Четвертая бездна.

— Мы живём на Эонире, — продолжал Бренн. — Не «на земле», как позволяют себе говорить невежды. Земля — это почва под ногами. Эонира — это мир. Запомните различие. Землю пашут. Мир познают.

Он повернулся и обвёл класс взглядом.

Узкое лицо наставника было бледным, сухим, с глубокими складками у рта. Седые волосы лежали так гладко, будто и они подчинялись гимназическому уставу. Бренн был уже немолод, но держался прямо и двигался резко, без старческой мягкости. В нём не было жестокости ради удовольствия. Он был хуже: он искренне верил, что слабость начинается с беспорядка, а беспорядок — с позволенной мелочи.

С улицы вдруг донёсся крик:

— Особый выпуск! Ультиматум Арденнской Короны! Линкоры у Меридии!

Класс дрогнул.

Кто-то повернул голову к окну. Эмиль тоже хотел посмотреть, но не посмел. За стеклом мелькнула фигура газетчика: мальчишка в кепке бежал вдоль тротуара, размахивая пачкой листов. Его голос прыгал вместе с ним, то приближаясь, то проваливаясь между шумом колёс.

— Корона требует выдачи «Аурелии»! Гильдия отвергает обвинения!

Мел в руке Бренна остановился у самой доски.

Несколько мгновений он молчал.

Потом спокойно положил мел на край кафедры.

— Глаза на доску, — сказал он.

Головы медленно повернулись обратно.

Но улица не собиралась подчиняться Корнелию Бренну.

— Новейшее оружие Орвальдской Державы! — выкрикнул другой голос, уже ближе к гимназическим воротам. — Гром-пять тысяч! Пять тысяч выстрелов одной батареей!

На задней парте кто-то шумно выдохнул. Один из старших мальчиков едва заметно улыбнулся, будто слово «Гром-5000» было не названием оружия, а обещанием великолепной игры. Девочки у стены переглянулись. Эмиль почувствовал, как в классе что-то изменилось: урок ещё продолжался, но внутрь него уже вошла улица, газета, война, взрослый мир, которому не полагалось быть здесь, между партами и чернильницами.

Бренн медленно повернулся к классу.

Лицо его не выражало ни страха, ни любопытства. Только холодное неудовольствие человека, которому помешали исполнять обязанность.

— Раз уж улица решила сегодня преподавать вместо меня, — произнёс он, — посмотрим, не знает ли улица больше вас.

В классе сразу стало тише.

Эмиль почувствовал, как у него сжались пальцы на краю тетради.

— Блиц-опрос, — сказал Бренн. — Ответ немедленно. Задумался — значит, не знаешь. Не знаешь основ — не имеешь права рассуждать о событиях.

Он открыл журнал.

Страницы тихо шелестнули. Этот звук в классе Бренна боялись почти так же, как звонка к доске.

— Лерн. Мир, на котором мы живём?

Мальчик с первой парты вскочил.

— Эонира, господин наставник.

— Звезда?

— Аурон.

— Верно. Садитесь. Ферра. Большая луна?

— Морн, господин наставник.

— Особая примета?

— Чёрное пятно в середине.

— Не «в середине», а в центральной области видимого диска. Но приму. Садитесь.

Девочка села, покраснев.

Бренн перевёл взгляд дальше.

— Варн.

Фамилия ударила по нему коротко и сухо.

Эмиль поднялся. Парта была узкая, колени слишком длинные, руки сразу сделались чужими. Он хотел положить их по швам, как требовал устав, но пальцы сами вцепились в край тетради. Он почувствовал под ногтем шершавый угол обложки и почему-то подумал, что если отпустит его, то не сможет сказать ни слова.

Все смотрели.

Не зло, нет. В классе не было настоящей ненависти к нему. Но иногда обычное ожидание бывало хуже злости. Злость хотя бы имела лицо. А ожидание было везде: в затылках, в скрипе парт, в чужом дыхании, в неподвижном взгляде Бренна.

— Малая луна?

Лиара, подумал Эмиль.

Ответ вспыхнул сразу. Он знал его. Конечно, знал. Лиара — малая голубая луна, священная для Аэларов. Он даже видел её вчера вечером над крышами Эльварна: тонкую, холодную, такую спокойную, будто всё происходящее внизу её не касалось.

