Глухой манифест

Предисловие

«...нам было велено воздвигнуть храм на границе,

разделяющей чистое множество волн и нечистое множество людей...»

Уильям Батлер Йейтс. Rosa alchemica

Трагизм

Ребенком я знатно пугал родителей. Мог среди игры или другого увлекательного занятия уставиться на стену или замереть. Или наоборот, мог забыть, что я, например, иду, и вовремя не остановиться перед неким препятствием. Мог оборвать фразу на полуслове и резко замолчать; или не замолчать, а продолжить тянуть гласную букву, словно завис. Казалось, что я отпускал вожжи контроля, ненадолго, секунд на пять. Родители думали, что у меня какой-то синдром. Возможно - дефицит внимания. Что там модно сейчас? Наверняка, они надеялись, что я «выправлюсь». Но со мной было все в порядке. По крайней мере по части физиологии. Просто я начинал ощущать трагизм жизни, проблему времени и материи, аспекты их природы. Не полноценно, конечно, но основную постановку проблематики - точно. Не лучший момент, чтобы ожидать от меня стереотипного поведения ребенка. В такие минуты игра и чья-то анимационная-увеселительная болтовня на «детском» наречии переставали меня интересовать. С одной стороны, меня еще не научили перекладывать ответственность за несовершенство материи на близких людей и окружение. С другой стороны, я еще не мог эстетизировать рефлексию по поводу несовершенства мира, романтизировать проблематику бытия. А то бы я зависал элегантнее, с сигаретой на балконе и слушая медленную музыку, где ударов сорок-шестьдесят в минуту. Бедные родители.

Впрочем, период этот был недолгим. Начался он года в три, вместе с первыми устойчивыми воспоминаниями, а закончился лет в пять, когда я худо-бедно научился притворяться нормальным: отыгрываться на родных или романтизировать такие моменты - «выправился». Как вы понимаете, я сейчас немного привираю про «три года». Я прекрасно осознаю, что воспоминания - штука тонкая, тем более детские. Но, я интерполировал свои ощущения на более или менее сложившуюся статистику по воспоминаниям. Обработал реперные точки времени: переезд из коммуналки в двухкомнатную квартиру, походы к врачам, где имели место уколы, укус собаки и другие значимые события. В общем, я пришел к выводу, что уже с лет трех понял жизнь как трагичную штуку. Но, на тот момент, еще не уяснил, что мне с этим делать. Трагизм, я, конечно, ввожу тут, как переживания о несовершенстве материи и постановку самости в мире ускользающих вещей.

Что же это были за ситуации такие, которые толкали к осознанию трагизма? Хотя бы те, когда что-то ценное отбирают еще «недокусанным». Все говорят про слух, цвет и обоняние. Но челюсть - тончайший прибор для регистрации тактильных ощущений. Да само слово «тактильность» - тщедушно. Укус позволяет оценить обьем, плотность, фактуру, хрупкость, гладкость, абразивность, ковкость, тягучесть материи. Уверен, из людей, которым разрешали в детстве кусать все подряд, получаются высококлассные специалисты по сопромату. Необходимо понимать, что забирая у ребенка игрушку изо рта, вы лишаете его целого измерения - редуцируете мир. Ребенок, кстати, не глуп, и, как бы ни капризничал, осознает, что вы делаете это для его блага. Это есть удачный пример того, откуда берется трагизм.

Иной раз машинка или платьице, это простой каприз. А иной раз - знакомство с относительностью целостности, собственности, и в конечном итоге, относительностью сознания. Таких непростых моментов в жизни ребенка по тысяче на день.

Лучше всего я помню то разочарование, благодаря которому я был инициирован в какую-никакую саморефлексию. Тот момент, когда я понял, что уже могу притворяться и романтизировать бытийные несовершенства. Наверное, этот краеугольный трагизм и научил меня всему. Ибо в его основе было даже не позволение романтизировать, а сам толчок в романтику и поэтизм. В тот момент из меня выбили детское животное «рацио», а свято место пусто не бывает.

Утром еще одного зимнего дня в детском саду я неожиданно и задался вопросом, почему сантиметров тридцать стены снизу красят коричневой краской? Воспитательница мне ответила: стены снизу покрывают темной краской, чтобы не было видно грязи и чтобы легче было оттирать ее. Полоска такая тонкая, потому что всю стену красить дорого. Конечно, у меня в голове уже сформировался вопрос о том, как же в наш просвещенный век еще с грязью не справились? Почему не сделали краску дешевой? Но первый мой вопрос был - почему коричневая? Почему не серая, например? И мне сразу ответили: бывает и серая, и оливковая. Красят тем, что доступнее всего. И после такого ответа я уже не задавал вопросы про грязь, деньги и ширину покраски.

