Любовница

Глава 3. Семья

Часть I. ПреступлениеГлава 3. Семья

Двор пятиэтажки на улице Адмирала Сизова встретил Сергея привычной, глухой темнотой. Фонарь над третьим подъездом снова не горел — ЖЭК обещал заменить патрон еще в сентябре, но Светлана так и продолжала светить себе под ноги экраном мобильника, возвращаясь из музыкальной школы, где вела класс фортепиано.

Сергей заглушил мотор. В салоне пахло остывающим кожзаменителем и дождем. Он нащупал на воротнике рубашки то самое место — жесткое, слипшееся пятнышко крови под лацканом кителя. Идти на корабль в таком виде было безумием. На причале дежурили вахтенные офицеры, в кают-компании до самого утра толпились механики, а старпом Лебедев обладал собачьим нюхом на любые нарушения формы.

Нужно было переодеться, взять запасной комплект повседневного платья и закрыть вопрос со своим внезапным появлением дома.

Он поднялся на третий этаж пешком, не вызывая гремящий лифт. Ключ в замке повернулся с мягким, смазанным щелчком — на прошлой неделе он лично залил в личинку машинное масло. В квартире было тепло, тихо и пахло жареной картошкой с луком — этим вечным, неистребимым запахом гарнизонного быта.

Сергей стянул куртку, тщательно пряча воротник внутрь, и повесил ее в шкаф-купе.

Из кухни вышла Светлана. На ней был темно-бордовый домашний халат на пуговицах, на ногах — мягкие войлочные тапочки. Русые волосы, уже тронутые редкой сухой сединой у висков, были собраны в аккуратный хвост. Она держала в руках кухонное полотенце, вытирая тонкие, побелевшие от воды пальцы музыкантши.

— Ты же сказал, что остаешься на причале, — произнесла она без упрека, констатируя факт. Ее негромкий, чуть глуховатый голос заставил Сергея внутренне сжаться.

— Удалось вырваться на сорок минут, — Сергей не разувался, оставаясь в прихожей на коврике. — Механики возятся с насосом охлаждения, комбриг уехал в штаб флота. Решил переодеться в сухое. Под дождем промок до нитки, пока обходил пирсы.

Светлана остановилась в двух шагах. Она не подошла ближе, не потянулась поцеловать его в щеку — этот ритуал исчез из их жизни так давно, что Сергей уже не помнил, когда именно они перестали здороваться прикосновениями. Между ними стояло пространство в полтора метра — невидимая полоса отчуждения, выработанная годами его походов, дежурств и обоюдной усталости.

— Чайник еще теплый, — сказала она, глядя куда-то в район его плеча. — Картошка на плите, под крышкой. Если будешь есть, грей сам, я посуду уже перемыла.

— Не буду, — ответил он слишком поспешно. При мысли о еде желудок скрутило спазмом. — Времени нет. Возьму форму и поеду.

Дверь детской скрипнула, и в коридор высунулся Илья.

За последнее лето сын вытянулся почти вровень с отцом: нескладный, худой, с торчащими ключицами и узким упрямым подбородком. На нем была серая футболка с эмблемой рок-группы и старые спортивные штаны с вытянутыми коленями.

— Пап? Ты вернулся? — в глазах мальчика мелькнуло оживление.

— На полчаса, Илья, — Сергей попытался улыбнуться, но губы слушались плохо, натягиваясь на зубах безжизненной маской. — Выход сдвинули на утро. Заскочил за чистым бельем.

— А я велик в коридор затащил, — подросток кивнул на угол у входной двери, где стоял облепленный подсохшей грязью горный велосипед. — Ты же говорил, что поможешь цепь перебрать перед зимой. Завтра заморозки обещают, смазка загустеет.

Сергей почувствовал, как внутри поднимается волна слепой, бессмысленной ярости. Он стоял посреди собственной прихожей, еще чувствуя на пальцах фантомную липкость чужой крови, а сын говорил с ним о какой-то ржавой велосипедной цепи.

— Я разве не сказал матери по телефону, чтобы ты сам этим занялся? — голос Сергея прозвучал жестче, чем он планировал.

Илья моргнул, отступая на полшага назад. Взгляд его потух, сменившись знакомой подростковой настороженностью.

— Сказал. Просто там выжимка для цепи нужна, она в твоем ящике с инструментами на балконе. А ящик на ключ закрыт.

