Внеурочные занятия профессора

Глава 4. Точка с запятой

— Четыре…

Голос директора прозвучал как удар хлыста. Милана вздрогнула, и этот импульс передался ее пальцам. Она вцепилась в плотную резинку легинсов Ольги. Ткань была влажной от пота и жара, она прилипла к коже сестры.

Ольга приподняла бедра навстречу рукам Миланы, выгибая спину — молчаливое, отчаянное «сними». В этом движении не было стыда, только животная мольба.

Милана зажмурилась. Пальцы действовали сами по себе, подчиняясь ритму, который отсчитывал Эдуард: «Пять…» Она стянула мокрую ткань вниз, обнажая округлые, исполосованные красными следами ягодицы. Резинка прошла по коленям, по щиколоткам. Ольга нетерпеливо дернула ногой, сбрасывая остатки одежды на персидский ковер. Теперь на ней остался только спортивный топ, едва прикрывающий грудь.

— Шесть… — продолжил Эдуард. Он опустился на корточки рядом с Ольгой, его массивное тело излучало жар. Он провел ладонью по алому отпечатку своей руки на бедре девушки. — Идеально. Послушная спортсменка. Но у тебя грязный рот, Оля. Ты слишком рано начала задавать вопросы в кабинете. Это нужно исправить.

Он кивнул Милане. Его взгляд стал черным, вязким, не терпящим возражений. — Продолжай. Снизу вверх. Языком.

Мир для Миланы перестал существовать. Осталась только эта бледная, напряженная спина, темная ложбинка позвоночника и пульсирующее, раскрытое желание под ним. Запах женского возбуждения ударил в голову, перебивая даже аромат дорогого коньяка из директорского стакана.

Милана никогда не делала этого. Ни с мужчинами, ни, тем более, с женщиной. Само предположение об этом еще час назад вызвало бы у нее приступ паники и пуританского ужаса. Но сейчас, стоя на коленях между раздвинутых ног собственной сестры, глядя на влажные, набухшие складки плоти, она почувствовала лишь сводящий с ума голод. Голод быть первой. Коснуться того, чего касается он.

Она наклонилась. Ее очки окончательно сползли и упали на ковер с тихим хрустом, но Милана даже не заметила потери. Для близорукой филологини мир всегда был размытым, состоящим из смыслов, а не деталей. Сейчас смыслом был вкус чужой кожи.

Язык коснулся Ольги робко, почти целомудренно — у самого основания, там, где кожа переходит в сокровенную темноту. Ольга выгнулась дугой, вбивая лицо глубже в ворс ковра, и глухо зарычала: — Давай! Ну же!

Этот приказ развязал Милане руки. Или что-то другое, спрятанное гораздо глубже. Она вжалась лицом между горячих бедер сестры, впиваясь пальцами в ее тазовые кости, чтобы удержать бьющееся тело. Она лизала глубоко, жадно, исследуя каждую складку, всасывая солоноватый вкус, находя языком твердый, прячущийся бугорок плоти.

Ольга сорвалась мгновенно. Ее спортивная выдержка рухнула под этим напором родственной нежности, помноженной на порочность момента. Она закричала в ковер — протяжно, высоко, совершенно не похоже на себя. Ее пальцы скребли дорогое покрытие, ноги тряслись крупной дрожью. — Господи… Милана… да… вот так… — слова прорывались сквозь рыдания наслаждения.

Эдуард Петрович наблюдал за ними, сидя на пятках чуть поодаль. Одной рукой он медленно, лениво поглаживал свой пах через ткань брюк, ощущая каменную твердость возбужденной плоти. Другой — сжимал собственное запястье до побелевших костяшек, контролируя рвущееся наружу желание просто схватить одну из них за волосы и взять прямо здесь, на полу, среди разбросанных бумаг. Зрелище двух переплетенных женских тел, одной из которых руководило чувство вины, а другой — похоть, было изысканным блюдом. Старшая сестра елозила по полу, пытаясь достать глубже, словно пыталась извиниться за свое существование языком. Младшая принимала эти извинения со слезами благодарности.

