Четвертая бездна.

На прибрежных укреплениях задвигались фигуры.

Кто-то тащил ящики с зарядами. Кто-то махал рукой с наблюдательной площадки. Кто-то, поскользнувшись на каменной крошке, упал и тут же вскочил, даже не поняв, ранен он или нет. Старший батарейный офицер кричал что-то в рупор, но ветер и дым съедали половину слов.

Линкоры перезаряжали орудия.

В Вардхейме болиды заходили на первый круг.

И так пошло — круг за кругом, залп за залпом.

Кольцевики снова и снова вылетали на прямую, и каждый раз трибуны встречали их новым рёвом. Металлическая сетка дрожала, флаги били по древкам, распорядитель, охрипший уже к десятому кругу, выкрикивал номера так, будто от его голоса зависела сама скорость машин.

У Меридии линкоры снова и снова разворачивали башни.

Орудия Короны били тяжело, размеренно, с той страшной уверенностью, какая бывает только у машин и приказов. Прибрежные форты дымились. Камень летел в море. Над берегом стояла серая пыль, и сквозь неё метались маленькие человеческие фигуры — не герои газетных листов, не имена в депешах, а люди, которым надо было добежать, поднять, донести, зарядить, вытащить раненого, успеть до следующего удара.

Йонас не знал этого.

Он стоял у сетки и искал глазами номер 47.

Сначала Леон был где-то в плотной середине, потом вдруг оказался у внутренней линии, потом исчез за двумя тяжёлыми машинами, потом вынырнул снова. Каждый раз Йонасу казалось, что друг вот-вот сорвётся, не удержит ход, заденет колесом чужой борт, уйдёт в занос. Но Леон держался. Более того — он поднимался.

— Он уже двадцать первый! — крикнул кто-то рядом.

— Семнадцатый!

— Десятый! Сорок седьмой уже десятый!

Йонас не дышал.

Леон шёл так, будто вся стартовая решётка была не препятствием, а лестницей. Он не ломился напролом без смысла; он ждал долю мгновения, заставлял соперника раскрыться, нырял внутрь, отжимал наружу, резко выходил из дуги и на прямой брал то, что другие берегли для последнего круга.

— Он безумец, — выдохнула Лиана.

Йонас засмеялся.

— Нет. Он Леон.

На очередном круге три машины вылетели из виража почти рядом. Первая шла широко, вторая держала внутреннюю полосу, третья — Леонова — казалась зажатой между ними, обречённой уступить. Но Леон не уступил. Его кольцевик резко нырнул вниз, почти коснулся защитной линии, выскользнул из пыльной щели и вышел на прямую уже вторым.

Трибуны взорвались.

— Второй! — Йонас ударил ладонью по сетке. — Лиана, он второй!

Лиана тоже привстала, но видела лишь рваную чёрно-красную полосу, белый номер, золотую дрожь под капотом и Йонасово лицо — такое счастливое, такое живое, что ей стало страшно не за Леона, а за самого Йонаса.

— Теперь он пойдёт за первым, — сказал Йонас. — Сейчас. Сейчас он его возьмёт.

В это самое время у Меридии один из фортов ответил.

Береговая артиллерия ударила сквозь дым, и дальний линкор Короны вздрогнул, будто споткнулся в воде. В его борту поднялся чёрный столб дыма. Люди на палубе заметались. Над кораблём просигналили флажки, но ветер тут же порвал их смысл на клочья.

Другой линкор, тот, что шёл ближе к южной оконечности острова, внезапно накренился.

Удар пришёл снизу.

Глубинник Меридии — маленькая железная рыба, о которой в мирное время спорили инженеры и дипломаты, — ранил его под водой, тихо и коварно. Снаружи это выглядело почти непонятно: не было высокого пламени, не было красивого взрыва, только тяжёлый корабль вдруг потерял уверенность, завалился на бок, и море начало забирать его.

Команды прыгали за борт.

Одни всплывали, хватаясь за обломки. Другие исчезали сразу, утянутые тяжёлой одеждой, ремнями, сапогами, железом, страхом. Вода у борта кипела от рук и криков. Чёрный дым стлался над волнами. У прибрежных фортов падали защитники, и море у камней уже не было серым: его красили кровь, ржавчина, земля и огонь.

В Вардхейме в это мгновение Леон прижал лидера к внешней дуге.