Но с улицы снова крикнули:

— Корона требует выдачи «Аурелии»!

И слово сорвалось куда-то внутрь.

Эмиль открыл рот, но в горле стало сухо. Он вдруг представил не луну, а дирижабль, окружённый линкорами, остров в океане, взрослых людей с газетами, жандармов у посольского дома Короны. Всё это было слишком большим, слишком громким, слишком настоящим для гимназического кабинета.

— Варн, — повторил Бренн. — Малая луна.

Тогда Эмиль заставил себя поднять глаза.

— Лиара, господин наставник. Малая голубая луна. Священная для Аэларов.

Сказав это, он почувствовал не радость, а только слабость в коленях. Но где-то под этой слабостью было и другое чувство: будто он удержал маленький камешек на краю обрыва и не дал ему упасть.

— Кто такие Аэлары?

Эмиль сглотнул.

— Второй разумный народ Эониры. Живут на островах Лиарского архипелага. Мореплаватели и кораблестроители.

— Не только мореплаватели, но и навигаторы, мастера клиперов, охотники Лиарского океана. Но для вашего возраста достаточно. Сколько дней длится год Эониры?

— Четыреста одиннадцать.

— Времена года?

Эмиль почти почувствовал, как весь класс смотрит ему в спину. От волнения у него стало пусто в груди, но слова вдруг пошли сами, потому что этот счёт он повторял много раз, когда не мог уснуть.

— Время Пробуждения — сто три дня. Время Высокого Солнца — сто три дня. Время Багряных Ветров — сто три дня. Время Тихой Луны — сто два дня.

Бренн чуть прищурился.

— Текущий день?

Эмиль посмотрел на доску. Ответ был там, но теперь это уже не помогало, а мешало: казалось, что если он прочитает написанное, Бренн решит, будто он не знает.

— Восемьдесят девятый день Времени Багряных Ветров, тысяча девятьсот девяносто девятый год Седьмой эпохи.

— Садитесь.

Эмиль сел.

Колени у него ещё дрожали, но внутри, под страхом, было маленькое горячее облегчение. Он не провалился. Он ответил. Даже Бренн не нашёл за что поставить ему низкую оценку.

Наставник закрыл журнал.

— Видите, господа, — сказал он, — даже когда город кричит, мир не меняет своих названий. А человек, не знающий названий мира, всегда будет рабом первого газетного листа, который сунут ему под нос.

За окном снова выкрикнули что-то о Гильдии Дальних Карт, но теперь Бренн уже не прерывался.

Он взял мел и продолжил урок.

На доске появились три дуги: большая, средняя и малая. Аурон, Эонира, Морн и Лиара. Эмиль смотрел на эти белые линии, и ему казалось странным, что такой огромный мир можно на время удержать куском мела на доске.

После Основ мироустройства был урок Землеведения.

Класс перешёл в другой кабинет, более холодный и просторный. Здесь пахло не мелом, а пылью старых карт. На стенах висели материки: Вестария, Арденния, Лиарский океан между ними, острова Аэларов, тонко нанесённая Меридия и серые пятна Терра инкогнито на севере и юге.

Наставник Лаврен Арт был ниже Бренна, шире в плечах и почти всегда казался недовольным тем, что карты приходится показывать людям. Он говорил мало, сухо, с длинной указкой в руке. Эмиль тайно думал, что если бы Арту позволили, он заперся бы в кабинете наедине с картами и был бы счастливее, чем со всеми гимназистами Эльварна.

— Карта, — сказал Арт, постучав указкой по Вестарии, — не украшение стены. Кто смотрит на карту как на картинку, тот не видит мира.

Указка скользнула к западному материку.

— Вестария. Здесь находимся мы. Республика Марцеллия. Столица — Марцелл. Наш город — Эльварн, культурный и учебный центр республики.

Эмиль любил слышать название своего города из уст наставника. Дома и лавки, мраморные ступени гимназии, книжные ряды, башня старого театра, мост через узкую реку — всё это становилось частью большой карты. Он сам, худой мальчик у окна, тоже на мгновение оказывался не просто Эмилем Варном, который боится отвечать, а маленькой точкой в Эльварне, в Марцеллии, на Вестарии, под Ауроном, между Морном и Лиарой.

От этой мысли ему становилось и страшно, и хорошо.