Стало ясно, что взрослые ничего толком не контролируют. У них нет четких правил, регламентирующих все на свете. А у меня естественным образом уже сформировалось мнение, что все, начиная с окантовки носового платочка до геометрии висюлек на люстре, строго регламентированно. Бог с ней, с природой. У нее свои регламенты, которые пишутся сосновыми корнями, грибницей и количеством солнечных дней в году. Но в городе-то… Даже там взрослые контролировали ничтожно мало. Оказывается, у нас в городском «управлении эксплуатации1» нет никакой огромной библиотеки, в которой была бы зафиксирована обоснованность каждого производимого человеком действия, каждый параметр чего-либо рукотворного. И в столице не было такой библиотеки. Ответы сильно меня разочаровали. Это была моя личная потеря, сейчас я понимаю, что это была потеря уверенности в людях, а потом и потеря уверенности в уверенностях. И тогда же я понял, что жизнь без потерь не прожить. Я выдержал этот удар, но предпринял некоторые меры - начал вести хронологически синхронизированную с часами собственную историю и каталогизацию воспоминаний. Ведь если взрослые не способны на какую-то мало мальски сносную четкость, надо брать все в свои руки. Я был уже не тем ребенком, для которого что сон, что явь, что чей-то рассказ - суть одно. Не тем, для кого яркое событие было квантом времени. Я стал разделять, стал мерять жизнь месяцами, днями, часами, секундами и их долями. Что еще важнее, я ощутил тщету бесконечных «почему» - иррационализм рационализма.

И тогда пришел он - регламентер. Прямо в детский сад. Почти через пять минут, после того, как я получил ответ про покраску стен, и в первый раз не завис, а притворился играющим.

Детей позвали во двор, а я не пошел, сослался на недомогание. Странно, что в тот раз мне не дали подзатыльник, а спокойно оставили одного. Сидел я на стульчике, носком сандали игрушки пинал. Я ощутил внутри тотальное спокойствие и грусть. Пинал игрушечный грузовик с понимаем того, что этот кусок пластика был придуман суетливыми взрослыми на скорую руку для того, чтобы я не задавал им вопросы, на которые они не могут найти ответы. Я подошел к окну и посмотрел на группу моих соратников, которые от неосознанной безисходности варежки на резинках макали в талые лужи. Теперь мне стало понятно, почему этот грузовик такой убогий. Меня до этого долго мучал вопрос, с какой стати его кабину пересекает шов, о который можно иной раз и порезаться? Имитации грузовика в таком виде вполне достаточно, даже с излишком. А экономию никто не отменял. Я смотрел на детей, на воспитательницу, на веранду, лужи и понял, что воспринимать эту картину без некоторой неназванной внутренней боли можно только тогда, когда ставишь в противовес определенную ценность. В тот момент в качестве ценности я привлек патетику отвлеченности и изоляционизма. Кто смог бы мне ответить, зачем он нужен, этот трагизм, эта внутренняя боль? В «управлении эксплуатации» ответов искать не следовало. Вместо ответов мне оставили только острый дефицит смысла. Вот я и попробовал восполнить дефицит смысла, эстетически пересмотрев окружающий меня мир.

Отвлеченности и изоляционизма мне надолго не хватило, я отвернулся от окна. В дверной проем заглянул человек. Уже некоторое время он наблюдал за мной. Увидев, что я заметил его, он кивнул мне и прошел в комнату. Высокий, худощавы, лысеющий дядька в черном костюме, а, поверх него, такое же черное пальто. Лицо у него было не запоминающееся. Хотя и моя память была еще не в полной мере запоминающей. Тогда я первый раз свидетельствовал подобное. Но, если бы на тот момент уже был знаком с Экклезиастом2, то обозначил бы незнакомца, как весьма «экклезиастичного». Он подошел, присел на корточки передо мной и участливо спросил:

— Разочарован?

Я кивнул.

— Ну извини, это не я виноват, — ответил мужик.

Я молчал, дядька смотрел внимательно мне в глаза. Он знал, о чем я думал. А мне, в виду неопытности, казалось, что так и должно быть.

— И что предпринять собираешься? — спросил он.

— Писать научусь, и напишу как жить надо.

В этом была моя ошибка, я этот вопрос воспринял как некий педагогический момент в духе: «Кем ты Димочка станешь, когда вырастешь?». И ответил ровно то, что было положено в контексте тех моих мыслей, которые занимали меня последние минуты. Так, если бы я более думал о грузовике, чем об «управлении эксплуатации», то ответил бы, что хочу стать водителем грузовика.

— Не перестарайся только, — серьезно проговорил мужик.

