, решил — выпивает.

— Он был пьян?

— Не знаю. Пахло от него не водкой, а… — участковый замялся, поскреб пальцем под фуражкой. — Не знаю как сказать. Как из погреба. Сыростью. И ещё чем-то… церковным, что ли.

Роман поднял бровь.

— Что значит «церковным»?

— Да вы сами сюда приехали, — вдруг вырвалось у Гусева, и он тут же испуганно съёжился. — Здесь у нас у всех, кто к церкви близко ходит, такой запах. Не знаю. Старые доски, свечи, ладан… может, показалось.

Роман ничего не ответил. Он снова наклонился к трупу. Между пальцами правой руки Егору что-то застряло. Следователь осторожно разжал окоченевшие пальцы и увидел несколько крошек тёмно-красного кирпича, пару влажных крупинок земли и тонкую золотистую нить, зацепившуюся за кожу. Нить была не шерстяной, а, скорее, от иконного оклада или церковной ткани.

Он поднял взгляд на фельдшершу.

— У вас есть чистый пакет?

— Есть, — пискнула та и полезла в сумку.

Роман бережно собрал находки, запечатал их, подписал на скорую руку и сунул в папку.

Потом снова осмотрел место вокруг тела. Под ногтями старых досок, на полу ледника, он заметил тонкую дорожку засохшей грязи, ведущую к порогу. Там же, у стены, лежал сбитый в комок платок, в котором застряли клочки чёрной ткани. Не куртка. Не рубаха. Что-то плотное, похожее на покрывало или рясу.

— Этот платок чей? — спросил он.

Фельдшерша опустила глаза ещё ниже.

— Не знаю.

— Не врать, — тихо сказал Роман.

Женщина вздрогнула.

— Да не мой… Матушки, может. Из церкви.

— Какой матушки?

Она осеклась и посмотрела на Трофимова, будто заранее пожалела о сказанном.

Староста мгновенно изменился в лице.

— Не трогайте лишнего, следователь, — резко сказал он. — Церковное — не ваше дело.

— Пока всё, что здесь есть, — моё дело.

— Не всё, — хмуро возразил Трофимов. — Вы сейчас труп посмотрите, бумажки свои запишите и уедете. А дальше уж мы сами разберёмся.

Роман выпрямился. Его взгляд стал ещё холоднее.

— Вы уже «разобрались». У вас труп с разорванной грудью и символами на воротах. Это и есть результат вашего «сами».

Трофимов сделал шаг вперёд, и на мгновение казалось, что он вот-вот вцепится следователю в ворот пальто. Но Роман даже не шелохнулся. Смотрел на него спокойно, не моргая, и этим спокойствием как будто отодвигал старосту назад.

— Вы сейчас хотите что-то скрыть, — негромко сказал он. — И я пока не знаю что. Но, поверьте, если вы мне врёте, это закончится очень плохо.

— Пустая угроза, — процедил староста.

— Нет. Это не угроза. Это констатация.

Они молчали несколько секунд. Потом Трофимов отвернулся первым, тяжело дыша через нос.

Роман понял: давить сейчас бессмысленно. Не потому, что они крепкие, а потому что уже сломаны чем-то, что он пока не видит. И именно это его особенно раздражало. Самое неприятное в подобных делах — когда подозреваемые ведут себя не как преступники, а как заложники, которым страшно назвать настоящего хозяина страха.

Он снова опустился возле тела и ещё раз проверил горло. Под челюстью, за ухом, был маленький рваный ободок кожи, словно там вырвали кусок мяса не ножом, а стиснутыми зубами. Роман наклонился ближе и уловил странный запах. Не обычный трупный, не сладкий запах разложения, а что-то иное — пряное, горьковатое, будто кровь смешали с ладаном и мокрым камнем.

— Гусев, — сказал он, не оборачиваясь, — где нашли тело сначала?

— У задней стены сарая, как сказали.

— Прямо у сарая?

— Да.

— Следы оттуда к церкви есть?

Участковый замер.

— Не видел.

