Звездочет 5. Марионетки

Книга пятая: «Марионетки»

Глава 1. Город смотрит

Камера над входом в отдел на Хавской, 26 висела на одном кронштейне. Провод, вырванный из стены, раскачивался на мартовском ветру — чёрная змея, которую никто не спешил пришивать обратно. Вторую неделю болтается. Вторую неделю всем плевать.

Михаил потянул на себя дверь. Она поддалась с тем же тяжёлым скрипом, что и всегда, но внутри вестибюля всё изменилось. Пахло строительной пылью и мокрым бетоном. Рабочие в синих комбинезонах возились у стены — той самой, в которую несколько дней назад на полном ходу вошла карета скорой помощи.

Сергей Ковалёв. Сорок два года. Водитель с пятнадцатилетним стажем, ни одного штрафа, ни одного нарекания. Примерный семьянин. Дочь-восьмиклассница, жена — учительница младших классов. По вечерам они собирались на кухне, пили чай с мятой и обсуждали, куда поехать летом. А потом он сел в машину, дождался, пока смена подойдёт к концу, выехал с территории подстанции и на перекрёстке у Хавской повернул не туда. Вдавил педаль газа в пол. Разогнался до семидесяти. И на глазах у дежурного сержанта, который не успел даже крикнуть, влетел прямо в стену отдела.

Когда его вытаскивали из покорёженной кабины, он ещё дышал. Михаил видел его лицо. Глаза были открыты — но в них ничего не было. Ни страха, ни боли, ни удивления. Пустота. Как у куклы, у которой забыли нарисовать зрачки. А на лбу — выцарапанная чем-то острым звезда. Кровь уже запеклась, и в свете мигалки она казалась чёрной.

Михаил прошёл мимо рабочих, не глядя. Дыра в стене была затянута толстой полиэтиленовой плёнкой. Сквозь мутный пластик пробивался серый свет — конец марта, ни зима, ни весна. Кто-то из ремонтников слушал радио, и оттуда лился бодрый голос диджея, поздравлявшего москвичей с первым по-настоящему тёплым днём. Плюс пять, солнце, гололёда не ожидается.

Он стал подниматься по лестнице. Ступеньки были всё те же — стёртые, с выбоинами, знакомые до последней трещины. На третьей он остановился, потому что правая рука сама потянулась к внутреннему карману пальто.

Записка была на месте.

Михаил не стал её доставать. Просто коснулся пальцами — бумага, сложенная вчетверо, дешёвая, в клетку. «С возвращением». Два слова. Без подписи. Без угрозы. Почерк твёрдый, почти каллиграфический — так пишут люди, которые никуда не спешат.

Она лежала в нагрудном кармане Ковалёва, под форменной курткой. Когда санитары грузили тело на носилки, Михаил заметил краешек бумаги, вытащил — и прочитал раньше, чем кто-либо успел заглянуть ему через плечо. Он не стал приобщать её к делу. Не потому, что хотел что-то скрыть. Просто это было адресовано ему. Личное. Такие вещи не подшивают в папку с надписью «Инцидент № 47-б».

Он перечитывал её каждое утро. За завтраком, если завтрак случался. Перед выходом из дома. Иногда — посреди ночи, когда сон не шёл, и он вставал, включал настольную лампу и просто смотрел на эти два слова. Не как на улику. Как на доказательство того, что он не сумасшедший. Что Звездочёт где-то там. Живой. Ждёт.

Кабинет встретил его запахом остывшего чая. На подоконнике стоял термос — зелёный, армейский, ещё тёплый на ощупь. Надя заварила не больше часа назад. Она делала это каждое утро с тех пор, как он вышел из больницы. Сначала — когда он ещё не мог ходить и она приносила термос прямо в палату, нарушая все больничные правила. Потом — когда он учился заново держать ложку, ручку, телефон. Теперь — когда он ходил, говорил, стрелял и делал всё, что полагалось живому человеку. Но она всё равно продолжала заваривать ему чай. По привычке. Или по какой-то другой причине, которую она никогда не называла вслух.

Михаил сел за стол. Отвинтил крышку. Пар пошёл вверх — тонкий, зеленоватый, с травяным запахом. Он сделал глоток. Чай был именно той температуры, которую он любил — не кипяток, но и не тёплый. В самый раз.

В дверь постучали. Коротко, три удара — так стучал только один человек.