— Завтра возьмешь ключ на полке в прихожей! — оборвал Сергей, снимая фуражку и кладя ее на тумбу. — Илья, мне через шесть часов фрегат в море выводить! У меня боевая задача, понимаешь ты это или нет?! Хватит ныть из-за ерунды. Тебе пятнадцать лет, пора учиться решать свои проблемы без отца!

В коридоре повисла тяжелая пауза. Светлана медленно опустила полотенце. Она посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на брезгливое удивление.

— Зачем ты кричишь на него? — тихо спросила она. — Он просто спросил про инструмент. Ты обещал три недели назад.

Сергей зажмурился, с силой надавив пальцами на веки. Перед глазами поплыли красные круги.

«Держи себя в руках. Ты офицер. Ты командир. Одно лишнее слово — и они почувствуют. Светлана не дура, она всё видит».

— Прости, — глухо выговорил он, опуская руку. — Прости, Илья. Нервы на пределе. В дивизии бардак, проверяющие из Североморска сидят на головах. Я устал.

Сын переступил с ноги на ногу, опустив глаза в пол.

— Ничего, пап. Я понимаю. Служба.

В этом коротком «Служба», произнесенном с благоговейным, почти детским уважением, было столько чистой веры в непогрешимость отца, что Сергея полоснуло под ребрами, словно штыком.

Илья поднял голову:

— Пап, я… я хотел сказать. Я сегодня в школе с военруком говорил. Насчет целевого направления в Нахимовское. Он сказал, если у тебя будет характеристика от командира соединения, документы пройдут без проблем на первом этапе. Медкомиссию я до декабря закрою.

Сергей замер. Воздух в прихожей показался ему раскаленным.

— В Нахимовское? — переспросил он, чувствуя, как немеет челюсть.

— Ну да, — Илья смущенно повел плечом, но в глазах снова затеплился упрямый огонек. — Мы же говорили летом. Ты сам сказал: флот — это мужское дело. Я на штурманский хочу. Как ты начинал. Чтобы на мостике стоять.

Мальчик смотрел на него снизу вверх — с той абсолютной, слепой гордостью, с какой сыновья смотрят на отцов-героев. На командиров боевых кораблей. На людей чести, чьи парадные кители пахнут ветром дальних походов, а не чужой гарнизонной кровью.

Если завтра военная прокуратура наденет на Сергея наручники — всё это рухнет в грязь в ту же секунду. Личное дело Ильи перечеркнут жирной черной чертой в первом же кабинете приемной комиссии. «Отец осужден по статье сто пятой». Сын убийцы. Клеймо на всю оставшуюся жизнь. Его не возьмут даже на гражданский флот, не пустят ни в одно приличное училище, друзья станут отводить глаза, а вчерашние сослуживцы отца будут переходить на другую сторону улицы при встрече.

«Я не имею права, — с чудовищной, холодной ясностью осознал Сергей. — Я не могу сломать парню жизнь. Из-за того, что Надя оступилась и упала на этот проклятый угол».

Он шагнул к сыну, положил тяжелую ладонь ему на худое плечо. Пальцы едва заметно подрагивали, но хватка была крепкой.

— Молодец, — сказал Сергей, и голос его впервые за вечер прозвучал почти естественно. — Хорошее решение. Вернусь из похода — лично зайду к комбригу за характеристикой. Подготовь пока выписку с оценками за прошлый год. Чтобы троек по физике не было.

— Нету троек, пап! — лицо Ильи озарилось широкой, открытой улыбкой. — Четверка твердая, я с репетитором подтяну!

— Вот и отлично. Иди спать, поздно уже.

Илья кивнул, бросил быстрый взгляд на мать и скрылся в своей комнате, тихо прикрыв дверь.

Сергей повернулся, чтобы пройти в спальню, но Светлана преградила ему путь. Она стояла в узком проходе, скрестив руки на груди, и смотрела на него в упор. Свет люстры падал ей на лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами.

— Откуда у тебя это? — спросила она негромко.

— Что?

Она протянула руку и указала тонким пальцем на его правую скулу:

— Царапина. Свежая. И кожа содрана.

Сергей машинально коснулся щеки. Кончики пальцев обожгло касанием — след Надиного ногтя, оставленный в ту секунду, когда она пыталась вырваться у плиты.