— Не видели или нет?

— Не… — он замялся. — Я не присматривался, если честно.

Роман поднялся.

— Присматривайтесь лучше.

Он вышел из ледника первым. Снаружи морось стала гуще. Низкое небо, казалось, легло на деревню совсем низко, почти на крыши, и оттого всё вокруг приобрело вязкую, подтаявшую, безвоздушную серость. До заброшенной церкви на холме от сельсовета было метров триста, но в этом туманном пространстве она казалась ближе, чем следовало, словно стояла не на пригорке, а прямо внутри самой деревни.

Хмуров постоял под навесом несколько секунд, жадно вдыхая влажный воздух, потом обошёл задний двор администрации. Гусев и двое местных следовали за ним с заметной неохотой. Трофимов, наоборот, не отставал ни на шаг, но молчал.

Снегом это назвать было нельзя — здесь лежала тонкая, местами растаявшая корка первой изморози, под которой грязь сохраняла влажность. На дворе обнаружились следы. Одни — широкие, тяжёлые, мужские, от сапог, вероятно, местных, перенёсших тело. Другие — более узкие, как будто оставленные в спешке тем, кто тащил ношу по влажной земле. И ещё одна дорожка, почти неуловимая, ведущая от стены сарая к узкой тропке, которая терялась за покосившимся штакетником.

Роман присел, изучая отпечатки.

— Кто-то ходил сюда до вас ночью.

Трофимов промолчал.

— Следы одиночные, — продолжил Роман. — Идут от церкви. Возвращаются туда же.

— В наших местах ночью все ходят с оглядкой, — сухо сказал староста.

— Это не ответ.

— А что вам надо? Имя? Так я не смотрел на каждого, кто по грязи шлёпает.

Роман выпрямился и посмотрел на тропу, уходящую в сторону холма. Там, между голыми кустами и темными, подмёрзшими грядками, был заметен ещё один знак — уже не на дереве, а на земле. Крест, сделанный каблуком или палкой. Следователь наклонился, присмотрелся и увидел рядом вмятину, будто кто-то уронил небольшой металлический предмет.

Он достал фонарь, подсветил и увидел облезлую медную нательную иконку с погнутым ушком. На лицевой стороне едва угадывалось изображение святого, на обороте — всё тот же символ. Только здесь он был выцарапан глубже и грубее.

Роман поднял иконку двумя пальцами.

— Чья?

Фельдшерша за его спиной тихо охнула.

Трофимов мрачно уставился на предмет.

— Это не наше.

— Лжёте.

— А вы-то откуда знаете?

— Потому что знак один и тот же на коробке, у ворот и на земле. Кто-то специально оставляет его. Или кто-то хочет, чтобы это выглядело как обряд.

Староста напрягся.

— У нас в деревне никаких обрядов нет.

— Тогда откуда церковный знак?

Трофимов сжал кулаки.

— Это к церкви вашей вопросы, следователь.

Роман медленно перевёл взгляд на холм.

Покровская церковь высилась над деревней, словно переживший пожар остов гигантского животного. С холма несло сыростью и ветром. Сквозь проваленные окна второго яруса чернело пустое нутро, и почему-то именно в этот момент Хмуров почувствовал, как по спине проходит холодная полоса узнавания. Не памяти — нет. Чего-то более неприятного. Ощущения, что когда-то он уже стоял в похожем месте и слышал под ногами глухой, терпеливый стук, словно снизу кто-то просил впустить его наружу.

Он резко сжал иконку в перчатке.

— Кто живёт при церкви? — спросил он.

Староста промолчал.

— Я задал вопрос.

— Никто там не живёт.

— Не врать.

Трофимов натянуто усмехнулся.

— Ну, раз вы всё равно туда пойдёте… там одна старая баба. Матушка Марфа. Слепая почти. Она по храму смотрит. Курица, кошка, свечки — всё её.

Роман чуть заметно прищурился.

— Официально она кто?

— Да никто. Так, прижилась.

— Фамилия?

— Не помню.