— Войдите, Пётр.

Бабочкин вошёл боком, придерживая ноутбук под мышкой. Худой, в очках с толстыми линзами, волосы дыбом — он вечно взъерошивал их, когда думал, а думал он почти постоянно. Вид у него был такой, будто он не спал даже меньше, чем Михаил. Под глазами залегли тени, рубашка помята, на воротнике — след от кофе.

— Михаил Дмитриевич, я по Ковалёву.

— Садись. Докладывай.

Пётр сел на стул напротив, поставил ноутбук на угол стола и открыл. На экране замелькали таблицы, графики, столбцы данных — его родная стихия, цифровой мир, в котором он ориентировался лучше, чем в реальном.

— Мы проверили всё, что можно проверить. Я говорю «всё», я имею в виду действительно всё. Биллинг за три месяца — все звонки, все сообщения, входящие и исходящие. Камеры наружного наблюдения по всем маршрутам, где он проезжал за последние девяносто дней. Банковские транзакции — все до единой, вплоть до покупки хлеба в супермаркете. Социальные сети — его, жены, дочери, даже тёщи. Маршруты передвижения, построенные по данным сотовых вышек.

— И?

— Ничего. Вообще ничего. Ковалёв не контактировал ни с кем, кто мог бы быть связан со Звездочётом. Не выезжал за пределы Москвы. Не заходил на сомнительные сайты. Не получал подозрительных писем или посылок. За два дня до инцидента прошёл плановый медосмотр — полностью здоров. Давление, зрение, слух, психиатрическое освидетельствование — всё в норме.

— Психиатр. Что за врач?

— Штатный специалист поликлиники номер три. Женщина, пятьдесят два года, работает там восемь лет. Ни одного пятна в биографии. Никаких связей с кем-либо из фигурантов наших дел. Я проверил её вдоль и поперёк — чисто.

Михаил взял термос и сделал ещё один глоток. Чай обжёг нёбо, но боль была почти приятной. Что-то реальное. Что-то, что можно почувствовать.

— Он не подкупал его, — сказал он вслух.

Пётр поднял голову от экрана.

— Что, простите?

— Звездочёт. Он не подкупал Ковалёва. Не шантажировал. Не угрожал его семье. Не обещал денег. Не запугивал.

— Тогда как? — Пётр снял очки и принялся их протирать краем рубашки. Это был нервный жест, Михаил знал его давно. — Как он заставил человека с безупречным стажем, примерного семьянина, сесть в машину и на глазах у всего отдела врезаться в стену? Это же самоубийство, Михаил Дмитриевич. Форменное самоубийство. Ковалёв не мог не понимать, что погибнет.

— Не заставил.

— А что же?

— Приказал.

Пётр замер с очками в руке. Без очков его лицо казалось совсем молодым и каким-то беззащитным.

— Приказал, — повторил он. — Просто взял и приказал? И Ковалёв сказал: «Да, конечно, сейчас разобьюсь насмерть, нет проблем»?

— Именно.

— Но как? Это невозможно. Никакой гипноз не заставит человека убить себя. Это противоречит базовым инстинктам. Самосохранение — самая сильная программа, зашитая в мозг. Её нельзя отключить словами.

— Значит, не словами.

Пётр моргнул и медленно водрузил очки обратно на нос.

— Вы думаете...

— Я пока ничего не думаю. Я собираю данные. Ищите всё, что касается состояния Ковалёва за последние две недели до тарана. Не звонки и не камеры — это мы уже проверили. Меня интересует другое. Как он спал? Что ел? Как себя чувствовал? Не жаловался ли на головные боли, на провалы в памяти, на странные сны? Опросите жену ещё раз. И дочь тоже — дети иногда замечают то, что взрослые пропускают.

— Жену я уже опрашивал. Она в истерике, толком ничего не говорит.

— Опросите снова. Спокойно. Без формы. Просто поговорите. Что-то должно быть. Что-то, чего мы не видим.

В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие, почти бесшумные. Надя. Она всегда ходила так, словно не касалась пола. Дверь открылась без стука.

Надежда Горемыкина стояла на пороге с папкой в одной руке и бумажным стаканчиком кофе в другой. Сегодня она была в строгой серой юбке и белой блузке — видимо, планировалось какое-то совещание с начальством. Но причёска, как всегда, выдавала её с головой: волосы были собраны в пучок и заколоты остро заточенным карандашом. Жёлтым, с ластиком на конце. Михаил помнил, что в прошлый раз карандаш был синий.

