- -
- 100%
- +
© Дмитрий Стиллавин, 2026
ISBN 978-5-0070-6689-1 (т. 2)
ISBN 978-5-0070-6684-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПОСЛЕ НАШЕЙ ЭРЫ
КНИГА ВТОРАЯ: ЮЖНОЕ КОРОЛЕВСТВО
© Стиллавин Дмитрий, 2026
Все права защищены. Никакая часть этой книги в любом виде (электронном, печатном, аудио и т.д.) не может быть воспроизведена, распространена, переведена на другие языки или использована в какой-либо форме без письменного разрешения автора, за исключением коротких цитат в рецензиях и обзорах.
Эта книга является результатом творческого сотрудничества автора и систем искусственного интеллекта. Искусственный интеллект использован как вспомогательный инструмент для генерации идей, редактирования и создания изобразительного ряда.
Все персонажи, события, названия организаций и географические названия в этой книге являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или умершими, историческими событиями или существующими организациями случайно.
Возрастная маркировка: 18+ (согласно Федеральному закону №436-ФЗ «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию»). Книга содержит сцены насилия, жестокости и описания, не рекомендованные для лиц младше 18 лет.
АННОТАЦИЯ
Мрачное постапокалиптическое средневековье. Некогда великая цивилизация погибла, технологии забыты. Миром правит жестокий Порядок. Но Северное королевство пало: Жребий отменён, а надсмотрщик мёртв. На Юг отправляются беглецы и охотники. Немой писец Каэл мечтает обрести голос ценой предательства. Отряд Беренгара идёт по его следам через пустыню, где теряет друзей и находит неожиданных союзников. А в тени древних руин пробуждается настоящий правитель — Маахес, Король зверолюдей, Первый и единственный. Война за свободу оборачивается войной за выживание. И где-то на горизонте уже загорается огонь, который поглотит Бастион.
ПРОЛОГ: ЗВЕРЬ С ЮГА
Небоскрёб спал.
Он стоял на краю мёртвого города — южного, выжженного, где солнце превратило всё живое в песок, а песок — в стекло. Когда-то его стены отражали облака, а внутри, на сотнях неведомых уровней, кипела жизнь, которую Древние называли «цивилизацией». Теперь это был скелет: бетонные рёбра, торчащие из дюн; пустые глазницы окон, в которых ветер играл похоронную песню; ржавая арматура, торчащая из перекрытий, как кости из могилы, которую кто-то разрыл и забыл закопать.
Ходжа сидел на обломке балкона — где-то на огромной высоте, где воздух становился холодным и разреженным, а облака проплывали ниже его лап. Он свесил ноги в пропасть, и песок сыпался из-под когтей, падал вниз, терялся в сумерках, не долетая до земли. На этой высоте даже птицы летали редко — только самые смелые, те, кто не боялся духов древних стен.
Он смотрел на закат — не на тот, который любят поэты, а на багровый, удушливый, похожий на открытую рану, из которой сочится не кровь, а тьма. Воздух был горячим и сухим, как выдох гигантской печи. Зверь вдыхал его с удовольствием — в отличие от северных тварей, хрупких и нежных, южный климат не причинял ему боли. Будто он был рождён для этого зноя.
Его лицо было лицом барханного кота. Узкая, вытянутая морда, покрытая песочной шерстью, которая в лучах заката отливала медью. На скулах — три тёмные полосы с каждой стороны, такие же, как у его диких родичей, что охотились в пустыне по ночам. Усы — длинные, упругие, чёрные — шевелились независимо от дыхания, ощущая малейшие колебания воздуха. Нос — тёмно-розовый, с двумя узкими прорезями, которые могли уловить запах добычи за версту. Глаза — огромные, с вертикальными зрачками, янтарные, с лёгкой зеленцой у края радужки. Они не моргали. Они видели в темноте то, что другие не замечали: движение тени, игру света, дыхание жизни там, где её не должно быть.
Уши — высокие, с кисточками на концах, поворачивались независимо друг от друга, ловя малейший шорох. Сейчас, в разрушенном небоскрёбе, где ветер гулял по пустым этажам, он слышал всё: скрип ржавых арматур, шорох песка по бетону, дыхание крыс глубоко внизу, у подножия. И шаги.