— Не помните? — в голосе следователя возник металл. — Или скрываете?

Трофимов зло дёрнул щекой.

— Её у нас все так и зовут — матушка Марфа. И хватит уже.

Роман помолчал, потом аккуратно положил иконку в пакет.

— Почему про неё сразу не сказали?

Староста отвёл глаза.

— А потому что не ваше это.

— Уже моё.

Откуда-то сзади, из-за стены администрации, донёсся тонкий, почти незаметный звук. Будто скрипнула старая дверь. Все разом обернулись. Но там никого не было.

Лишь туман, липнущий к доскам. И холм. И церковь, смотрящая пустыми окнами вниз, как тёмный слепой свидетель.

Роман не двинулся, только перевёл взгляд обратно на следы.

— Егор был там ночью? — спросил он тихо.

Никто не ответил.

— Я спрашиваю в последний раз, — так же спокойно сказал он. — Он поднимался к церкви?

Фельдшерша перекрестилась.

— Не надо, — прошептала она. — Не спрашивайте так.

— Почему?

Женщина посмотрела на Трофимова, потом на церковь и снова на Романа, будто выбирая, какой страх страшнее.

— Потому что, если он туда ходил, — прошептала она, — значит, уже не он ходил.

В наступившей тишине даже капли дождя, казалось, звучали иначе.

Роман медленно повернул голову к ней.

— Объясните.

Она судорожно покачала головой.

— Нет… я не могу.

— Почему?

— Потому что… — она сглотнула. — Потому что у холма есть свой хозяин.

Трофимов рванулся к ней, резко.

— Дура! Закрой рот!

Но Роман уже шагнул вперёд и остановил старосту одним движением руки, не прикасаясь.

— Не смейте её затыкать.

Трофимов тяжело дышал, глаза у него налились кровью.

— Вы ничего не понимаете, — проговорил он сквозь зубы. — Вам сказали: труп, следы, церковь. Вот и занимайтесь трупом. А остальное вас не касается.

— Касается всё, что связано с убийством.

— Это не убийство.

Роман не сразу ответил. Просто посмотрел на него. Долго. Взвешенно. Потом тихо спросил:

— Тогда что это?

Староста будто окаменел. Наконец, сдавленным голосом произнёс:

— Это расплата.

Слово повисло в сыром воздухе, тяжёлое, как мокрый мешок.

Роман ничего не сказал. Он только отметил про себя, что лицо у Трофимова в этот миг было не злым, не упрямым, а по-настоящему испуганным. Испуг этот был старым, въевшимся, как плесень в брёвна. Так боятся не полиции — так боятся того, что когда-то уже приходило и что, по сути, вернулось снова.

Следователь повернулся к Гусеву.

— Дорога к церкви проезжая?

Участковый сглотнул.

— Тропа есть. За кладбищем. Но сейчас размыло всё, там грязь по колено.

— Отлично. Пойдём пешком.

— Сейчас? — Гусев побледнел. — Может, лучше с утра? Пока светло, группа из района…

— Сейчас, — отрезал Роман.

Трофимов шагнул ближе.

— Я не советую туда ходить без Марфы.

— Почему?

Староста не ответил. Вместо этого на его лице проступило выражение, которого Роман уже давно не видел у людей: смесь ненависти и обречённости. Как будто он сам понимал, что все эти годы жил возле чего-то запертого, а теперь замок начал трескаться.

Роман быстро осмотрел двор ещё раз. В углу, у полуразвалившегося забора, он заметил маленькую кучку земли, свежей, тёмной, как из-под подвала. Рядом валялась оборванная тесёмка — церковная, выцветшая, зелёная, с потускневшей нитью. Он поднял и её.

— Это откуда?

— Откуда нам знать, — пробормотал кто-то из мужиков.

Роман кивнул, словно принял ответ, хотя на самом деле уже выстраивал внутри цепочку: Егор приходил сюда не просто так. Его тянуло к церкви. Или кто-то привёл его сюда. Он был напуган. На теле — странные укусы и следы давления. На земле — церковный знак. В кармане — медная икона. И никто, абсолютно никто в этой деревне не хочет произносить вслух имя женщины при храме.