— Достаточно, — властно сказал директор, когда тело Ольги начало содрогаться в преддверии оргазма. — Отпусти ее. Не давай ей кончить.

Милане показалось, что ее облили ледяной водой. Она подняла голову, тяжело дыша, с опухшими, блестящими от влаги губами. На ее подбородке блестела слюна сестры. Она смотрела на Эдуарда снизу вверх затравленным, умоляющим взглядом преданной собаки. — Пожалуйста… — прошептала она. — Не останавливайте. Ей нужно…

— Мне решать, кому и что нужно, — отрезал он. Голос лишился бархата, став чистым металлом. — Семь. Восемь.

Он поднялся во весь рост одним плавным движением хищника. Подошел к столу, взял стакан с недопитым коньяком и залпом осушил его. Поставил стекло обратно с громким звоном. Этот звук привел Ольгу в чувство. Она лежала на животе, хватая ртом воздух, красная, всклокоченная, абсолютно счастливая в своем унижении. По внутренней стороне бедра стекала тонкая струйка влаги.

Директор расстегнул ремень. Звук пряжки щелкнул в тишине кабинета подобно выстрелу. — А теперь твоя очередь, филолог, — произнес он, обращаясь к Милане. — Встань.

Милана попыталась подняться, но ноги подкосились. Она упала бы, если бы Эдуард не шагнул вперед и не подхватил ее под локоть. Его хватка была железной. Он практически швырнул ее в то самое гостевое кресло, которое минуту назад занимала Ольга. Кресло жалобно скрипнуло под весом ее ослабевшего тела.

— Руки на подлокотники. Спину ровно. Колени шире, — командовал он, избавляясь от ремня и небрежно бросая его на стол. — Ты хотела читать про любовь? Мы будем писать сочинение. Диктант. Без ошибок. Одно неверное движение, одна попытка сжать колени или закрыть глаза — и ты будешь вылизывать пол после своей сестры. Поняла?

— Да, Эдуард Петрович, — выдохнула Милана.

Она выполнила приказ идеально. Села прямо, как на экзамене, положила ладони на дерево. Юбка задралась, полностью открывая кружевную резинку чулка и белую кожу бедра. Блузка висела лохмотьями. Она выглядела растерзанной, изнасилованной словами и взглядом, хотя к ней еще никто не прикасался.

Эдуард подошел вплотную, встав между ее разведенными коленями. Он больше не собирался играть в психологию. Наклонившись, он зацепил пальцами воротник ее блузки и одним резким, сильным рывком разорвал ткань от горла до самой талии. Тонкий трикотаж лопнул с сухим треском. Пуговицы веером разлетелись по кабинету. Простой белый лифчик последовал за блузкой спустя секунду — директор просто поддел лямку пальцем и спустил чашечки вниз, освобождая тяжелую, упругую грудь с темно-розовыми сосками.

Милана вскрикнула, но рук с подлокотников не убрала. Только закрыла лицо ладонями, сгорая от стыда под его откровенно хозяйским, оценивающим взглядом.

— Руки, — приказал он.

Милана медленно отвела ладони, открывая пылающее лицо. Слезы текли по щекам двумя непрерывными ручьями.

Эдуард удовлетворенно кивнул. Расстегнул ширинку. Высвобожденная плоть качнулась прямо перед лицом Миланы — толстая, тяжелая, венчанная влажной, налитой кровью головкой. От него пахло властью, кожей и терпким мужским потом.

— Открой рот, — тихо сказал он. — И высунь язык. Сегодня мы учимся пунктуации. Начнем с точки.

Милана открыла рот. Широко, послушно, выпуская язык. Капля предательской слюны стекла с уголка губ на подбородок. Она смотрела на него снизу вверх сквозь частокол своих темных ресниц, размазав тушь, выглядя как сломанная, использованная кукла.