— Громов вызывает, — сказала она, переводя взгляд с Михаила на Петра и обратно. — Срочно.

— По Ковалёву? — спросил Пётр с надеждой в голосе.

— Нет. Новое дело. Убийство в Отрадном.

Михаил медленно завинтил крышку термоса. Поднялся. Пальто он так и не снял — за последние месяцы он привык не раздеваться в помещении. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда любое движение стоило ему неимоверных усилий, и он экономил силы даже на том, чтобы снять верхнюю одежду.

— Пётр, продолжайте по Ковалёву. Я вернусь через пару часов.

— Понял.

Они вышли в коридор вдвоём. Надя пошла рядом, и её каблуки застучали по линолеуму — частый, ритмичный звук, похожий на метроном.

— Ты опять не спал, — сказала она, не глядя на него.

— Я выспался на девять месяцев вперёд.

— Это не смешно, Миша.

— Я и не шучу.

Она бросила на него короткий взгляд — острый, как скальпель. За те месяцы, что он провёл в больнице, она сильно изменилась. Из вчерашней выпускницы Академии, которая смотрела на него как на рок-звезду и записывала каждое его слово в блокнот, она превратилась в серьёзного следователя. Нет, блокнот она всё ещё носила с собой — Михаил заметил его краешек, торчащий из кармана пиджака, — но теперь она записывала туда не цитаты, а факты. Улики. Версии. Она стала его правой рукой, и он доверял ей больше, чем кому-либо в отделе. Может быть, больше, чем кому-либо вообще.

Кабинет Громова был в самом конце коридора. Дверь массивная, деревянная, обитая чёрным дерматином. Табличка: «Полковник Громов И.С.». Михаил постучал — один раз, коротко — и вошёл, не дожидаясь ответа.

Илья Сергеевич Громов сидел за столом. Перед ним была раскрыта папка с делом, справа — чашка остывшего кофе, слева — очки в тонкой металлической оправе. За окном за его спиной висело серое мартовское небо, тяжёлое, как промокшее одеяло. Крыши соседних домов блестели от влаги.

Выглядел Громов неважно. После тарана скорой у него случился гипертонический криз — прямо на месте, когда они разбирали завалы и вытаскивали Ковалёва из кабины. Врачи сказали: никакого стресса, никаких перегрузок, иначе следующий криз может стать последним. Но кто бы слушал врачей, когда ты — начальник отдела, в который только что въехала машина с марионеткой за рулём.

— Садись, Россинский.

Михаил сел на стул напротив. Надя осталась стоять у двери — она всегда так делала, когда разговор предстоял серьёзный.

Громов снял очки, потёр переносицу большим и указательным пальцами. Потом поднял глаза на Михаила.

— В Отрадном двойное убийство, — сказал он без предисловий. — Пожилая пара. Муж и жена. Ей семьдесят два, ему семьдесят четыре. Кроваво, жестоко, бессмысленно. Местные ничего не могут — вернее, не хотят мочь. Дело висяк висяком. Нужен твой глаз.

Михаил взял папку со стола и раскрыл. Фотографии с места преступления. Кровь на стенах — много, слишком много для случайного нападения. Тела на полу. Разгромленная комната. Следы борьбы — или, судя по характеру ран, следы целенаправленного, методичного избиения.

— Почему я?

Громов посмотрел на него поверх очков долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что ты лучший в этом отделе. Возможно, лучший в городе. И потому что тебе нужно работать, Михаил. Настоящая работа. Не одержимость. Не бесконечное перебирание старых дел Звездочёта по ночам.

— Я работаю. Ковалёв.

— Ковалёв — это тупик. По крайней мере, пока. Ты сам это знаешь не хуже меня. У нас ноль зацепок, ноль свидетелей, ноль всего. Мы даже не понимаем, как он это сделал. А в Отрадном лежат два трупа, и у этих трупов есть родственники, которые хотят знать, кто убил их родителей. Это — работа, Россинский. То, чем ты занимаешься по ночам, — это... — он сделал паузу, подбирая слово, — это другое.

Михаил промолчал. Громов был прав, и от этого становилось только хуже. Он знал, что полковник говорит разумные вещи. Но где-то там, в тени, Звездочёт ждал. И каждая минута, потраченная на обычное дело, была минутой, которую он не тратил на охоту.

