Четвертая бездна.

— Садитесь. Я знаю, зачем вы пришли.

Лукан сел не сразу. Сперва посмотрел на письменный стол у стены, на телефон, на закрытую папку, на тонкую серебряную ручку, лежавшую строго параллельно краю бумаги. В доме всё было неподвижно, но не мёртво. Скорее, насторожено.

— Тогда вы знаете больше нас, — сказал он.

— Не больше. Просто раньше.

Это было первое испытание.

Аделия не собиралась отдавать им правду. Она собиралась проверить, имеют ли они право к ней приблизиться.

— Кто сообщил вам о нас? — спросил Лукан.

— В Лиорене много глаз.

— И все они ваши?

— Нет. Но некоторые достаточно разумны, чтобы понимать, кому полезно сообщить о двух корреспондентах, приехавших расспрашивать о Мейре Феннор.

Ардей опустил глаза. Ему было неловко от того, что их путь оказался замечен ещё до того, как они сами успели разобраться, куда идут.

Лукан же только кивнул.

— Вы давно её ищете.

Пальцы Аделии, лежавшие на подлокотнике, едва заметно сжались.

— Вы задаёте вопрос или делаете вывод?

— Делаю вывод. Если вы знали о нашем приезде, значит, у вас есть осведомители. Если есть осведомители, вы не могли не пытаться найти Мейру. Если вы до сих пор ждёте её случайных появлений, значит, даже ваши люди оказались бессильны.

Аделия долго смотрела на него.

— Осторожнее, господин Тарв. Умение складывать два и два ещё не даёт человеку права открывать чужие ящики.

— Я не открываю. Я смотрю, где они стоят.

— Журналист.

— Да.

— Вот именно.

Она произнесла это слово так, будто оно было не профессией, а диагнозом.

— Мне не нужны газетные люди, — сказала Аделия. — Не нужны красивые строки о бедной девочке, опасной женщине, портовой грязи и старой тётке, которая не сумела удержать ребёнка дома. Не нужны заголовки. Сегодня у вас уже достаточно заголовков.

За окном снова донёсся крик газетчика:

— Первые жертвы Короны! Орвальдские добровольцы к Меридии!

Аделия не повернула головы, но её лицо стало жёстче.

— Видите? Мир сам несёт вам материал. Зачем вам Мейра?

Лукан помолчал.

Он мог бы ответить резко. Мог бы сказать, что она путает журналиста с торговцем чужой бедой. Но резкость закрыла бы комнату. Аделия ждала не оправданий. Она проверяла, пришёл ли он за человеком или за добычей.

— Мейра забрала вещь, — сказал Лукан наконец. — Вещь, важную для расследования. Не частного. Не редакционного каприза. Общественного расследования, которое может оказаться больше, чем все сегодняшние заголовки.

— Какая вещь?

— Пока я не могу сказать.

— Очень удобно.

— Нет. Неудобно. Но необходимо.

Аделия усмехнулась.

— Все опасные люди любят это слово.

Ардей, сидевший на краю кресла, вдруг поднял глаза.

— Госпожа Ворн, мы не хотим ей зла.

Аделия посмотрела на него внимательнее. До этого она говорила с Луканом; Ардей был для неё только молодым спутником с камерой, человеком мягким, тревожным и, возможно, лишним. Теперь она будто впервые услышала его как отдельный голос.

— А чего вы хотите?

Ардей растерялся. Он не обладал лукановской точностью, не умел вскрывать разговор тонким лезвием. Зато в нём не было и расчёта. Он сказал то, что думал.

— Найти её раньше, чем это сделает кто-то хуже нас.

Аделия отвернулась к окну.

— Хуже вас, господин Фенн, обычно находят первыми.

Это был перелом, но ещё не признание.

Лукан почувствовал: она не выгнала их. Значит, разговор получил право продолжаться.

— Она иногда приходит к вам, — сказал он.