— Зацепил на причале, — бросил он, отводя глаза. — Швартовный трос отдавали с буксира, лопнул каболка, хлестнуло по лицу. Ерунда.

Светлана не опустила руку. Ее взгляд скользнул ниже — к его правой кисти.

— А костяшки почему сбиты? Тоже трос?

Сергей посмотрел на свою руку. Суставы пальцев были багровыми и припухшими — результат того слепого, яростного толчка в косяк и падения.

— Света, хватит допросов, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как внутри снова закипает глухое бешенство загнанного в угол зверя. — Я на боевом корабле служу, а не в библиотеке. Там железо кругом. Оступился на трапе в машинном отделении. Всё? Вопросы кончились?

Она помолчала несколько секунд. Ее губы сжались в тонкую, бескровную нитку.

— Ты врешь мне, Серёжа, — произнесла она спокойно, почти безразлично. — Ты всегда так говоришь, когда врешь. Голос понижаешь и в глаза не смотришь.

У Сергея перехватило дыхание.

— О чем ты?

— Ты сказал по телефону, что на складах проверяешь приемку. А сам пахнешь не мазутом. От тебя женскими духами пахнет. Сладкими. Как в кондитерской.

Сергей застыл.

Воздух застрял в легких. В памяти вспыхнула маленькая прихожая Нади: флакончик с притертой стеклянной пробкой на трюмо, миндальное мыло, ее свитер, прижатый к его кителю… Этот запах въелся в шерсть сукна, в его кожу, в волосы.

— Ты бредишь, — выдавил он, заставляя себя выдержать ее взгляд. — Это антисептик в медпункте. Фельдшер ссадину обрабатывал.

Светлана отступила в сторону, освобождая проход. Ее лицо стало совершенно чужим, застывшим, словно высеченным из серого пористого камня.

— Возьми форму в шкафу. Нижняя полка справа. Я всё выгладила еще вчера.

Она развернулась и ушла на кухню, не добавив больше ни слова. Через секунду оттуда донесся щелчок закрываемой дверцы шкафчика.

Сергей прошел в спальню и плотно прикрыл за собой дверь.

В комнате царил полумрак. На двуспальной кровати лежало тяжелое шерстяное покрывало. На туалетном столике Светланы стояли скромные баночки с кремом, расческа с выпавшими волосами и футляр для очков.

Он подошел к платяному шкафу, сдернул с себя форменную рубашку и кинул ее на пол. В свете уличного фонаря темное пятнышко на воротнике казалось почти черным. Он скомкал ткань, сунул ее на самое дно своего походного баула, завалив запасными тельняшками и шерстяными носками. Потом надел чистую, пахнущую лавандой рубашку, быстро застегнул пуговицы, затянул галстук.

Руки ходили ходуном.

«Она догадывается, — стучало в висках. — Светлана всё поняла про другую женщину. Если завтра ко мне придут следователи, она не станет меня защищать. Она сложит два и два за одну секунду: царапина, запах духов, ложь про склады».

Оставлять тело Нади в квартире было нельзя.

Хозяйка придет утром за ключами. Марина уже пишет сообщения, не получив ответа, она прибежит к девяти утра. Тело найдут до полудня. Следственная группа свяжется со штабом флота, фрегат остановят на выходе из Кольского залива приказом командующего, снимут командира прямо на ходу с пограничного катера…

Единственный шанс спасти всё — сделать так, чтобы тела не нашли. Ни завтра. Ни через неделю. Никогда.

Если нет тела — нет убийства. Есть просто пропавший без вести человек. Молодая женщина, которая собрала чемоданы, купила билет до Вологды, отдала ключи и… исчезла по дороге на вокзал. Мало ли что случается на темных улицах портового города? Загуляла, уехала с попуткой, сбежала в другой регион. Биллинг покажет, что ее телефон отключился где-то в районе залива.

А где спрятать тело так, чтобы его не нашла ни одна собака?

Сергей подошел к окну.

В полутора километрах от дома, за полосой серых пятиэтажек и сопок, мерцали огни военного порта. Там, у пятого причала, стоял его фрегат — семь с половиной тысяч тонн брони, стали, радиоэлектронного оборудования и сотен темных, глухих трюмных выгородок. Завтра этот стальной колосс выйдет в Баренцево море, где глубина под килем достигает трехсот метров ледяной, вечной тьмы.