— Возьми Надежду, — продолжил Громов. — Осмотри место. Поговори с соседями. Свидетели уже опрошены местными, но толку ноль — они всё затоптали, как слоны в посудной лавке. Сам знаешь, как работают в Отрадном. Так что придётся начинать с нуля.

Михаил кивнул, закрыл папку и встал. Надя отступила в сторону, открывая дверь.

— И ещё, Россинский, — голос Громова остановил его на пороге. — Ты хорошо работаешь. Лучше, чем кто-либо на моей памяти. Но не загоняй себя. Что бы ни случилось — жизнь продолжается. Помни об этом.

Михаил обернулся. Их взгляды встретились. Что-то мелькнуло в глазах полковника — то ли беспокойство, то ли понимание, то ли тень старой, давней вины. Михаил знал, что Громов был знаком с его отцом. Знал, что они работали вместе, ещё до того, как отец ушёл из органов. Знал, что старая фотография, стоящая на полке за спиной полковника, имеет к этому прямое отношение. Но они никогда не говорили об этом вслух. Может быть, время для этого разговора ещё не пришло.

— Я в порядке, — сказал Михаил.

И вышел.

В коридоре Надя догнала его. Они пошли рядом — она со своим кофе, он с папкой под мышкой и термосом в руке.

— Ты ему не сказал, — произнесла она вполголоса.

— О чём?

— О том, что ты думаешь про Звездочёта. Про то, что он всё ещё...

— Нет. И не скажу. Пока.

— Почему?

Они спустились по лестнице на первый этаж. Прошли через вестибюль, где рабочие продолжали возиться с дырой в стене. Один из них насвистывал какую-то весёлую мелодию. Михаил толкнул входную дверь плечом, и в лицо ударил мартовский ветер.

Москва шумела. Люди спешили по тротуарам, прижимая к ушам телефоны, перепрыгивая через лужи, обходя грязный снег, который ещё лежал в тени домов. Воздух пах бензином, сыростью и чем-то неуловимо весенним — то ли мокрой корой, то ли первой травой, которая ещё не пробилась из-под земли, но уже обещала. Обычный день. Обычный город. Обычные люди, которые не знали, что среди них ходит человек, умеющий превращать других людей в марионеток.

— Потому что у меня нет доказательств, — ответил Михаил наконец. — Только чутьё. А чутья недостаточно. Они считают, что Звездочёт залёг на дно после четвёртого убийства. Или вообще сбежал из страны. Пусть пока так и думают. Я не стану поднимать шум, пока не соберу факты.

— Но ты уверен?

— Да. Он где-то рядом. И он хочет, чтобы я это знал.

Надя ничего не ответила. Она просто кивнула — коротко, по-деловому — и достала из кармана ключи от машины.

— Я за рулём. Поехали.

— Нет. Поедем на автобусе.

Она замерла с ключами в руке.

— На автобусе? С каких пор ты ездишь на автобусе?

— С сегодняшнего.

— Миша, это глупо. У нас служебная машина. Ты хочешь пить чай, завёрнутый в пальто, в битком набитом салоне, вместо того чтобы доехать с комфортом за сорок минут?

— Я хочу посмотреть на людей.

— На каких людей?

— На обычных. На тех, кто ездит на автобусах. На тех, кто ходит по улицам. На тех, кто стоит на остановках. Я слишком долго пролежал в больнице, Надя. Я отвык от города. Хочу снова его почувствовать.

Это была неправда. Вернее, не вся правда. На самом деле он хотел проверить одну догадку. Мысль, которая засела у него в голове ещё там, в больничной палате, когда он впервые услышал о Ковалёве. Мысль о том, что марионетка была не одна. Что их может быть больше. Гораздо больше. И что единственный способ это проверить — выйти в город и смотреть. Смотреть на каждого встречного. Искать пустоту в глазах. Искать звезду под волосами. Искать тех, кто не моргает.

Надя вздохнула и убрала ключи обратно в карман.

— Ладно. Автобус так автобус. Но если там будет душно и будет пахнуть чьими-то носками, я тебе этого не прощу.

— Договорились.

Они подошли к остановке. Автобус уже подъезжал — старый, жёлтый, дребезжащий, с облупившейся краской на бортах. Двери открылись с шипением. Из салона пахнуло теплом и чем-то химическим — не то освежитель воздуха, не то средство для мытья полов.