— Это так

— Вы каждый раз надеетесь, что она останется?

Аделия резко посмотрела на него.

— Нет.

Лукан выдержал её взгляд.

— Тогда зачем держите людей у вокзала и в порту?

Молчание стало тяжёлым.

Ардею показалось, что дождь за окном вдруг зазвучал громче. Он почувствовал неловкое желание сделать знак Трёх Сводов, но удержался. Здесь это могло бы показаться жестом жалости, а Аделия Ворн не была женщиной, над которой можно было безнаказанно жалеть.

— Я держу людей не для того, чтобы запереть её, — сказала она наконец. — А чтобы знать, что она жива.

Это было первое признание.

Лукан не перебил.

— Я искала её, — продолжила Аделия. — Не один раз. И не через добрых соседок с корзинами. Через портовых приказчиков, через конторы грузовладельцев, через людей на Нижней Канатной, через капитанов, которые слишком много видели и слишком мало говорили. Через таких, кого приличная женщина не должна знать по имени. Я платила. Угрожала. Просила. Унижалась, если нужно было.

Она сжала платок в руке.

— Бесполезно. Скауты исчезают не как беглецы. Беглецы оставляют страх. Скауты оставляют пустоту. Сегодня она в Лиорене, завтра на чужом судне, послезавтра в горах, через неделю под другим именем. Их следы не идут по земле, господин Тарв. Они идут через людей, которые умеют забывать за деньги.

— Но она всё равно возвращалась к вам.

— Да.

— Это была её ошибка.

— Это была её слабость.

В голосе Аделии впервые появилась не злость, а боль.

— И ваша надежда, — сказал Лукан.

Она не ответила.

За стеной где-то тихо тикали часы.

Ардей заметил, что в комнате нет ни одного живого цветка. Только сухие травы в узкой вазе. Он почему-то подумал, что Аделия не любила вещей, которые можно было потерять внезапно.

— Расскажите нам о ней, — сказал Лукан.

— О Мейре?

— О той Мейре, которую вы помните.

Аделия долго молчала.

Потом сказала:

— Она была хорошей девочкой.

С этих слов началось настоящее признание.

— Это надо сказать сразу, господин Тарв. Не потому, что я хочу оправдать её. Я давно уже перестала этим заниматься. Просто иначе вы, газетчики, всё испортите. Вы любите, чтобы в жизни был перелом: была невинность — стало падение. Был дом — стал порт. Была девочка — стала авантюристка. А всё было иначе. Гораздо тише. Гораздо хуже.

Ардей опустил глаза.

Аделия говорила ровно, но чем ровнее становился её голос, тем яснее было, сколько труда ей стоит это спокойствие.

— Ей было девять, когда я забрала её. Маленькая, рыжая, с руками, которые всё время что-нибудь теребили. Платок, край рукава, пуговицу. Первые недели она почти не говорила. Ночью кричала. Днём смотрела на огонь так, словно он был живым существом и мог узнать её.

Ардей побледнел.

— На огонь? — тихо спросил он.

Аделия перевела на него взгляд.

— Вы не знаете.

— Нет, госпожа.

Она медленно кивнула, будто подтверждала не его слова, а собственное решение.

— Её дом сгорел в Кальдоре. В первый день Времени Высокого Солнца. Погибли отец, мать и брат. Эдрик Феннор. Лиора Феннор. Рейк Феннор. Мейра выжила только потому, что отец отправил её в каменный подвал за вяленым мясом. Когда она вышла, дома уже не было.

Ардей машинально коснулся лба, груди и опустил руку к земле.

На этот раз Аделия не остановила его.

— Я приехала через три дня, — сказала она. — Забрала её. Сказала, что не заменю ей мать, но дом у неё будет. Какая гордая глупость. Как будто ребёнку после такого нужен дом. Ей нужен был мир, где дом не горит.

Лукан молчал. Он не записывал. Не доставал блокнот. Аделия заметила это.