— Восточнее и юго-восточнее проходят дороги к Роудской Республике, — продолжал Арт. — Столица Роудской Республики?

Несколько рук поднялись сразу.

— Роуден, — ответила девочка с первой парты.

— Верно. Роуден. Парламент, архивы, суды, университет права. А теперь запомните: на карте видны только те места, которые государство, картограф или время сочли нужным сохранить. Карта — не весь мир. Карта — лишь то, что о мире пока удержали.

Эмиль поднял глаза.

Ему понравилась эта мысль. Получалось, что за ровными линиями дорог, за аккуратными кружками городов и тонкими буквами названий могли существовать другие места — забытые, сгоревшие, вычеркнутые, оставшиеся только в старых бумагах или в чьей-то памяти.

Арт, будто услышав его мысль, постучал указкой по лесистой области у границы Марцеллии и Роудской Республики.

— Особенно осторожно следует читать карты приграничных лесов. Здесь исчезают старые дороги, меняются почтовые тракты, деревни пустеют, а новые издания иногда убирают то, что прежние ещё помнили. Поэтому хороший землевед смотрит не только на новую карту, но и на старую.

Эмиль замер.

Он вдруг ясно представил себе старую карту: пожелтевшую, с трещинами на сгибах, с названиями, которых уже никто не произносит. Почему-то это показалось ему печальным. Если место исчезает с карты, исчезает ли оно совсем? Или продолжает стоять где-то в лесу — без людей, без дорог, без имени, но всё ещё настоящее?

Он хотел спросить об этом, но не поднял руки.

Он редко поднимал руку, даже когда вопрос горел в нём. Ему всегда казалось, что сама его рука будет выглядеть смешно — тонкая, нерешительная, дрожащая. И пока он собирался решиться, кто-нибудь другой уже спрашивал громче, увереннее, проще.

Арт перевёл указку вправо, через океан.

— Арденния. Восточный материк. Орвальдская Держава. Арденнская Корона. Южная Марка. Иные государства, о которых вы будете говорить позже, если доживёте до старших курсов и перестанете путать океан с морем.

По классу прошёл тихий смешок.

Арт не улыбнулся.

— Лиарский океан, — продолжал он. — Не пустое пространство между землями, а великая дорога мира. В нём — Лиарский архипелаг, земли Аэларов. Здесь — Лиар-Вейн, один из главных кораблестроительных островов. А здесь...

Указка коснулась маленькой точки в океане.

— Меридия.

Класс притих.

Теперь это имя уже не было только точкой на карте. Утренние выкрики газетчиков сделали его живым и опасным.

Эмиль смотрел на эту точку и не мог понять, как вокруг такой малости могут стоять линкоры. На карте Меридия казалась меньше ногтя. Остров, едва удержавшийся на бумаге. Стоило бы Арту провести указкой чуть сильнее — и она, наверное, исчезла бы под деревянным наконечником.

Но там были люди.

Картографы. Архивы. Документы. Доки. Дирижабль «Аурелия». Те, кто уходил в Терра инкогнито и возвращался с новыми берегами, новыми реками, новыми пустыми местами, которые переставали быть пустыми.

— Независимый остров Гильдии Дальних Карт, — сказал Арт. — Не государство в обычном смысле. Не корона, не республика, не держава. Остров картографов, архивов, экспедиций и спорной независимости. Сегодня, как вы могли слышать, о нём говорят громче, чем обычно.

Один мальчик с задней парты не выдержал:

— Господин наставник, правда, что линкоры Короны уже стоят у Меридии?

Арт медленно опустил указку.

— На уроке Землеведения, — сказал он, — мы говорим о том, где находится Меридия. О том, что с ней сделают правительства, вы узнаете из газет, если ваши родители сочтут нужным давать вам газеты.

— Но если Корона...

— Достаточно.

Слово прозвучало тихо, но резче крика.

Арт снова поднял указку.

—Терра инкогнито, — сказал он, переводя её к серым областям на краях карты. — Неизведанные земли. Плохо нанесённые районы. Полярные зоны. Места, где карта честно признаётся в собственном невежестве.

Эмиль смотрел на серые пятна дольше, чем на всё остальное.

Ему нравилось, что карта может не знать. Взрослые почти никогда не признавались в незнании. Наставник Бренн ставил низкие оценки за заминку. Газеты кричали так, будто весь мир уже был им понятен. Даже мальчики на задних партах говорили о линкорах и громниках с такой уверенностью, будто уже командовали армиями.