Толпа ревела так, будто видела не гонщика, а победу целой державы.

Йонас смеялся, хрипел, кричал имя друга, не слыша собственного голоса. За металлической сеткой машины летели к следующему кругу, и сто кругов погони казались ему самой прекрасной вещью на свете.

А далеко, у Меридии, война входила уже не в газеты и не в речи.

Она входила в воду.

Потом над северным фортом разорвался новый снаряд.

— Шрапнель!..

Старый защитник, седой, с прокопчённым лицом и сорванным голосом, кричал так, что, казалось, сам воздух трескался у него в груди.

— Шрапнель! Ложись! Под укрытие! Живо!

Люди бросились врассыпную — кто к стенам, кто под арки, кто в каменные ниши у прибрежных фортов. Но это была не обычная шрапнель, не та, что калечит только железом и осколком.

Снаряд разорвался в воздухе с почти праздничной россыпью света.

На миг всё это и впрямь походило на фейерверк: маленькие стальные шары, заключённые в эонитовую оболочку, разлетелись над берегом веером мутно-золотых искр. Они осыпали камни, настилы, бочки, ящики, мундиры, человеческие плечи и головы — легко, весело, почти красиво.

И в ту же секунду красота обернулась ужасом.

Там, где эонитовые шарики касались дерева, вспыхивал огонь. Там, где били по камню, рождались золотистые брызги жара. Там, где они находили человеческое тело, человек сгорал так быстро, будто пламя знало его по имени.

Кто не успел укрыться, вспыхивал на бегу.

Один солдат, совсем ещё мальчишка, успел только схватиться за ворот гимнастёрки, будто хотел сорвать с себя огонь руками, но уже через мгновение рухнул ничком, обратившись в дёргающийся факел. Другой, старше, с обожжёнными ладонями, успел добежать до стены и, ударившись о неё плечом, медленно сполз вниз, оставляя на камне чёрный след.

Эонит, которому мир так недавно научился благодарно служить, здесь являл другое своё лицо.

Он не лечил. Не вёз детей домой. Не давал свет лампам и ход дирижаблям.

Здесь им правил огонь.

Он сжирал тело без жалости, как хищник, не различающий ни храбрости, ни возраста, ни вины.

Над берегом стоял крик.

Форты дымились. Пламя хватало всё, что могло гореть. Вода у прибрежных камней уже не была серой — она чернела от копоти и алела от крови.

Но защитники Меридии тоже не молчали.

Береговая артиллерия снова ударила с форта, и один из линкоров Короны, уже прежде задетый, густо задымился у средней башни. На палубе началась суета. Люди бежали, сигналы мелькали в дыму, словно беспомощные платки.

А второй корабль, раненный глубинником, уже не держался на воде.

Он тяжело, почти недоверчиво к собственной гибели, заваливался на борт. Огромное железное тело ещё будто сопротивлялось морю, но море было терпеливее. Команды прыгали за борт: кто-то вскрикивал, кто-то молча падал в воду, кто-то, запутавшись в ремнях и тяжёлой одежде, уходил ко дну сразу, даже не всплыв.

И в это самое время, в Вардхейме, Леон Фарр выходил в лидеры.

Трибуны ликовали.

Пятьдесят кругов назад он был почти в хвосте, под сорок седьмым номером, зажатый между чужими машинами, отрезанный от первых позиций всей длиной ревущего стального потока. Но теперь номер 47 мчался впереди, выдавив соперников назад, оттеснив их к внешней линии, навязав им свою скорость, свою дерзость, свою волю.

— Он первый! Первый! — сорванным голосом кричал Йонас.

Он уже не просто болел за друга — он почти жил внутри этой гонки. Каждое движение Леона отдавалось в нём толчком, жаром, коротким ударом сердца. Рядом Лиана тоже поднялась со своего места, но смотрела не столько на болид, сколько на лицо Йонаса — разгоревшееся, счастливое, почти детское.

Леон был любимцем Вардхейма.

Его знали, о нём говорили, его уже почти считали героем города — молодым, бесстрашным, рождённым для скорости. И теперь, когда он вырвался вперёд, публика взревела так, будто победа уже принадлежала ему.

До финиша оставалось всего два круга.