Там, в глубине корпуса, есть аварийный отсек вспомогательного румпельного отделения. Доступ туда имеет только командир и старший механик по особому распоряжению. Ключ висит в каюте Сергея в сейфе.

Занести туда сумку ночью, под прикрытием предпоходовой суматохи, когда по трапам таскают ящики с провизией и запчастями, — риск, но риск просчитанный. Вахтенные у трапа не станут досматривать командира корабля. Ни один матрос не посмеет спросить капитана второго ранга, что лежит в его личном объемистом бауле для водолазного снаряжения.

А через сутки, когда корабль выйдет за пределы территориальных вод, в штормовую штормовую ночь…

На письменном столе возле окна стояла цветная фотография в простой деревянной рамке.

Снимок пятилетней давности: они втроем на набережной Севастополя во время его отпуска. Светлана еще улыбается, щурясь от южного солнца, ее рука лежит на плече маленького Ильи в матросской бескозырке. А сам Сергей — молодой капитан третьего ранга, подтянутый, с чистым, открытым лицом — держит сына за руку. Счастливая, образцовая семья морского офицера. Гордость флота.

Сергей взял рамку в руки.

Стекло было прохладным. Он вгляделся в лицо мальчика на фотографии, потом перевел взгляд на свое собственное отражение в темном оконном стекле.

Чудовище. Лжец.

Но внутри больше не было паники. Черная, ледяная решимость затопила сознание, вытесняя остатки жалости, вины и стыда.

Он посмотрел на улыбающегося сына на снимке и впервые за эту ночь подумал не о том, что он натворил в чужой квартире.

Он подумал: «Я сделаю всё, чтобы вы никогда об этом не узнали».

Глава 4. На борту

Густой, промозглый туман наползал со стороны Кольского залива, смешиваясь с серым дымом буксиров и въедливым запахом пережженной солярки. Огни пятого причала тонули в этой мути, превращаясь в размытые желтушные пятна, дрожащие на маслянистой ряби. Мелкая водяная пыль оседала на сукне шинели тяжелыми холодными каплями.

Было четыре утра. Самый глухой, мертвый час перед рассветом, когда человеческое тело отчаянно требует сна, а сознание цепляется за реальность с трудом, словно сквозь мокрую вату.

Сергей заглушил двигатель на офицерской стоянке у контрольно-пропускного пункта. В салоне стоял удушливый холод. Он сидел неподвижно минут пять, глядя, как по лобовому стеклу сползают струйки конденсата. Пальцы на руле закоченели, в висках молотом стучала кровь.

Багажник его внедорожника был забит до отказа: запасные чехлы, ящик с зимней резиной, ветошь и длинный, туго набитый баул из черного прорезиненного капрона — армейский водолазный мешок повышенной прочности, с усиленными ручками и двойным замком на молнии.

Когда он застегивал этот замок два часа назад на темной лестничной клетке чужого дома, пальцы срывались. Замок заело на середине, зубья заклинили ткань ее синего свитера. Ему пришлось рвать шерсть в темноте, задыхаясь от смрада собственного страха, прислушиваясь к каждому шороху за дверями соседей. Потом был спуск по ступеням — шаг за шагом, спиной вперед, удерживая неподъемную, валкую тяжесть, которая норовила выскользнуть, удариться о перила, издать звук.

Каждая мышца в пояснице теперь ныла тупой, рвущей болью.

Сергей вышел из машины. Воздух обжег легкие сыростью и солью. На КПП дежурил контрактник из комендантской роты — сонный, с красными от недосыпа глазами. Увидев погоны капитана второго ранга, он вытянулся в струнку, приложив руку к шапке:

— Здравия желаю, товарищ командир!

— Ворота открой, — бросил Сергей, не глядя на парня. — Машину к пирсу подгоню, снаряжение перебросить надо перед съемкой.

— Так ведь, товарищ капитан второго ранга, въезд личного транспорта только по спецпропускам на погрузку…

Сергей медленно повернул голову. Тень от козырька фуражки скрывала его глаза, но лицо, застывшее, словно высеченное из серого камня, заставило матроса осечься. Ссадина на скуле командира в свете тусклой лампы дежурки казалась черным шрамом.