А карта спокойно оставляла серое место и говорила: здесь ещё надо узнать.

После звонка началась История государств.

Остин Грав, преподаватель истории, был человеком осторожным. У него были мягкие руки, усталые глаза и привычка прежде чем ответить, посмотреть на дверь. Он не был трусом — во всяком случае, Эмиль так не думал. Просто наставник Грав понимал, что некоторые слова имеют последствия. Особенно теперь.

На доске он написал:

Союзы и обязательства государств.

Потом помолчал, словно сам испугался темы, назначенной программой.

— Государство, — начал он, — не живёт отдельно. Даже самое сильное. Дороги, торговля, договоры, кредиты, старые обиды, границы, порты, рудники — всё это связывает страны крепче, чем кажется на праздничных речах.

Он говорил негромко. После Бренна и Арта его голос казался почти домашним, но в нём была усталость, которой утром ещё не было.

Эмиль слушал внимательнее, чем обычно.

На уроках истории он часто терялся. Слишком много было дат, имён, договоров, побед, поражений, династий, республик, корон. В учебнике всё это стояло ровными строчками, но в голове у Эмиля превращалось в тесную комнату, где все говорят одновременно.

А сегодня он вдруг понял, что история — это не только прошлое.

История, оказывается, могла входить в класс с улицы, кричать газетным голосом, стучать сапогами жандармов по мостовой, заставлять наставника Грава смотреть на дверь.

— Республика Марцеллия, — продолжил Грав, — имеет союзные соглашения с Роудской Республикой. Иные договоры связывают нас торговлей, печатью, морскими путями. Орвальдская Держава связана собственными обязательствами. Арденнская Корона — своими. Гильдия Дальних Карт долго сохраняла независимость именно потому, что была нужна всем и не принадлежала никому.

Он повернулся к классу.

— Это важно понять: война редко начинается в тот день, когда стреляют. Обычно она начинается раньше — в бумагах, требованиях, речах, страхах и в том, что люди перестают слышать друг друга.

Эмиль поднял глаза.

Ему показалось, что наставник Грав сейчас скажет что-то важное, настоящее. Не из учебника. Не для оценки.

Но в коридоре раздались быстрые шаги, дверь приоткрылась, и в класс заглянул служитель гимназии. Он кивнул Граву.

Наставник вышел на минуту.

В классе сразу зашептались.

— Говорят, Орвальд уже готовит добровольцев.

— Мой брат видел плакат про громников.

— А у нас будет война?

— С Короновцами?

— Глупый, мы же Марцеллия.

— А если союз?

— Один Гром-5000, говорят, целую роту положит.

— Не целую роту, а полк.

— Сам ты полк.

Эмиль молчал.

Он слышал слова, которые ещё недавно были только названиями на уроках: Орвальд, Корона, Гильдия, Меридия. Теперь они переходили из тетрадей в голоса одноклассников, из карты — в страх, из газет — в школьный воздух.

Ему было стыдно, что он не хотел говорить о громниках. Другие мальчики говорили об оружии легко, с возбуждением, почти радостно. Они спорили о батареях, выстрелах, линкорах, добровольцах, будто всё это было продолжением игр во дворе. Эмиль тоже хотел быть похожим на них — уверенным, громким, способным смеяться над тем, что пугало.

Но вместо Гром-5000 он снова видел маленькую Меридию на карте.

Точку в океане.

И вокруг неё — невидимые на школьной карте линкоры.

Грав вернулся.

Лицо у него стало ещё более усталым.

— Запишите, — сказал он. — Политическая карта мира не является неподвижной. Но всякое изменение границы начинается с изменения человеческого сердца.

Кто-то не понял и переспросил.

Грав не повторил.

Последние уроки прошли мутно.

Эмиль писал, отвечал, перекладывал тетради, ходил по коридорам вместе со всеми, но внутри у него оставалась карта. Маленькая Меридия в океане. Серые пятна Терра инкогнито. Две луны над Эонирой. Багряные листья за окном. И голоса газетчиков, которые никак не хотели уходить из головы.

Иногда он думал, что знания должны успокаивать. Если знаешь название вещи, её место, её форму на карте, её срок в календаре, то она уже не так страшна.