— Потом она начала учиться, — продолжила она. — Очень хорошо. Лучше многих. Быстро запоминала, смеялась, когда ей удавалась задача, помогала младшим девочкам, приносила домой книги и какие-то нелепые находки с улицы. Камешки, пуговицы, куски верёвок. Однажды притащила сломанную морскую буссоль и три дня убеждала меня, что её можно починить.

Ардей тихо улыбнулся.

— Похоже на неё.

— Вы знаете её?

— Недолго. И немного — да. Ардей с лукавил, ему хотелось ее знать, тогда в Вирне она показалась ему крайне симпатичной и живой. А теперь когда Аделия описывала Мейру, он думал, что знает её уже долгое время.

— Тогда вы знаете только ту Мейру, которая смеётся, чтобы никто не спросил, почему ей больно.

Ардей хотел ответить, но не нашёл слов. Его мягкость, которая часто делала его неловким, теперь удержала его от фальшивого утешения.

— Когда всё изменилось? — спросил Лукан.

— Не в один день. Такие вещи никогда не происходят в один день. Сначала она стала чаще уходить из дома. Говорила, что гуляет. Потом — что помогает на складе у знакомой. Потом перестала объяснять. Лиорен не тот город, где молодая девушка должна бродить одна у предпортовых улиц.

— Но она бродила.

— Да.

— Почему?

Аделия посмотрела на него холодно.

— Вы спрашиваете так, будто я не задавала себе этот вопрос каждый день.

Лукан выдержал паузу.

— И всё же?

— Потому что дома было тихо. Потому что я боялась за неё и этим душила. Потому что каждый раз, когда она задерживалась, я видела не взрослую девушку, а ребёнка на дороге от сгоревшего дома. Потому что она хотела, чтобы я признала её живой, а я всё время пыталась сохранить её целой.

Ардей поднял глаза. Эта фраза ударила в него сильнее, чем сам рассказ о пожаре.

Аделия отвернулась.

— Сначала это были чайные у порта. Потом трактиры. Потом места, где карты щёлкают чаще, чем церковные замки. Выпивка, азартные игры, моряки, грузчики, люди без фамилий и имён. Она возвращалась с запахом дыма в волосах и с такой улыбкой, будто победила весь мир. А я видела только, что мир уже положил на неё руку.

— Там она встретила человека, с которым теперь ходит? — спросил Лукан.

Аделия медленно повернулась к нему.

— Значит, он всё ещё рядом.

— Я не знаю его имени.

— Гаррик Вейн.

Лукан повторил про себя имя, не вслух. Гаррик Вейн. Имя ложилось на увиденного им человека точно, тяжело, без лишнего звона.

— Опишите его, — сказал он.

— Низкий. Широкий. С выцветшей бородкой. Говорит мало. Сидит так, что даже пьяные обходят его стол стороной. Не пьёт лишнего. Не проигрывает лишнего. Смотрит на людей так, будто заранее знает, кто из них сколько стоит и чем заплатит.

Лукан поднял глаза.

— Я видел человека, похожего на это описание.

Аделия закрыла глаза на мгновение.

— Конечно.

— Он её завербовал?

— Он сказал бы иначе. Такие люди всегда говорят иначе. Они не забирают — они дают возможность. Не губят — открывают путь. Не пользуются чужой раной — видят талант. Мейра пришла домой после одного из тех вечеров и сказала, что больше не хочет жить, как вещь под стеклом.

— Её слова?

— Её. Почти. Она кричала. Я тоже кричала. Потом она плакала, потом я. Утром мы обе делали вид, что ничего не было.

— И это повторялось?

— Годы.

Аделия встала, подошла к небольшому столику и взяла с него сложенный платок. Не вытерла глаза — просто держала в руках, как предмет, который помогает не выдать себя.