Тяжёлые. Медленные. Не его. Чужие.
Кот не обернулся. Не посмел. Он знал, кто идёт. Чуял запах — не звериный, не человеческий. Другой. Старый, как этот мир. Запах, от которого кровь стынет в жилах, а лапы невольно тянутся к земле, чтобы опуститься на колени.
— Господин, — сказал он, не повышая голоса. В его хриплом, с лёгким мурлыканьем голосе не было страха — было уважение. Трогательное, почтительное, как у воина перед полководцем, которого он готов защищать ценой жизни. — Я чувствую тебя за сто шагов. Но ты всегда появляешься там, где тебя не ждут.
Из темноты, из глубины разрушенного зала, где даже его кошачьи глаза различали лишь сгустки тьмы, выступила фигура.
Человек. Или не человек. Свет не падал на него, только скользил по краям, оставляя лицо в тени. Но очертания угадывались: широкие плечи, прямая спина, длинные руки, сжатые в замок за спиной. Грива — если это была грива — сливалась с темнотой, делая его голову похожей на чёрное солнце с лучами, которые не греют, а душат.
Лев. Главарь Ордена Порядка. Тот, кто отдавал приказы. Тот, перед кем даже Ходжа, знавший тайны древних городов, опускал голову.
Кот спрыгнул с балкона и опустился на одно колено. Бесшумно, как его дикие родичи. Песок скрипнул под когтями. Спина прямая, голова чуть наклонена — не в знак слабости, а в знак признания силы, которая выше его собственной.
— Встань, Ходжа, — сказал Лев. Голос его был низким, тягучим, как патока, но в нём чувствовалась тяжесть, от которой хотелось не то что опустить глаза — вжаться в землю.
Тот поднялся. Уши его настороженно замерли. Он ждал. Знал, что Король не приходит просто так.
— Я слышал вести с севера, — сказал Кот, нарушая тишину. — Волк мёртв.
— Мёртв, — подтвердил Лев. — Порядок в Северном королевстве уничтожен. Жребий отменён. Люди убили надсмотрщика и творят что хотят.
— Творят, что хотят? — переспросил Ходжа, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Я знаю людей. Без узды они быстро превращаются в стаю, которая сожрёт саму себя.
— Именно поэтому ты отправишься туда, — сказал Лев, и в его голосе не было просьбы — только приказ. — Восстановишь Порядок. Станешь новым правителем северных земель.
Ходжа молчал. В груди заурчало — не угроза, а размышление. Когти царапнули бетон. Он поднял голову, и его янтарные глаза встретились с тенью, скрывающей лицо царя зверей.
— Почему я, господин? — спросил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Ты знаешь, я не переношу северный климат. Холод, сырость. Шерсть отсыревает, чутьё притупляется. Мои уши там не ловят звуки — они мёрзнут. А лапы скользят по льду. Я там как рыба на песке. И ты знаешь это лучше всех.
Лев не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд, и Ходжа почувствовал, как воздух стал плотнее, тяжелее. Тень от его гривы упала на лицо Кота, и на мгновение тому показалось, что он видит в ней не просто тьму — а усталость. Такую же, как у него самого. Только старше. Гораздо старше.
— Потому что ты единственный, кто может оставить свой пост, — сказал Лев наконец. Он сделал ещё один шаг, и Ходжа заметил, как его рука на миг коснулась левого бока — там, где под гривой угадывался старый, давний шрам. Лев никогда не показывал его раньше. Но сейчас он не прятал. — Земли других королевств тоже неспокойны. На западе — Сквор. На востоке — Барибал. А на юге вас трое.
Он замолчал. В тишине было слышно, как далеко внизу, у подножия небоскрёба, ветер гонит песок по пустым улицам.
— Но есть ещё одна причина, — добавил Лев, и в его голосе появилась странная, почти человеческая нотка. — Я получил донесения. От тех, кто выжил на севере. От писцов, от торговцев, от тех, кто видел их лица. Их зовут Беренгар и Эленор. Она — та, кого казнили и воскресли. Он — бывший пёс, который убил Волка. Они — символ. Если они останутся живы, люди поверят, что могут жить без Порядка. И тогда… — Лев не договорил. — Ты знаешь, что будет.