Но сегодня всё было наоборот.

Чем больше он узнавал, тем больше мир становился не меньше, а шире. И оттого страшнее.

После занятий гимназистов выпустили во двор.

День стал холоднее. Над Эльварном висело низкое светлое небо, и багряные листья, сорванные ветром, катились вдоль каменной ограды гимназии. У ворот стоял новый школьный автобус — тёмно-синий, высокий, с латунной табличкой на боку и маленьким мутно-золотым окошком под капотом, за которым ровно теплился эонитовый сердечник.

Таких машин в Марцеллии было ещё немного. Эльварнская гимназия Северного Свода гордилась тем, что получила одну из первых. На торжественном открытии директор говорил, что это знак нового времени, доказательство заботы республики об образовании и свидетельство мирной силы эонита.

Эмиль тогда хлопал вместе со всеми, хотя больше смотрел не на директора, а на ровное золотистое свечение под капотом. Ему казалось странным, что камень из недр может возить детей домой.

Теперь это свечение показалось ему другим.

Утром газетчики кричали о новейшем оружии Орвальда. На уроках говорили о Меридии, линкорах, Гильдии, Короне. А здесь тот же мутно-золотой свет тихо горел под капотом школьного автобуса, обещая не смерть, а удобную дорогу домой.

Эмиль не понимал, как одна и та же сила может быть такой разной.

Может быть, дело было не в ней.

Может быть, дело всегда было в руках, которые её держат.

Дети толпились у дверцы, смеялись, спорили, толкались портфелями. Кто-то рассказывал, как Бренн снова поставил низкую оценку за одну только заминку; кто-то передразнивал его сухой голос:

— Задумался — значит, не знаешь.

Эмиль сел у окна и положил сумку на колени.

Автобус мягко дрогнул. Где-то под полом глухо загудел двигатель — не паровой, не бензиновый, а новый, ровный, почти живой. Машина тронулась от гимназических ворот, и детские голоса сразу наполнили салон, будто ничего особенного в городе не происходило.

Эмиль смотрел в окно.

На соседней улице шёл пикет. Люди двигались плотной неровной колонной, неся над головами плакаты. На одном было написано: «Да здравствует Гильдия!» На другом, крупнее и злее: «Не дадим в обиду!»

Кто-то кричал. Кто-то размахивал шляпой. Женщина в тёмном пальто прижимала к груди свёрнутую газету, будто знамя. Вдоль тротуара шли жандармы — не вмешивались, но держались близко, с каменными лицами и руками у ремней.

— К посольскому дому Короны идут, — сказал мальчик с заднего сиденья. — Отец говорил, там сегодня будет шумно.

В автобусе снова засмеялись: кто-то уронил пенал, кто-то начал спорить о громниках, кто-то уверял, что один Гром-5000 может остановить целый полк.

Эмиль молчал.

Он смотрел, как плакаты, лица, жандармские фуражки и багряные листья медленно уплывают назад, за стекло.

Утром всё это было словами на доске.

Эонира. Аурон. Морн. Лиара. Меридия. Корона. Гильдия.

Слова стояли ровно, белым мелом, и казались послушными. Их можно было выучить, повторить, написать без ошибки. За них можно было получить хорошую оценку или плохую.

А теперь те же слова шли по улице живыми людьми.

Они кричали, толкались, держали плакаты, спорили с жандармами, сжимали газеты в руках. У них были лица, шарфы, старые пальто, красные от холода пальцы. Они не помещались в тетрадь и не слушались наставника Бренна.

Эмиль вдруг понял, что мир не становится понятным оттого, что ты выучил его названия.

Но без названий он становился совсем страшным.

Автобус свернул за угол, и пикет исчез. В салоне снова смеялись. Девочка впереди ела яблоко и прятала огрызок в бумажный пакет. Двое мальчиков у прохода спорили, какие батареи лучше — орвальдские или арденнские, хотя ни тот ни другой наверняка никогда не видели ни одной.

Эмиль держал сумку на коленях и смотрел в стекло.

За стеклом оставался город. Над городом — невидимый за дневным светом Морн. Где-то дальше — Лиарский океан, Меридия, линкоры Короны, острова Аэларов, серые области Терра инкогнито.

Он был слабым мальчиком с третьей парты у окна.

Но почему-то именно сейчас ему захотелось запомнить всё.