— Где покойный жил? — спросил он.

— У брата на окраине, — ответил Гусев.

— Ведите.

Трофимов хотел что-то возразить, но Роман уже шагнул мимо него. Староста только тяжело вздохнул и сплюнул в грязь.

Дом, где жил Егор, стоял ближе к лесу — на краю той самой деревни, где последние избы уже почти уступали место чёрным, мокрым кустам и пустырям. По дороге Роман ловил на себе чужие взгляды из-за штор, из-за заборов, из-за неплотно прикрытых ставней. Люди здесь не выходили на улицу без нужды, но из каждого проёма чувствовалось напряжённое, выжидающее присутствие.

Дом был невелик, бревенчатый, с просевшей крышей и подгнившим крыльцом. Возле него стояла старая собака, привязанная к колу. Она не лаяла, только тихо, почти по-человечески скулила, когда Роман приблизился.

Брат покойного, худой, жилистый мужчина лет сорока пяти, встретил их на пороге с лицом невыспавшегося человека. На вопрос о ночи он сначала отвечал уклончиво, потом вдруг разозлился, а затем — и это было важнее всего — стал говорить слишком быстро, как человек, который боится, что его прервут.

— Егор пришёл поздно, — сказал он, потирая воспалённые глаза. — Часов в десять, может, в одиннадцать. Нервный был. Ничего не ел. Сел у стола, воды попросил. Потом вдруг стал собираться. Сказал, что надо идти. Я спросил — куда. Он не ответил.

— Куда вышел?

— В сторону кладбища.

— Один?

Мужчина замолчал.

— Не один? — спросил Роман.

Тот отвёл взгляд.

— Я не видел второго. Но он был не сам. Он всё время оглядывался. И шептал что-то.

— Что именно?

— Не разобрал. Словно молился.

— Вы слышали церковный звон? Пение? Шаги?

Брат покойного сглотнул.

— Нет. Только, когда он ушёл, в лесу будто кто-то ответил. Не голосом. А… — он почесал шею, не находя слов. — Как будто доска ударилась о доску. Или камень по камню.

Роман отметил это без комментариев.

— У Егора были конфликты? Долги? Враги?

— У нас тут у всех враги, — горько усмехнулся мужчина, но почти сразу побледнел, будто сказал лишнее. — Простите.

— Конкретно у него?

— Нет. Он тихий был. Замкнутый. С тех пор как с работы ушёл, странный стал. Ночами не спал. Избегал людей.

— Почему ушёл?

— Не знаю. То ли здоровье, то ли… — он замолчал. — Да какая теперь разница.

Роман поймал этот обрывок фразы.

— С тех пор? Когда?

— Лет пять назад.

— И после этого к церкви ходил?

Мужчина вцепился пальцами в дверной косяк так, что побелели костяшки.

— Не надо туда.

— Что значит «не надо»?

— Ничего не значит, — быстро сказал он. — Просто… не надо.

Роман смотрел на него, не моргая, и в этот момент понял почти наверняка: покойный был не случайной жертвой. Он был частью чего-то, что в Низовке тянулось годами. И церковь в этой цепочке играла не декоративную, а ключевую роль.

Он оглядел комнату. На стене висела икона в потемневшем окладе. У печи — таз с водой. На столе — недоеденный хлеб, нож, пустой стакан. И ещё одна вещь: под образами, почти спрятанная за лампадой, стояла маленькая связка сухих трав, перевязанная той же зелёной тесёмкой, что и возле администрации. Не бытовая. Обрядовая.

Роман задержал взгляд на ней.

— Кто это повесил?

Брат покойного быстро перевёл глаза на иконный угол.

— Да так… бабка одна.

— Какая бабка?

— От церкви.

— Марфа?

Мужчина вздрогнул так, будто его ударили.

— Да.

Вот оно.

Роман чуть качнул головой, словно подтверждая собственную догадку.