— Ты меня учить будешь, боец? — голос Сергея прозвучал негромко, но с той вибрирующей, давящей силой, от которой у подчиненных холодело под ложечкой. — Через четыре часа фрегат снимается с бочек. У меня в машине специмущество по гидроакустике. Хочешь, чтобы я комбригу доложил, по чьей вине сорван предпоходовый регламент?

Матрос сглотнул, дернул кадыком и попятился к пульту:

— Никак нет, виноват! Проезжайте, товарищ командир!

Шлагбаум пополз вверх со скрежетом.

Сергей подогнал машину вплотную к трапу фрегата, скрыв багажник за массивной тумбой причального кнехта. Корабль нависал над пирсом громадной стальной скалой. Вдоль серого борта пульсировали шланги берегового питания, по палубе гулко разносились команды, где-то в районе бака гремели якорными цепями. Жизнь на фрегате уже кипела: из вентиляционных шахт вырывался горячий пар машинного отделения, пахло оружейной смазкой, краской и свежевыпеченным хлебом из камбуза.

У сходней стоял вахтенный у трапа — молодой лейтенант в бронежилете, с автоматом на груди. Рядом переминался с ноги на ногу дежурный по низам.

Сергей открыл багажник. Запах сырого брезента и холодной резины ударил в нос. Он ухватился за широкие лямки баула, рванул его на себя. Вес был чудовищным — не потому, что Надя была тяжелой, а потому, что мертвое тело не помогает тому, кто его несет. Оно перекатывалось внутри мешка бесформенным, податливым грузом, смещая центр тяжести.

Он взвалил лямку на плечо, сжав зубы до крошева. Ноги в форменных ботинках едва не подогнулись.

— Товарищ командир! — лейтенант вскинул руку к пилотке, бросившись навстречу. — Давайте помогу! Тяжело же! Эй, Васильев, подсоби командиру!

Дежурный матрос уже шагнул вперед, протягивая руки в брезентовых рукавицах к черному мешку.

— Назад! — рявкнул Сергей так, что лейтенант отшатнулся, ударившись плечом о леерную стойку.

Оба моряка замерли, испуганно глядя на командира. По лицу Сергея градом катил пот, заливая глаза, воротник чистой рубашки мгновенно промок.

— На посту стоять, как положено по уставу, — процедил он, тяжело переводя дыхание, чувствуя, как мешок сползает по спине, прижимаясь к его ребрам чем-то мягким и округлым. Голова. Это была ее голова. — Кто на ходовом?

— Старший помощник, товарищ капитан второго ранга, — отрапортовал побледневший лейтенант. — Принимает доклады от боевых частей по готовности к бою и походу.

— Продолжать дежурство. За мной не ходить.

Сергей шагнул на сходни. Деревянный настил прогнулся и заскрипел под двойной тяжестью. Каждый шаг давался с мучительным усилием: металл трапа был скользким от изморози, дыхание с хрипом вырывалось из груди белыми клубами пара.

Он нырнул в узкую палубную выгородку правого борта. Здесь горели тусклые дежурные плафоны аварийного освещения — ядовито-красные, заливающие узкие стальные коридоры зловещими тенями. За переборками вибрировали механизмы, гудел вспомогательный дизель-генератор, по трубам с шипением неслась забортная вода охлаждения.

Сергей шел вперед, низко опустив голову. В узких тамбурах пахло краской, фреоном и застоявшимся воздухом трюмов. Дважды навстречу попадались матросы аварийной партии в синих робах — они вжимались в переборки, вытягиваясь во фрунт при виде командира, и Сергей лишь коротко кивал, не поднимая глаз, молясь про себя только об одном: чтобы лямка проклятого баула не лопнула прямо сейчас, вывалив на рифленую сталь палубы холодное, окоченевшее содержимое.

Вниз. По вертикальному стальному трапу, цепляясь одной рукой за скоб-трап, сдирая кожу на ладони, прижимая мешок локтем к телу.

Второй ярус трюма. Сюда почти не доходили звуки верхней палубы. Здесь было сыро, пахло машинным маслом и конденсатом.

В самом конце узкого прохода, за выгородкой гиропоста, находилась тяжелая бронированная дверь со штурвалом задрайки. Аварийный отсек кабельных трасс и вспомогательного румпельного привода. Помещение консервировалось на время межпоходовых стоянок и проверялось механиками лишь раз в месяц.