— Знаю, — тихо сказал Ходжа. — Хаос. Голод. Война. И в конце — смерть всех. Мы уже проходили это.
— Да, — Лев шагнул назад, в темноту. — Поэтому ты должен идти. Не ради меня. Ради мира.
Ходжа стоял неподвижно. Внутри него боролись два голоса. Один — голос зверя, который ненавидел холод, который хотел остаться на юге, в тепле, среди песка и дюн. Другой — голос того, кто когда-то был человеком, кто помнил, что такое страх, и кто знал, что Порядок — это не жестокость, а необходимость. Он вспомнил лица людей, которых видел под землёй, в своих владениях. Они не знали солнца, но они были живы. И если он не пойдёт, они умрут. Все.
Он сжал кулаки так, что когти впились в ладони.
— Я сделаю это, — сказал он, и голос его был глухим, но твёрдым. — Я пойду на север. Я восстановлю Порядок. Я убью их, если потребуется. Но я не буду делать это с удовольствием, господин. Я не хочу стать тем, кем стал Волк. Он не сомневался. А я… я не хочу терять сомнение.
Лев молчал долго. Так долго, что Ходжа подумал — он ушёл. Но потом из темноты раздался голос — тихий, почти неслышный:
— Я знаю. Я тоже не хочу. Но иногда выбор — это не то, что мы хотим. А то, что мы должны.
Он ушёл. Тень растворилась в темноте, и Ходжа остался один на балконе, глядя на закат, который уже почти погас.
Он постоял ещё несколько мгновений, чувствуя, как ветер холодит его шерсть. Потом развернулся и пошёл к пролому в стене, где вместо окон зияла пустота.
Перед прыжком он остановился. Закрыл глаза. Вспомнил имена тех, кого, возможно, ему придётся убить. И прошептал в пустоту:
— Простите. Я не хочу. Но я должен.
Он спрыгнул.
Плащ взметнулся за ним, как чёрное знамя. Ветер ударил в лицо, раздул усы, заставил сузить глаза — но он не щурился, его веки были третьим веком, прозрачной плёнкой, которая защищала зрачки, не мешая видеть.
Небоскрёб уходил вниз. Бетонные перекрытия, бесчисленные, как дни в долгой жизни, проносились мимо, сливаясь в серую полосу. Ржавые балки, пустые оконные пролёты, обломки штукатурки — всё это мелькало, исчезало, таяло.
Он падал долго — дольше, чем длится выдох. Где-то на середине пути, на уровне полёта птиц, ему показалось, что он пролетает сквозь облака. Тонкие, рваные, похожие на клочья старой ваты, они скользили по шерсти, оставляя на ней капли влаги.
Он видел, как внизу проступают очертания земли — серое пятно среди барханов, тусклое, лишённое жизни. Песок, камни, редкие кусты колючки, которые выживали там, где не выживало ничего.
Ходжа сгруппировался инстинктивно, как учили его дикие родичи, — поджал лапы, вытянул спину, развернул хвост рулём. Воздух свистел в ушах, песок бил в третье веко.
Приземление было мягким, почти бесшумным. Его сильные лапы, с широкими подушечками, пружинисто приняли вес тела, и он замер на несколько мгновений, оглядываясь по сторонам.
Пустошь. Дюны. Далеко на горизонте — абсолютное «ничего».
Ходжа выпрямился, отряхнул плащ. Когти царапнули землю. Он посмотрел на север, туда, где за тысячами миль пустыни, гор и лесов ждали люди, которые не знали, что смерть уже идёт к ним.
Он сделал шаг вперёд, в темноту, где в провале между дюнами угадывался вход в тоннель — чёрный зев, ведущий под землю, в мир Древних, где рельсы ещё помнили звон колёс.
«Я приду, — подумал он. — Я приду, чтобы спасти вас. Даже если вы не захотите быть спасёнными. Даже если вы будете проклинать меня. Потому что это — мой выбор. И я готов за него ответить».
Он шагнул в темноту. И на мгновение — всего на мгновение — ему показалось, что он чувствует запах снега. Холодного, чужого, далёкого. Там, на севере, его ждали люди, которые не знали, что смерть уже идёт к ним. Он не знал, сможет ли он их спасти. Но он знал, что должен попытаться.