Ольга, все еще лежащая на полу, подтянулась на руках, чтобы лучше видеть финал этой сцены. Ее собственная плоть ныла от неудовлетворенного желания, но зрелище того, как старшую, правильную сестру сейчас будут грубо лишать остатков ее фальшивой добродетели, приносило Ольге извращенное, мазохистское удовольствие.

Эдуард Петрович сделал шаг вперед, сокращая последнюю дистанцию. Жар его кожи опалил лицо Миланы. Он взял свой член в кулак, пару раз двинув им в воздухе, и приложил горячую, пульсирующую головку к дрогнувшему языку учительницы русского языка и литературы.

Кабинет погрузился в абсолютную, вакуумную тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием троих людей и тихим, влажным звуком первого соприкосновения. Девятка в их счете превратилась в бесконечность.

Глава 5. Орфография порока

Точка оказалась тяжелой, солоноватой и обжигающе горячей. Милана инстинктивно дернулась назад, но затылок врезался в высокую спинку кресла — пути к отступлению не было еще с того момента, как он переступил порог кабинета. — Не смей отстраняться, — голос Эдуарда Петровича прозвучал над ней низко, вибрируя от сдерживаемой ярости собственника. Он намотал ее растрепанный пучок на кулак, заставляя запрокинуть голову так, что хрустнули шейные позвонки. Теперь она смотрела прямо в темную глубину его зрачков. — Смотри на меня. Открой горло.Он не вошел сразу. Директор позволил ей привыкнуть к весу своей плоти на языке. Головка упиралась в нёбо, перекрывая дыхание, вызывая приступ панического удушья. Милана хватала ртом воздух носом, слезы текли уже непрерывным потоком, смешиваясь с размазанной тушью. Она чувствовала себя самой грязной, самой падшей женщиной на свете, и именно осознание этой бездны вызывало внизу живота пульсацию такой силы, что бедра сами собой начали мелко дрожать, сжимаясь в пустоту.Ольга на полу зашевелилась. Спортивный топ задрался до самой груди, обнажив плоский живот. Она запустила руку между ног, глядя на сестру абсолютно безумными, восторженными глазами. Ее пальцы двигались в такт движениям директора, зеркально повторяя ритм, который он только собирался задать.Эдуард заметил этот взгляд через плечо. Усмехнулся уголком рта, окончательно превращая Милану из человека в предмет интерьера, в живую игрушку для их общего развлечения. — Девять… Десять, — закончил он отсчет. Первый толчок был неглубоким, пробным. Он просто проверял вместимость ее горла. Милана захрипела, глаза закатились, ногти впились в дерево подлокотников до белых пятен. Второй толчок пошел глубже. Третий сбил ритм ее дыхания. Вязкая, горькая слюна потянулась длинными нитями от уголков ее губ к стволу, капая на кружевную чашечку лифчика, висящего под грудью.— Вот так работает пунктуация, филолог, — прохрипел Эдуард, наращивая темп. Его бедра звонко шлепали по разгоряченным, раскрытым бедрам Миланы. — Тире. Когда нужно сделать паузу перед главным смыслом.Он вышел почти полностью, оставив головку в плену ее дрожащих губ, давая судорожно вдохнуть, закашляться и выплюнуть вязкую нить слюны себе на подбородок. — Запятая, — выдохнул он, резко вбиваясь обратно на всю длину, лишая ее кислорода снова. — Которая разделяет подлежащее «я» и сказуемое «хочу».Милана больше не пыталась сопротивляться. Рассудок отключился, уступив место древнему, первобытному рефлексу подчинения. Она открыла горло настолько широко, насколько позволяла анатомия, принимая удары его бедер в свое лицо. Каждый мощный толчок посылал волну вибрации по всему ее телу, отдаваясь тупыми ударами в затылке и сладкими спазмами в промежности. Юбка сбилась на пояс, мокрые кружева белья терлись о кожу, доводя ее до грани исступления без единого прикосновения к клитору. Она кончала сухо, конвульсивно, выгибаясь дугой навстречу боли в волосах и тяжести во рту, беззвучно сотрясаясь в кожаных объятиях кресла.Директор почувствовал, как сводит судорогой мышцы вокруг него. Тепло ее оргазма передалось ему сквозь тонкую грань чужой похоти. Он замедлился, выходя из роли грубого насильщика. Теперь он снова стал эстетом. Он отпустил ее волосы. Пальцы легли на ее горло, плотно обхватывая трахею, контролируя каждый глоток воздуха просто весом ладони. Другой рукой он расстегнул запонку на манжете дорогой рубашки и аккуратно закатал рукав до локтя, обнажая крепкое предплечье. Ему нравилось видеть контраст: белоснежная ткань манжеты, дорогие швейцарские часы на кожаном ремешке и красная, влажная кожа лица учительницы литературы, которую он использовал как карманную куклу.