— Иногда она приезжает, — сказала она тише. — Не часто. Но приезжает. Всегда с тем же лицом: будто сейчас всё получится, будто мы наконец скажем друг другу правильные слова. Она приносит что-нибудь. Редкий чай. Ленту. Какую-нибудь смешную вещь из чужой страны. Однажды принесла маленькую деревянную птицу с Лиарских островов. Сказала: «Тётушка, она свистит, если дунуть снизу». Ей было двадцать семь лет, господин Тарв, а она стояла в моей гостиной с этой птицей, как девочка, которая ждёт похвалы.

Ардей отвернулся к окну. Он не хотел, чтобы Аделия увидела его лицо.

— И что вы сказали? — спросил Лукан.

Аделия усмехнулась — коротко, беззвучно.

— Я сказала: «Мейра, тебе пора остепениться».

В комнате снова стало тихо.

— Она ушла? — спросил Ардей.

— Сначала рассмеялась. Потом сказала, что я хочу похоронить её живой. Потом хлопнула дверью. На лестнице плакала. Я слышала. Я тоже плакала здесь. В этом кресле. Очень достойно, разумеется.

Последние слова прозвучали с такой жестокой самоиронией, что даже Лукан на мгновение отвёл взгляд.

— Вы обе считаете себя преданными, — сказал он.

Аделия посмотрела на него уже без раздражения. Скорее с усталой неприязнью к точности.

— Журналист.

— Иногда это болезнь.

— Она предала дом.

— А вы, по её мнению, предали её взрослую.

Аделия молчала.

— Я не говорю, что она права, — добавил Лукан.

— А я не говорю, что права я.

Эти слова стоили ей больше, чем весь предыдущий рассказ.

За окном снова прошёл газетчик. На этот раз его голос донёсся сквозь стекло, глухой и искажённый дождём:

— Орвальдские добровольцы идут к Меридии! Контрактные части принимают лучших!

Аделия вздрогнула едва заметно.

— Вот так они и уходят, — сказала она. — Сначала из дома. Потом в порт. Потом в отряды. Потом в газеты. Потом в списки погибших. И каждый раз кто-нибудь объясняет, что это было необходимо.

Ардей не выдержал.

— Госпожа Ворн, но иногда человек действительно не может остаться.

Она посмотрела на него. Не зло. Почти внимательно.

— Вы тоже уйдёте, молодой господин?

Ардей растерялся.

— Я... я корреспондент.

— Это не ответ.

Он покраснел. Его рука снова дрогнула, но он удержался и не сделал знак Трёх Сводов. Не потому, что забыл, а потому, что понял: сейчас жест может прозвучать как укрытие от вопроса.

— Не знаю, — сказал он честно.

Аделия кивнула.

— По крайней мере, вы ещё не научились лгать быстро.

Лукан поднялся.

— Где Мейра встретила Гаррика Вейна?

Аделия будто ждала этого вопроса, но всё равно не ответила сразу.

— В предпортовом заведении у Нижней Канатной. «Два Морна и Теббот».

Ардей нахмурился.

— Странное название.

— В Лиорене мало честных названий, господин Фенн. Это одно из них. Там действительно было два Морна на вывеске. Один настоящий, другой треснувший, намалёванный пьяным художником. А Теббот — фамилия прежнего владельца. Капитан, картёжник, мерзавец, если верить тем, кто пил за его счёт.

— Гаррик там бывал часто? — спросил Лукан.

— Достаточно часто, чтобы Мейра его заметила. Недостаточно часто, чтобы его можно было поймать.

— Адрес?

Аделия подошла к письменному столу, открыла ящик и вынула старую визитную карточку. Некоторое время держала её в пальцах, затем положила на край стола.

Лукан подошёл и взял карточку.

На ней было напечатано:

«ДВА МОРНА И ТЕББОТ»предпортовый дом, зал для моряков и торговых людейНижняя Канатная, 17

В углу, чернилами, уже почти выцветшими, была приписка:

спросить старого Норса

— Кто такой Норс?