Михаил зашёл первым. Приложил карту к валидатору. Аппарат пиликнул и выдал чек. Надя прошла следом и села у окна, положив папку на колени. Михаил остался стоять, держась за поручень.

В салоне было полупусто. Женщина с хозяйственными сумками — сидела на переднем сиденье и что-то читала в телефоне, изредка улыбаясь экрану. Парень в наушниках — студент, судя по рюкзаку с логотипом Бауманки, покачивал головой в такт музыке. Пенсионер с палочкой дремал, привалившись к окну. Девушка с книгой в мягкой обложке — что-то из классики, судя по потрёпанному корешку. Мужчина в сером пальто — стоял в другом конце салона, держась за поручень, и смотрел в окно.

Михаил скользнул по ним взглядом. Привычка, рефлекс. Оценил одежду, позы, выражения лиц. Запомнил расположение. Отпустил.

Обычные люди. Обычный день. Обычный автобус.

Автобус тронулся. За окном поплыли серые дома, голые деревья с набухающими почками, лужи на асфальте, вывески магазинов. Надя что-то говорила — он слышал её голос, но не различал слов. Он думал о Ковалёве. О его пустых глазах. О звезде на лбу. О том, как человек садится за руль и давит педаль газа в пол — без страха, без сомнений, без тени мысли на лице.

Как он это делает?

Ответ был где-то рядом. Михаил чувствовал его кожей, затылком, тем странным теплом на груди — в том самом месте, где отец коснулся его в мире «между». Тепло появлялось редко, только в моменты сильного напряжения или близкой опасности. Сейчас оно молчало. Но ощущение — ощущение нависшей угрозы — не проходило.

— Миша?

Голос Нади прорвался сквозь его мысли.

— Что?

— Ты меня не слушаешь. Я уже третий раз спрашиваю.

— Извини. Что ты сказала?

— Я сказала, что в Отрадном, судя по сводке, соседи ничего не слышали. Вообще ничего. Ни криков, ни шума борьбы, ни звука падающей мебели. А это странно, потому что убийство жестокое. Там всё в крови. Крики должны были быть слышны на весь подъезд.

— Должны были, — машинально повторил Михаил.

И вдруг что-то изменилось.

Он не понял сразу, что именно. Не звук. Не свет. Скорее — движение. Едва уловимое, периферийное, как тень, скользнувшая по краю поля зрения.

Женщина с сумками перестала улыбаться. Её телефон погас — но она не опустила его, а продолжала держать перед лицом, глядя в чёрный экран.

Студент вынул наушники. Медленно, аккуратно смотал провод и убрал в карман.

Пенсионер поднялся — легко, без усилий, без обычного старческого кряхтения. Палочка осталась стоять, прислонённая к сиденью.

Девушка закрыла книгу. Сунула её в сумку. Выпрямилась.

Все одновременно встали.

Михаил перехватил поручень другой рукой. Левая скользнула под пальто — к кобуре. Пистолет был на месте. Холодный. Тяжёлый. Надёжный.

— Надя, — сказал он тихо.

— Что?

— Встань. Медленно. И отойди к двери.

Она подняла глаза от папки и увидела. Пассажиры стояли в проходах. Не как зомби из дешёвого фильма ужасов — они двигались нормально, плавно, естественно. Женщина поправила сумку на плече. Студент отряхнул рукав куртки. Пенсионер размял плечи, как будто собирался на утреннюю гимнастику. Обычные, нормальные движения обычных людей. Но лица — лица были пусты. Ни злости. Ни страха. Ни любопытства. Ничего.

— Миша, что происходит?

— Делай, что я сказал.

Он не повысил голоса. Но что-то в его тоне заставило Надю подчиниться. Она встала и сделала шаг к двери. Папка осталась лежать на сиденье.

В ту же секунду они двинулись.

Все разом. Без крика. Без команды. Просто пошли — и это было страшнее всего. Они не бежали, не бросались, не выставляли руки вперёд. Они шли — спокойно, целенаправленно, как люди, которые точно знают, что им нужно сделать. Мужчина в сером пальто обходил поручень слева. Студент заходил справа. Женщина с сумками перекрыла проход к кабине водителя. Пенсионер, оказавшийся неожиданно высоким и крепким, надвигался по центру.