ГЛАВА 1: СЕВЕРНАЯ ЗИМА
Прошлое не отпускает. Оно просто ждёт, когда ты обернёшься.
ЧАСТЬ 1: ВОЛК
В подвалах Святого Бастиона всегда пахло смертью.
Но в этот раз запах был другим — не острым, не тошнотворным, не тем, от которого сворачивает желудок и слезятся глаза. Он был сладковатым, приторным, как переспелые фрукты, которые начинают гнить изнутри, но снаружи ещё кажутся свежими. И ещё в нём чувствовалось что-то металлическое, холодное, похожее на запах старой крови, которую не выветрить даже тысячелетием.
Беренгар, пёс и рыцарь Нового Порядка, спускался по винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался в каменных сводах глухим, давящим эхом. Факел в его руке чадил, отбрасывая прыгающие тени на стены, и ему казалось, что тени эти движутся сами по себе — независимо от огня, по какой-то своей, чужой воле. Он не спал уже вторую ночь. Всё думал о том, что его брат Каэл нашёл в старых списках. Имя. Гедрих. «Отец жив», — написал тогда брат на доске. И Беренгар не знал, что с этим делать.
Тюремщик, шагавший впереди, остановился у железной двери. Ключ заскрежетал в замке — протяжно, жалобно, будто сам металл не хотел открываться.
— Он там, — сказал пёс, не оборачиваясь. Голос его был глухим, будто шёл из-под земли. — Всё так же. Не меняется.
Дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом.
Беренгар шагнул внутрь.
Тело Волка висело на цепях, прикованное к стене. Руки разведены в стороны, голова упала на грудь, ноги чуть согнуты в коленях — поза, в которой его закрепили сразу после того, как труп доставили из Валии. Цепи были толстыми, ржавыми, но держали мёртвого зверя с такой же лёгкостью, как живого. Они не скрипели, не звенели — только тускло проблёскивали в свете факела.
Волк казался спящим.
Шерсть — серебристая, с рыжими подпалинами — всё ещё блестела на груди и плечах, переливалась в дрожащем свете, как на живом звере. Кожа не посерела, не сморщилась, не обтянула кости. Раны — те, что нанесли мечи Беренгара и Селвина в тронном зале Валии, — затянулись тонкими, белыми рубцами, как будто прошли годы, а не месяцы. Тело не разлагалось. Не издавало запаха тлена. Оно просто висело здесь, в сыром, холодном подвале, и ждало.
Рыцарь подошёл ближе. Остановился в двух шагах от мёртвого зверя. Вгляделся в его лицо — в застывшие веки, в тонкие губы, которые когда-то шептали проклятия, в клыки, которые даже после смерти казались острыми, как иглы. Он вспомнил ту ночь в катакомбах Причала Теней, когда Волк впервые выстрелил в него. Тогда он думал, что враг — это просто враг. Зверь, которого нужно убить. Теперь он смотрел на мёртвое тело и понимал: он ничего не знал ни о нём, ни о тех, кто послал его.
— Четыре месяца, — раздался голос за спиной.
Беренгар обернулся. Селвин, его брат по оружию, стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он плохо спал последнее время. Как и все в Бастионе.
— Четыре месяца, — повторил он, — и ни гниения, ни запаха. Как в первый день.
— Бронежилет? — спросил Беренгар.
— В сундуке, под замком. Я проверял вчера. Всё на месте.
Беренгар снова посмотрел на тело. На его грудь, на живот, на то место, где у человека должны быть половые органы. Их не было. Гладкая, серая кожа, ровная, как застывшая смола, без шрамов, без рубцов, без складок. Будто их никогда и не существовало.
— Что это значит? — спросил он, и голос его был низким, почти шёпотом.
— Не знаю, — ответил Селвин. — И никто не знает. Вальдемар молчит. Каэл роется в архивах, но пока ничего не нашёл.
— А ты? Что ты думаешь?
Селвин помолчал. Факел в его руке чуть дрогнул, и тени на стенах качнулись, заметались, будто пришли в движение.
— Я думаю, это не люди, — сказал он тихо. — Или уже не люди. И это… это меня пугает больше, чем их когти и зубы. Потому что если они не могут размножаться, значит, они не такие, как мы. И значит, они завидуют нам. Или ненавидят нас за то, что мы можем то, чего не могут они.