— Переходим к синтаксическому разбору, — прошептал он, слегка ослабляя хватку на ее шее. — Скажи мне, где здесь дополнение.Милана не поняла ни слова. В ушах стоял гул, перед глазами плыли черные круги. Она приоткрыла опухшие губы, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я-я... — выдавила она.— Неправильный ответ, — констатировал Эдуард. И ударил ее по лицу.Это была не жестокая пощечина Ольги. Это была хлесткая, звучная затрещина открытой ладонью по щеке. Голова Миланы мотнулась в сторону. Из разбитой изнутри о зубы губы тонкой струйкой потекла кровь, прочертив алый след на подбородке. Боль отрезвила ее лучше нашатыря. Взгляд прояснился.— Еще раз, — спокойно сказал директор, возвращая ее лицо в прежнее положение, держа за скулу. — Где прямое дополнение в предложении «Я возьму тебя»? — Меня, — прохрипела Милана, давясь собственной кровью и спермой, которая начала скапливаться у корня языка. Горло саднило огнем. — Умница, — похвалил он. — Пять с минусом. Минус за то, что ты все еще одета ниже пояса.Он вышел из нее окончательно. Капля мутной жидкости стекла по ее подбородку на разорванную блузку. Эдуард брезгливо, двумя пальцами, стер ее и демонстративно вытер палец о белый воротничок ее собственного лифчика.Милана осталась сидеть, ослепшая, оглохшая, с пульсирующим звоном в голове. Челюсть ныла, ноги отказывались держать. Она даже не заметила, как Ольга бесшумно поднялась с пола. Только почувствовала холодок на влажной коже спины — сестра обошла кресло сзади и теперь стояла за ней, тяжело дыша ей в макушку.— Дай сюда, — раздался тихий, властный шепот Ольги прямо над ухом Миланы. Пальцы сестры — сильные, привычные к турникам и мячам, а не к перьевым ручкам — грубо полезли ей между ног. Лифчик полетел на пол. Затем последовал треск рвущейся ткани — Ольга одним движением сорвала с нее трусики, зацепив когтем нежную кожу внутренней поверхности бедра. Боли Милана почти не почувствовала на фоне адского жжения в горле.— Мокрая насквозь, — с каким-то научным любопытством протянула Ольга, вводя два пальца внутрь разом, без предупреждения. — Ты же ненавидишь это, да? Ненавидишь нас. А сама течешь, как последняя вокзальная шлюха. Прямо на сиденье директорского кресла.Она начала трахать сестру пальцами быстро, жестко, используя большой палец руки, чтобы яростно тереть набухший клитор. Каждое движение пальцев внутри отзывалось болью в истерзанном влагалище, но каждое касание снаружи приближало новую разрядку.Эдуард Петрович застегнул ширинку. Подошел к своему массивному столу красного дерева, оперся на него ягодицами и скрестил руки на груди, наблюдая за финальным актом этого педагогического совета. Он выглядел безупречно, если не считать сбившегося дыхания и расстегнутого ворота рубашки. Хозяин положения.— Оля, — позвал он лениво. — Левее. Там паркет скрипит, секретарша услышит завтра утром. Перетащи ее на диван. Кожаный. Он герметичный.Ольга хищно рыкнула. Обхватив обмякшее тело Миланы поперек талии своими сильными руками, она буквально стащила сестру с кресла, как мешок с картошкой, и швырнула на низкий кожаный диван у стены. Милана упала лицом в подушки, выставив вверх покрасневшую, исполосованную ягодицами спину.Директор подошел к ним неспешным шагом. Наклонился, схватил Милану за бедра и подтянул выше, ставя на колени посреди дивана, лицом в искусственную кожу. Позиция была предельно ясной, животной и окончательной. — Раздвинь ее, — приказал он Ольге.Ольга упала на колени позади сестры, вдавливая свои ладони во внутреннюю поверхность бедер Миланы, разводя их максимально широко, открывая взгляду Эдуарда розовую, блестящую, сочащуюся расщелину. — Красиво, — оценил директор, проводя кончиками пальцев по складкам, собирая влагу. — Идеальный почерк. Строчная буква «л». Ладонная. Он приставил головку члена к входу. Посмотрел на Ольгу, затем на Милану, которая глухо рыдала в подушку, понимая, что самое страшное унижение впереди — оно будет медленным, глубоким и неотвратимым.— Знаешь, чем отличается двоеточие от точки с запятой? — спросил Эдуард, едва касаясь входа. — Двоеточие всегда предваряет объяснение. Раскрытие сути. Сейчас мы узнаем, какая ты на самом деле, Милана Сергеевна. На счет три. Раз…Милана вжалась лицом в прохладную кожу дивана, комкая ее зубами, и приготовилась принять в себя конец своего пятого года работы в колледже. Впереди была только точка. Или начало совершенно нового абзаца.