Болиды шли плотной, измотанной, яростной стаей. Металлическая сетка перед трибунами дрожала от рёва моторов. Воздух пах горячим металлом, маслом, гарью и эонитовым жаром.

— Держи! Держи! — кричал Йонас, сам не слыша себя.

И вдруг раздался звон.

Короткий, страшный, неправдоподобно тонкий среди общего рева — будто где-то внутри этой бешеной скорости лопнула натянутая до предела струна.

У Леонова болида подломилось колесо.

Машину рвануло в сторону.

Йонас даже не успел понять, что произошло, — только увидел, как чёрно-красный корпус, ещё мгновение назад уверенно державший лидерство, вдруг взлетел боком, зацепился, перекувырнулся и, разбрасывая куски металла, пошёл по трассе страшной, беспомощной кувыркающейся тенью.

Трибуны ахнули единым горлом.

Болид перевернулся раз, другой, третий. Колёса отлетели. Капот сорвало. Обломки, сверкая, разлетелись по полотну. И от удара эонитовый двигатель вспыхнул — не как большая военная бомба, а как небольшое, яростное, слишком близкое солнце.

Пламя облизнуло развороченный корпус.

— Леон!.. — выдохнул Йонас.

Он уже не кричал. Голос пропал.

С ужасом, от которого всё внутри стало холодным и пустым, он смотрел на горящий болид, в котором ещё секунду назад была победа, был смех, была молодость, был его друг.

До финиша оставалось два круга.

Сначала никто не понял, что гонка кончилась.

Ещё секунду назад трибуны ревели, распорядитель захлёбывался словами, люди вскакивали со скамей, бросали вверх шляпы, кричали номер сорок семь, тянули руки к сетке, будто могли подтолкнуть Леона к победе собственной радостью.

А потом всё оборвалось.

Не сразу тишиной — нет. Сначала был общий, бессмысленный звук: крики, вскрики, скрип скамеек, резкий женский плач, чей-то испуганный смех, оборвавшийся на половине. Потом над трассой взвыла сирена, и остальные болиды, ещё не веря в остановку, начали сбрасывать ход один за другим, уходя к внешней дуге, объезжая обломки.

По внутреннему проходу уже бежала пожарная команда.

Люди в плотных серых плащах и медных шлемах тащили рукава, ящики с песком, тяжёлые цилиндры огнегасителей. Двое несли багры. Один, самый молодой, споткнулся о край дорожного настила, упал на колено, поднялся и снова побежал, не выпуская из рук рукав.

Горящий болид Леона лежал на боку, изломанный, уже не похожий на машину. Ещё недавно он был чёрно-красной стрелой, дерзкой, красивой, живой; теперь — развороченный металл, колёса, оторванные тяги, искорёженный корпус и жёлтое, слишком яркое пламя там, где под капотом билось эонитовое сердце.

Пожарные подбежали ближе.

— Назад! — кричал один из них дорожным служителям. — Батарея! Не подходить к батарее!

Но двое всё равно бросились к кабине.

Они били по огню пенным составом, засыпали основание песком, пытались подобраться сбоку, где пламя было ниже. Один служитель в асбестовом плаще упал на колени и потянулся к искорёженной створке. Другой схватил его за плечо, отдёрнул, потому что изнутри вдруг вырвался новый золотой язык огня, короткий, яростный, почти бесшумный.

Йонас стоял у сетки.

Он смотрел на болид.

И вместе с тем — не на болид.

Перед глазами была чёрно-красная груда металла, но где-то за ней оставался Леон: живой, смеющийся, самоуверенный, в пыльной куртке после тренировки, с руками в карманах, с этим своим невыносимым спокойствием человека, который всегда уверен, что успеет проскочить.

«После Кубка — добровольцем», — сказал он тогда.

Йонас помнил это так ясно, будто Леон стоял рядом, у самой сетки, а не там, внутри огня.

Рядом кто-то плакал.

Женщина в жёлтой шали закрыла лицо обеими руками и повторяла:

— Нет, нет, нет...

Другая, старше, сидела на скамье и раскачивалась, не издавая ни звука; только рот её был открыт, как у человека, которому не хватает воздуха. Мальчик лет десяти вцепился в рукав отца и всё спрашивал, почему они не достают гонщика, почему не достают, почему так долго.

Лиана схватила Йонаса за руку.

— Йонас...

Он не ответил.