— Она приходила сюда?

— Иногда.

— Зачем?

— За солью, водой… иногда Егор ей помогал.

— Помогал чем?

— Не знаю! — почти выкрикнул мужчина и тут же осёкся, испуганно глянув на дверь. — Не знаю. Я говорю, она старая. Он ей дрова колол, дорожку чистил. Всё.

Роман ещё раз оглядел иконы, травы, тесёмку, потемневшие углы избы. Всё это было не просто деревенским укладом. Это было пространство, в котором вера давно перемешалась с выживанием, а вера, когда она становится способом выжить, очень быстро превращается в страх.

— Вы ничего мне не договариваете, — спокойно сказал он.

Мужчина нервно усмехнулся.

— А вы бы сказали? Если б знали?

Роман не ответил.

Потому что сам знал: не сказал бы. Не сразу. Сначала бы тоже посмотрел, кто спрашивает. Сначала бы оценил, можно ли доверять. И, возможно, только потом — если бы страх стал невыносимым — начал бы говорить.

На выходе он заметил в сенях детскую игрушку — деревянную лошадку без одного глаза, старую, почти истёртую. И почему-то именно она вызвала у него острый, неприятный укол памяти. Не прямой, не ясный. Скорее ощущение чужого детства, которое было рядом когда-то и исчезло так же бесследно, как Вера.

Он вышел на крыльцо, вдохнул влажный воздух и несколько секунд стоял неподвижно. Издалека, с холма, снова донёсся тот же звук, что он слышал у администрации. Скрип? Нет. Стук? Тоже нет. Скорее короткий, глухой удар, приглушённый расстоянием и землёй. Как если бы кто-то внутри каменного подвала осторожно, с упорством, бил кулаком в стену.

Роман поднял глаза на церковь.

В этот момент она показалась ему не заброшенной, а просто очень терпеливой.

— Следователь, — тихо позвал Гусев, выскочив следом. — Может, правда не стоит сейчас туда? Стемнеет скоро.

— Именно поэтому и стоит.

Участковый побледнел.

— Там Марфа.

— Я уже понял.

— Она… она не любит чужих.

— Я тоже, — коротко ответил Роман.

Но сказал это машинально. Потому что смотрел уже не на участкового, а на узкую тропу, уходящую к кладбищу и дальше — к холму, где, в каменной туше старого храма, что-то явно ждало, пока к нему придут.

Он вернулся к машине, забрал из багажника сумку с перчатками, пакетами и камерой, потом ещё раз проверил документы. Всё, что нужно для начала, у него было. Почти всё. Не хватало только ответов.

Однако ответы в таких местах не лежали на поверхности. Их приходилось вырывать из почвы по одному, как сгнившие корни.

Роман обернулся к деревне. Низовка жила своей настороженной, больной жизнью: двери были закрыты, дым не поднимался из труб, люди прятались по домам, будто само слово «следователь» приносило сюда беду. И всё же это не они сейчас больше всего тревожили Хмурова.

Его тревожила церковь.

И не потому, что она была заброшена.

А потому, что он уже заранее знал: внутри есть что-то, чего местные боятся больше смерти.

Он застегнул пальто, сунул руки в карманы и, не оглядываясь, пошёл к холму.

За спиной хрустнула грязь. Потом ещё раз. Кто-то шёл следом — осторожно, не приближаясь слишком близко. Роман не стал оборачиваться. Он и так знал: это либо Гусев, либо кто-то из местных решил проверить, куда заведёт чужака его упрямство.

На полпути к кладбищу дорога стала уже совсем плохой. Земля подмёрзла только сверху, ниже она оставалась вязкой, тягучей, как холодное тесто. Пахло сыростью, прошлогодней листвой и дымом. Между покосившимися крестами, заросшими бурой травой, тянулись кривые тропки. Некоторые могильные плиты были наклонены, другие почти ушли в землю. Роман прошёл мимо свежей насыпи, где венок из дешёвых пластиковых цветов уже почернел от дождя.