Глава 6. Абзац

— Два…Воздух в кабинете стал густым, как смола. Милана зажмурилась до цветных пятен под веками, вжимаясь скулой в прохладную искусственную кожу дивана так сильно, что на щеке наверняка останется рельефный отпечаток швов. Она ждала боли вторжения, грубого слома, но вместо этого почувствовала лишь влажное, обжигающее прикосновение его языка.Эдуард Петрович опустился на колени позади нее прямо на дорогой ковер. Его ладони легли на ее ягодицы, разводя их с властной силой собственника, открывая пульсирующую, покрасневшую плоть. Он провел широким языком снизу вверх — от сжатого кольца мышц к набухшему клитору — одним длинным, глубоким движением, собирая всю ее влагу: кровь из разбитой губы, слюну после минета и собственные соки.Милана закричала в подушку. Это был звук абсолютного, первобытного стыда, помноженного на шок узнавания. Директор не брал ее. Он дегустировал. Ольга за спиной сестры замерла с растопыренными пальцами. Ее спортивный азарт сменился животным недоумением, которое тут же переросло в дикую, неконтролируемую ревность. Мужчина, который только что размазывал Милану по креслу лицом вниз, теперь елозит языком между ее ног, словно это самое изысканное лакомство.— Вкусно, — глухо протянул Эдуард, отстраняясь на миллиметр. Его горячее дыхание коснулось раскрытых складок. — Очень… грамотная девочка. Никакой фальши. Только чистая органика. Оля, руки убери. Не загораживай мне текст.Ольга вздрогнула, осознав, что все еще сжимает бедра сестры мертвой хваткой. Она отдернула пальцы, словно обожглась, и отползла чуть в сторону, сев на пятки. Теперь она была просто зрителем в первом ряду.Директор вернулся к прерванному действию. Его язык стал настойчивее, жестче. Он рисовал круги вокруг клитора, втягивал его губами, посылая сквозь тело Миланы разряды тока такой мощности, что у нее свело икры. Руки Эдуарда переместились с бедер ей на талию, а затем ребром ладони он с силой нажал на основание позвоночника, заставляя прогнуться в пояснице еще сильнее, подставляясь под него полностью, беззащитно.— Тише, филолог, — прошептал он, прерываясь лишь для того, чтобы набрать воздуха. — Хороший диктант пишется молча. Ты сейчас должна слушать знаки препинания внутри себя.Он нашел ритм — медленный, тягучий, сводящий с ума своей неспешностью. Каждый удар его языка совпадал с пульсацией крови в ее собственном лоне. Милана больше не могла кричать. Из ее горла вырывались только хриплые, булькающие всхлипы. Пальцы скребли кожаную обивку дивана, ломая ногти. Оргазм подкатывал не волной, а тяжелой, свинцовой плитой, которая медленно опускалась сверху, выдавливая остатки сознания.— Эдуард Петрович… я не могу… пожалуйста… — прохрипела она, пытаясь сжать ноги, инстинктивно ища спасения в скромности.В ту же секунду боль вернулась. Но пришла она не оттуда, откуда ждали. Ольга, движимая ревностью и желанием вернуть внимание директора себе, резко наклонилась вперед и вонзила зубы в правую ягодицу старшей сестры.