Они не пытались беречь себя. В этом была вся суть. Студент, проходя мимо ряда сидений, задел коленом железный подлокотник — глухой удар, явно болезненный, но он даже не поморщился. Женщина наступила на собственную сумку, споткнулась, но тут же выправилась и продолжила идти. Как будто боль для них ничего не значила. Как будто цель — добраться до Михаила — была единственным, что имело значение.

Михаил вытащил пистолет.

— Всем стоять! Полиция!

Они не остановились. Даже не замедлились. Приказ полицейского не произвёл на них ни малейшего впечатления — потому что они не слышали его. Не в смысле глухоты. Они слышали, но слова не доходили до той части мозга, которая принимает решения. Решение уже было принято за них.

Михаил выстрелил в потолок.

Грохот заметался по салону, отражаясь от стёкол и металлических стен. Надя вскрикнула. Но пассажиры — пассажиры даже не вздрогнули. Они продолжали идти. Спокойно. Неумолимо. Как вода, которая обтекает препятствие.

— Водитель! — крикнул Михаил. — Остановите автобус! Откройте двери!

Водитель не ответил. Михаил бросил быстрый взгляд через стекло кабины — и увидел, что водитель сидит, вцепившись в руль, и смотрит прямо перед собой. На его лице было то же выражение, что у остальных. Пустота. Ничего.

Тогда Михаил рванул стоп-кран.

Автобус дёрнулся, завизжал тормозами. Всех, кто стоял в проходе, швырнуло вперёд. Пенсионер упал — тяжело, лицом в пол, — и тут же начал подниматься, подтягивая колени под себя, упираясь ладонями в грязный резиновый коврик. Нос у него был сломан, кровь текла по губам и подбородку, капала на воротник рубашки. Он этого не замечал. Он просто вставал.

Михаил ударил ногой по створке двери. Раз. Другой. Пластик треснул, но держался. Третий удар — дверь поддалась, и в салон ворвался холодный уличный воздух. Автобус всё ещё двигался по инерции, замедляясь, но недостаточно быстро.

— Надя, прыгай!

Она колебалась ровно секунду. Потом прыгнула — и приземлилась на тротуар, подвернув ногу, но устояв. Михаил обернулся. Женщина с сумками была уже в метре от него. Она не пыталась ударить. Она просто тянула руки — чтобы схватить, удержать, не дать уйти. Её лицо было абсолютно спокойным. Даже безмятежным. Как у человека, который делает привычную домашнюю работу.

Он выстрелил ей в ногу.

Она упала — но не закричала. Ни звука. Только тело рухнуло на пол, и она тут же попыталась ползти, подтягиваясь на руках, волоча раненую ногу за собой. Кровь текла по полу автобуса, а она всё ползла.

Михаил спрыгнул.

Асфальт ударил в ступни. Он перекатился через плечо, гася инерцию, и тут же вскочил на ноги. Пистолет остался в руке. Надя стояла в нескольких метрах, прижимая ладонь к рассечённой брови.

Автобус, потерявший управление, проехал ещё метров тридцать и на полном ходу врезался в бетонное ограждение моста. Удар был такой силы, что переднюю часть салона смяло в гармошку. Стёкла посыпались дождём. Где-то внутри что-то заскрежетало, заскрипело — и наступила тишина.

Михаил стоял посреди улицы, тяжело дыша. Рука с пистолетом медленно опустилась. Вокруг уже начинали собираться прохожие — кто-то кричал в телефон, кто-то просто стоял, раскрыв рот, кто-то снимал на камеру. Где-то вдалеке завыла сирена — сначала одна, потом вторая.

Надя подошла к нему. Её трясло, но она держалась.

— Они... — прошептала она. — Они все... Даже водитель...

— Да, — сказал Михаил.

— Они не кричали. Когда ты выстрелил в ту женщину — она не закричала. Она просто... продолжала ползти.

— Да.

— Как такое возможно?

Михаил не ответил. Он смотрел на покорёженный автобус, на дым, поднимающийся из-под капота, на фигурки людей, которые всё ещё шевелились внутри салона — безмолвные, равнодушные к собственной боли. И чувствовал, как внутри, под рёбрами, разгорается тихая, холодная злость. Та самая, что родилась там, в больничной палате, когда он впервые понял, что Звездочёт не оставил его в покое.