— Или они просто другие, — сказал Беренгар. — И мы никогда не поймём их до конца.
Он повернулся к выходу. Спина его была прямой, но Селвин видел, как напряжены его плечи.
— Надо сохранить его, — бросил Беренгар через плечо. — Для Каэла. Когда-нибудь он разгадает эту загадку.
— Я распоряжусь, — сказал Селвин.
Дверь захлопнулась. Цепи глухо звякнули.
ЧАСТЬ 2: УТРО ПЕРВОГО СНЕГА
Беренгар поднялся наверх, но не пошёл в свою комнату. Он остановился у окна в коридоре, глядя на заснеженный двор. В голове крутились обрывки мыслей. Волк. Его тело, которое не разлагается. И ещё — отец. Гедрих. Человек, которого он не помнил, но который, оказывается, был жив. Каэл показал ему список. Просто ткнул пальцем на строчку: «Гедрих, муж (вычеркнут)». Тогда Беренгар сказал: «Он мёртв. Как и все, кого мы знали». Он не хотел верить. Он боялся верить.
Но сейчас, глядя на снег, он понял: он должен поехать в Реград. Должен увидеть отца… Либо его могилу.
Когда рассвело, он наконец отошёл от окна и поднялся на крепостную стену, где холодный ветер мог хоть немного прочистить голову.
Прошло четыре месяца с тех пор, как король Теодорик рухнул с балкона, прошитый пулей предателя пса Молчуна. Четыре месяца, как Волк, надсмотрщик Севера, висел на цепях в подвале Бастиона, не разлагаясь, не гниющий, не подчиняющийся законам смерти. И четыре месяца, как Северное королевство училось жить без Жребия.
Король Валии, Эрман, умер своей смертью — так объявили народу. Не ложь, не правда, а то, во что люди смогли поверить. Его дочь, Эленор, та, которую казнили и воскресла, стала не королевой, а знаменем. Трон остался пуст. Вместо одного правителя — совет. Вместо указов — обсуждения. Вместо палачей — суды.
Не всё было гладко. Люди мёрзли. Голодали. Ссорились за хлеб. Предавали. Но они были свободны. И никто не сидел над ними с топором, отсчитывая «лишние души».
Зима пришла на север внезапно.
Ещё неделю назад листья, пожухлые и мёртвые, шуршали под ногами, и воздух был сырым, но терпимым. А теперь всё затянуло белой, глухой пеленой. Снег валил густыми хлопьями, засыпая крыши, улицы, крепостные стены. Ветер выл в башенных бойницах, завывал в щелях, пробирался в каждый угол, в каждую щель. Он был ледяным — не зимним, а каким-то предсмертным, будто сам воздух замерзал на лету.
Святой Бастион замер.
Люди жались к печам, кутались в тряпьё, грели руки над чадящими масляными лампами. Дети перестали выходить на улицу — слишком холодно, слишком ветрено. Старики, те, кто помнил прошлые зимы, качали головами и говорили, что такой стужи не было много лет. А те, кто помнил больше других, молчали и только смотрели на небо — низкое, свинцовое, давящее, — и крестились забытым знаком.
Псы новой стражи ходили в караулах, кутаясь в плащи, но даже тяжёлая ткань не спасала от холода. Замерзали пальцы на ногах, немели уши, дыхание превращалось в пар. Алдр, будь он жив, наверное, устроил бы разнос, приказал бы утеплить казармы, наскрести одеял и шуб. Но Алдра не было. И его не хватало.
Беренгар стоял на крепостной стене, глядя на восток.
Снег падал ему на плечи, забивался под шлем, таял на лице. Он не замечал холода — или делал вид, что не замечает. Левая рука, та, что была изранена когтями Волка, ныла при каждом движении, и холод только усиливал эту боль. Но он сжимал зубы и смотрел вдаль, туда, где серая мгла сливалась с белой равниной, и казалось, что там, за горизонтом, нет ничего — только пустота и ветер.
Он думал о Реграде. Об отце, которого он никогда не знал. И о том, что скоро он сядет на лошадь и поедет туда, чтобы встретиться с прошлым, которое он так долго прятал.