Она сжала сильнее.

— Йонас, посмотри на меня.

Он слышал её голос, но не мог повернуться. Если повернуться, значит признать, что перед ним не ошибка, не мгновение, не дым, который сейчас рассеется. Значит признать, что Леон не выскочит из кабины, не сорвёт с себя шлем, не поднимет руку к трибунам с этой дурацкой победной улыбкой.

До финиша оставалось два круга.

Только два.

На башне распорядителя что-то щёлкнуло. Эонитовый рупор, ещё недавно выкрикивавший номера и круги, вдруг зашипел. Сначала в нём был только треск, глухое дыхание проводов, обрывки чужих голосов.

Потом диктор заговорил.

Не тем голосом, которым вёл гонку. Не праздничным, не хриплым от азарта, не тем, которым объявляют обгон на внутренней дуге. Теперь голос был чужой, натянутый, будто человек читал бумагу, не успев понять, что в ней написано.

— Господа зрители... Просим сохранять спокойствие.

На трибунах кто-то крикнул:

— К Леону! Скажите, что с Леоном!

Рупор снова треснул.

— Получено срочное правительственное сообщение. Сегодня, в час проведения Кубка Вардхейма, линейные корабли Арденнской Короны открыли огонь по острову Меридия.

Шум на трибунах странно просел.

Не исчез — стал ниже, тяжелее. Люди ещё плакали из-за горящего болида, ещё тянулись к сетке, ещё спрашивали о Леоне, но новые слова, сказанные сверху, упали на них, как холодная зола.

— Прибрежные укрепления Гильдии Дальних Карт подверглись массированному обстрелу. Имеются разрушения и многочисленные жертвы. Орвальдская Держава заявила, что нападение на Меридию не может остаться без ответа.

Диктор замолчал на одно мгновение.

Этого мгновения хватило, чтобы ветер донёс с трассы запах горелого металла.

Потом голос произнёс:

— Война началась.

Йонас всё ещё смотрел на болид.

Слово «война» не сразу дошло до него. Оно прозвучало слишком большим для этой минуты. Сейчас в мире был только огонь на трассе, дрожащая сетка под руками, Лиана рядом, плачущие женщины и маленькая чёрно-красная машина, в которой был Леон.

Но потом эти два огня — далёкий, у Меридии, и этот, в двух десятках шагов от трибун, — вдруг соединились в нём.

Гром-5000 в синиматоне.

Отец за столом.

Леон у тренировочной площадки.

Плакаты.

Добровольческий дом.

Лиана в жёлтом платье, сказавшая: «Очень красиво. И очень страшно».

Йонас хотел вдохнуть, но не смог.

Пожарная команда наконец сбила верхнее пламя. Над болидом поднялся густой белёсый пар. Двое служителей снова приблизились к кабине.

На трибунах никто уже не кричал от восторга.

Теперь кричали иначе.

Йонас медленно разжал пальцы.

На ладони остались красные следы от металлической сетки — ровные ромбы, будто её холодное железо успело отпечататься на нём навсегда.

Лиана всё ещё держала его за руку.

Он повернулся к ней не сразу. Когда всё-таки повернулся, она увидела, что лицо у него изменилось. Не стало старше — нет, не сразу. Но что-то в нём перестало быть прежним. Ещё несколько минут назад он был юношей, который пришёл смотреть гонку, болеть за друга, держать рядом девушку и верить, что жизнь, если набрать достаточно скорости, обязательно вынесет тебя на прямую.

Теперь он стоял среди дыма, плача и чужих голосов.

И впервые понял, что скорость не спасает от огня.

С башни снова зашипел рупор. Диктор говорил что-то о прекращении заезда, о просьбе покинуть трибуны спокойно, о распоряжениях городской управы, о добровольческих пунктах, которые будут открыты до поздней ночи.

Йонас почти не слышал слов.

Он смотрел туда, где пожарные окружили развороченный болид. Там двигались люди, мелькали серые плащи, поднимался пар, кто-то отдавал короткие команды. Но всё это происходило словно за толстым стеклом.

Лиана тихо сказала:

— Пойдём.

Йонас не двинулся.

— Йонас.

Он посмотрел на трассу в последний раз.

Кубок Вардхейма не был разыгран.

Сто кругов не закончились.

До финиша оставалось два круга.

А война уже началась.