Милана взвыла, дернувшись всем телом вперед. Рефлекс сработал против нее: стремясь уйти от укуса сзади, она непроизвольно насадилась ртом на лицо директора, буквально впечатав свою промежность в его губы. Эдуард зарычал — низко, одобрительно — и впился зубами в чувствительную кожу над бедром, отвечая Ольге ее же монетой, но жестко фиксируя Милану на месте. Одной рукой он схватил сестру за волосы на затылке, удерживая голову Ольги на расстоянии, а второй сжал горло Миланы поверх ключиц, перекрывая доступ воздуху.Это стало последней каплей. Удушье, унижение, укус и вибрация чужого гортанного рычания в ее плоти взорвали реальность. Милана кончила оглушительно, заливая лицо директора потоком горячей влаги. Тело выгнуло дугой, мышцы живота затряслись в конвульсиях. Она потеряла сознание на долю секунды, повиснув на его руке, держащей ее за шею.Эдуард довольно хмыкнул, слизывая ее вкус с собственных губ тыльной стороной ладони. Он поднялся с колен, оправляя брюки. На его лице не было ни капли пота, только хищное удовлетворение охотника, взявшего редкий трофей.— Три, — сказал он в тишину кабинета, глядя на бесформенную массу, которой стала Милана Попова. — Оценка «удовлетворительно». Вы довели себя до финала самостоятельно. Я лишь расставил запятые.Ольга смотрела на него снизу вверх широко распахнутыми, безумными глазами. По ее подбородку текла слюна, кулаки были сжаты до побелевших костяшек. Она ожидала награды. Своего поцелуя. Свое очереди почувствовать тяжесть его тела.Директор обошел диван, перешагнул через вытянутые ноги Ольги и тяжело опустился в свое рабочее кресло за столом красного дерева. Достал из ящика пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Затянулся, выпуская сизый дым в потолок. Он выглядел абсолютно спокойным, будто только что закончил скучную планерку.— А ты чего сидишь? — спросил он, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу. Голос снова стал сухим, деловым, директорским. — Занятия закончились. Дверь там.Ольга моргнула. Слова доходили до нее медленно, пробиваясь сквозь туман похоти. Она посмотрела на свои дрожащие колени, на валяющиеся на полу обрывки белья Миланы, на саму Милану, которая свернулась на диване эмбрионом, тихо поскуливая во сне.— Но… педсовет… стратегия воспитания… — пролепетала она, чувствуя, как рушится мир. — Вы сказали… лично…— Лично я проверил вашу физическую форму, — отрезал Эдуард, затягиваясь. Дым красиво клубился в свете торшера. — Старшая сестра показала отличную гибкость и умение работать в команде. Вы показали неплохой спринтерский темп внизу коридора и хорошую выносливость спины. Зачет по физкультуре за семестр я вам обоим поставлю автоматом. Можете не приходить на мои уроки.Он взял со стола ведомости, которые принесла Милана, открыл ежедневник в кожаном переплете и сделал аккуратную пометку дорогим перьевым паркером.