Эленор подошла сзади бесшумно — она всегда ходила бесшумно. Беренгар почувствовал её присутствие раньше, чем услышал шаги: лёгкое, едва уловимое тепло, которое она излучала даже в этот промозглый день.
— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.
Она встала рядом. Её пепельные волосы выбились из-под капюшона, и снег таял на них, превращаясь в мелкие капли, похожие на слёзы. Шрам на шее — белый, тонкий, как нить — был открыт, она больше не прятала его. Беренгар видел этот шрам каждый день и каждый раз думал о том моменте, о топоре, о крови, хлещущей по деревянному настилу. О том, как он стоял и смотрел.
Эленор коснулась его плеча. Взяла доску, написала:
«Ты здесь с рассвета. Иди вниз, согрейся».
— Не могу, — ответил он. — Мне кажется, я слышу что-то. Там, за снегом.
Она посмотрела в ту сторону, куда он указывал. Белая, глухая пелена. Ничего.
«Тебе кажется».
— Может быть. — Беренгар наконец повернулся к ней. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени — такие же, как у Селвина. — А может быть, и нет. Волк говорил, что Орден пришлёт других. Ты помнишь?
Она кивнула и коснулась его руки. Её пальцы были холодными, но он чувствовал их тепло — то, которое оставалось только у неё. Она не спрашивала, о чём он думает. Она знала. Она всегда знала.
«Ты поедешь в Реград?» — написала она.
— Да, — ответил он. — Я должен.
Она не стала спрашивать «зачем». Она просто сжала его пальцы и написала:
«Я с тобой».
— Нет, — сказал он. — Это моё прошлое. Моя семья. Я должен сделать это один.
Она покачала головой. Её пальцы задвигались быстрее, жёстче:
«Ты не один. Ты никогда не был один. Я буду ждать тебя у ворот».
Он хотел возразить, но не смог. Она уже повернулась и пошла вниз, оставляя его наедине со снегом и ветром.
Беренгар смотрел ей вслед, и вновь призадумался. Он не знал, что его ждёт в Реграде. Но он знал, что она будет ждать.
ЧАСТЬ 3: ТЕПЛО И ПЛОТЬ
Спустившись со стены, Беренгар не пошёл в казарму. Он вернулся в свою комнату, где в камине ещё тлели угли. За окном выла вьюга, но здесь, за толстыми стенами, было почти тихо. Он сел у камина, глядя на огонь, и не заметил, как в комнату вошла Эленор.
Он не зажигал свечей — только огонь в очаге, его жёлто-красные языки отбрасывали на стены прыгающие тени, делали их живыми, дышащими. Плащ он скинул, кольчугу снял впервые за долгое время — плечи ныли от тяжести металла, на коже остались глубокие, тёмные следы от звеньев. Меч стоял у ноги, прислонённый к стене.
Эленор села рядом, почти вплотную, но не касаясь.
Она смотрела в огонь. Она не писала на доске уже час. А он ничего не спрашивал.
Тишина между ними была особой — не той, которая возникает, когда не о чем говорить, а той, когда не нужно слов.
Беренгар смотрел на неё, и внутри него, там, где раньше была пустота, теперь разгоралось что-то тёплое, почти болезненное. Он боялся этого чувства. Боялся, что оно сожжёт его изнутри. Или что оно исчезнет, как только он поверит в него.
— Ты знаешь, — сказал он тихо, — я никогда не умел… этого. Чувствовать. В псарне не учили любить. Учили убивать. Выживать. Молчать. А тут… — он замолчал, подбирая слова. — Тут я смотрю на тебя и забываю, что за окном снег, голод, и смерть, и что где-то там, в темноте, кто-то уже идёт, чтобы убить нас всех.
Эленор повернулась к нему. Её серые глаза в свете камина казались тёплыми, почти золотыми. Она взяла доску и написала:
«Я тоже забываю. Когда ты рядом».
Беренгар усмехнулся — горько, уголками губ.
— Это глупо. Мы не имеем права забывать.
«Может, имеем. Хотя бы на одну ночь».
Она отложила доску.
И медленно, очень медленно, начала расстёгивать свою серую рубаху.
Беренгар замер. Не остановил. Не спросил. Только смотрел, как её пальцы, тонкие, с обломанными ногтями, скользят по грубой ткани, освобождая пуговицу за пуговицей.