— Человек, который когда-то сообщал мне, что Мейра опять там. Может быть, он ещё жив. В Лиорене такие люди живут дольше приличных.

— Почему вы сохранили карточку?

Аделия медленно закрыла ящик.

— Потому что, когда человек теряет ребёнка, он хранит даже адрес места, которое его у него отняло.

Лукан убрал карточку.

— Благодарю вас.

— Не благодарите. Найдите её.

Впервые за весь разговор в голосе Аделии прозвучала просьба. Не приказ, не горькая насмешка, не защита достоинства, а простая человеческая просьба, от которой сама она, казалось, сразу захотела отказаться.

— Найдите, — повторила она. — И если она опять станет смеяться, не верьте сразу. Она смеётся всякий раз, когда боится, что её пожалеют.

Ардей поднялся следом за Луканом.

— Я буду молиться за неё, госпожа Ворн.

Аделия посмотрела на него долго.

— Молитесь так, чтобы ей не пришлось это слышать. Она терпеть не может, когда над ней кто-нибудь стоит с жалостью, даже если это сам небесный свод.

Ардей смутился, но кивнул.

Служанка проводила их к двери. Когда они вышли на крыльцо, дождь не стал слабее. Напротив дома вода текла по мостовой узкими быстрыми ручьями, унося жёлтые листья вниз, к порту.

Лукан развернул воротник.

Ардей стоял рядом, молчал и смотрел на серую улицу.

— О чём думаете? — спросил Лукан.

— О том, что дом может быть спасением. А может быть клеткой. И иногда один и тот же дом бывает и тем и другим.

Лукан взглянул на него.

— Видите, Ардей, иногда вы всё-таки смотрите не только в небо.

Ардей чуть смутился, но не обиделся.

— Я и в небо смотрю не от хорошей жизни.

Лукан достал карточку и ещё раз прочёл адрес.

— Тогда начнём с тех, кто научил Мейру смотреть в другую сторону.

Где-то внизу, со стороны порта, протяжно загудело судно. Звук прошёл над мокрыми крышами, над плакатами, над газетными заголовками, над домом Аделии Ворн и растворился в сером дожде Времени Багряных Ветров.

Они пошли вниз, к Нижней Канатной, туда, где город становился темнее, голоса грубее, а вывески — честнее.

К заведению, где когда-то Мейра Феннор перестала быть спасённой девочкой и впервые услышала голос человека, который предложил ей опасную свободу.

Когда дверь за ними закрылась, Аделия ещё некоторое время стояла посреди гостиной, слушая, как их шаги удаляются по мокрым каменным ступеням.

Потом подошла к телефону.

Чёрная трубка легла в её руку тяжело и привычно.

— Соедините меня с конторой Лаймера у Южного причала, — сказала она. — Срочно.

В проводе затрещало. Далёкий женский голос повторил номер. Потом послышался глухой щелчок, пауза и мужское дыхание.

— Лаймер? Это Ворн.

Она говорила спокойно, но пальцы её крепко держали трубку.

— Двое господ направятся к Нижней Канатной. Один высокий, сухой, в тёмном пальто. Второй молодой, светлый, с камерой. Пусть за ними смотрят. Не трогать. Только смотреть.

Она помолчала и добавила уже тише:

— И если рядом появится Мейра — сразу ко мне. Сразу.

На том конце что-то спросили.

Аделия закрыла глаза.

— Нет, Лаймер. Не задерживать. Не пугать. Не играть в героев. Вы её не удержите. Никто не удержит, если она сама не захочет.

Она положила трубку, но руки от аппарата не убрала.

Когда-то она потеряла мужа и сына. Потом судьба дала ей девочку с рыжими волосами, обожжённую чужим огнём и живую вопреки всему. Аделия называла её племянницей, воспитывала как дочь и слишком поздно поняла, что нельзя сберечь человека, заперев перед ним все двери.

Но она всё равно собиралась сберечь Мейру.

Чего бы это ни стоило.