— Свободны, Попова-младшая, — произнес он, не поднимая глаз от бумаг. — И приведите себя в порядок. От вас пахнет потом и разочарованием. Это портит имидж государственного образовательного учреждения. Если завтра увижу хотя бы один красный след на вашей шее, отчислю обоих к чертовой матери за аморальное поведение. Найдете способ списать на аллергию или тесный ворот водолазки. Вы учитель физкультуры, проявите креативность.Реальность обрушилась на Ольгу ледяным душем. Экстаз никуда не ушел — низ живота ныл тупой, больной судорогой неудовлетворенности. Но мозг включился. Он использовал их обеих. Как игрушки. Как наглядные пособия. А теперь выставляет за дверь, потому что урок окончен.Кровь бросилась Ольге в лицо. Румянец возбуждения мгновенно сменился пунцом ярости. Она вскочила на ноги. Спортивный топ сполз с одного плеча. — Использовали, значит? — голос ее зазвенел сталью, той самой, которую боялись даже самые отмороженные старшекурсники. — Поставили галочку в журнале?Эдуард наконец поднял взгляд. Темные глаза смотрели холодно, оценивающе, сканируя ее злость. — Я трахнул твою сестру, пока ты дрочила на нас с пола, — спокойно констатировал он. — Кто кого использовал, Оля? Соберешь ее сопли и выведешь отсюда через пять минут. Время пошло.Он демонстративно отвернулся к монитору компьютера, щелкая мышью. Разговор был окончен.Ольга стояла посреди разгромленного кабинета, глотая злые, бессильные слезы. Хотелось разбить эту хрустальную пепельницу о его идеальный череп. Хотелось вцепиться когтями в этот безупречный узел галстука. Но вместо этого она подошла к дивану. Опустилась на колени перед приходящей в себя Миланой. Осторожно, почти нежно укрыла обнаженное, исполосованное красными следами тело собственным спортивным топом, натянув его на сестру как платье. Подняла с пола порванный кардиган и накинула ей на плечи.Милана открыла мутные, пустые глаза. Посмотрела сквозь Ольгу, потом перевела взгляд на темный силуэт директора за столом. — Он… читал? — едва слышно спросила она, трогая опухшими пальцами разбитую губу. — Да, — коротко ответила Ольга, помогая ей сесть. — Пятерку поставил. По литературе.Она подняла сестру на ноги. Милана висела на ней мешком костей, мелко дрожа. Ольга запахнула на ней кардиган, пряча разорванную грудь от посторонних взглядов, которых здесь уже не было.У двери Ольга обернулась. Эдуард Петрович сидел, откинувшись на спинку кресла, и методично печатал что-то двумя пальцами, совершенно игнорируя их присутствие. На краю стола стоял пустой стакан из-под коньяка.Ольга скрипнула зубами. Она поняла главное. Игра не закончилась. Он дал им сегодня точку, чтобы посмотреть, осмелятся ли они превратить ее в многоточие. Вытащив обессиленную Милану в гулкую темноту коридора колледжа и плотно закрыв за собой дубовую панель, Ольга остановилась, прижала сестру к стене мужского туалета и яростно, больно, собственнически поцеловала в разбитые губы, вкладывая в этот поцелуй всю свою ненависть к директору и всю свою звериную нежность к единственному человеку, который прошел этот ад вместе с ней. Слезы Миланы смешались с ее собственной слюной. Где-то в глубине здания, в освещенном кабинете, раздался тихий, удовлетворенный мужской смех.