Дядька выпрямился во весь свой немалый рост, кивнул мне и ушел. Не могу его назвать таинственным незнакомцем. Он был прозаичен как та полоска краски на стене. И я знал, что он пришел ко мне, адресно, так сказать. Явился засвидетельствовать мой переход к историческому летоисчислению. Это была какая-то детская императивная уверенность. В «западном» мире принято верить в зубных фей, крестных волшебниц. А у нас, как оказалось, на закате советской эпохи случалась такая вот конфирмация. Когда ребенок по настоящему и полноценно осознавал себя во времени и истории, когда он переходил от потребления, к называнию, тогда и появляется регламентер - свидетельствующий этот переход. Думаю, это существо являлось к каждому. Но мы про него забываем. Я ведь напрочь забыл о нем, пока судьба не заставила вспомнить вновь.

Но, не буду забегать вперед. Мужик мне понравился в тот момент, он говорил со мной как взрослый со взрослым. Иногда детям это необходимо. Кроме того, я думал, что он хорошо ко мне относится, раз лично пришел поглядеть на «свежеосознавшийся» мой разум. Казалось, что такими и должны быть взрослые: документирующими каждое явление, и фиксирующими каждый феномен. Спокойно, без лишней суеты. Конечно, в моем словаре тогда еще не было слова «регламент». Но когда я вспомнил о человеке в пальто спустя более чем треть века, то он сразу всплыл в сознании именно как «регламентер».

В конечном итоге получилось так, что я ему не соврал. Научился я грамоте, немного подрос, стал писать о том, как людям жить. Больше от безысходности, чем по зову сердца. Я стал аналитиком - составлял регламенты, инструкции, моделировал бизнес-процессы. Только вот зря я не внял отличному совету, перестарался с описанием правил. Так перестарался, что во всю аналитику и регламентирующую деятельность перестал верить напрочь. А следовало мне хоть иногда прислушиваться к совету того мужика. Был бы у меня характер получше.

Я бы об этом дядьке и не вспомнил, если бы не Константин, мой друг и соратник по музыкальным изысканиям. Не в первый раз именно из-за него в моей жизни происходят самые что ни на есть таинственные события. Такого рода события, которые, в отличие от пластиковых грузовиков, очень неплохо развевают сумеречный «вельтшмерц3». Когда я эти строки пишу, Константину уже за сорок. Человек сложившийся, в целом, неплохо сложившийся. И все равно он до сих пор притягивает к себе все неоднозначное и непонятное как магнит.

Дионис и Аполлон

Помню один непонятный и неоднозначный случай, памятный довольно. Я иногда его припоминаю Константину. Хотя лет двадцать прошло уже.

Царь Югославии4подбил нас августовской порой пойти с палатками на северное озеро. Северным озеро назвали потому, что оно располагалось несколькими километрами севернее нашего городка. Тогда Царь еще не был коронован на трон, «Царем» его нарекут через лет десять. Лето стояло жаркое и засушливое. Оставалось пару недель до сентября. Тем больше хотелось урвать еще немного лета. В те времена Царь и Константин еще полноценно дружили. Они и сейчас общаются, но вынужденно. Общение свелось к взаимным шпилькам и подколкам, если не откровенному глумлению. Могу сказать со стороны - виноваты оба.

Времена те были хороши. Подмосковные водоемы еще не превратились в зоны отдыха. Про северное озеро никто за чертой городского района не знал. Летом можно было спокойно пойти купаться и не встретить лишних рыл на берегу. А озеро большое, вытянулось на целый километр.

Сейчас совсем другая ситуация. Только наступает теплый сезон, к нам в огромном количестве приезжают отдыхающие. Паркуются по обочинам двухполосной лесной дороги так, что двум машинам не разъехаться. И такая ситуация наблюдается на протяжении километра дороги, по которой я езжу на дачу. Мало того, что движение затруднено стихийной парковкой, так туристы еще и на дороге пасутся со своими баулами, матрацами и сапами. Разгуливают по проезжей части, как у себя дома, недовольные тем, что местные смеют тревожить их отдых своими логистическими амбициями. Они же превратили пляж в помойку, привезли «карфаген» собой, а убраться не привезли.

С такой агрессивной экоповесткой я рискую ворваться в мир молодежного активистского пубертата. И это меня страшит сильно больше, чем наличие захватчиков подмосковных озер, среди возможных читателей. Поэтому, все же, сбавлю тон. Тем более, мне лень долго испытывать негативные эмоции, когда за это не платят белую зарплату.

В те времена нам было чуть за двадцать и, чтобы добраться до озера с комфортом, велосипеда хватало. Сразу после работы я заскочил домой за палаткой и спальником. Во дворе меня уже ждали Константин с Царем. Стояли оба высокие, патлатые. Только Константин - белобрысый, а Царь - кудрявый брюнет. Я тоже был патлатый брюнет, только не кудрявый и пониже моих друзей. Дальнейшее я вижу как некую пасторальную сцену - три долговязых обросших обезьяны в березках и подобных обносках, с рюкзаками за спинами, один за другим едут в магазин, закупаются нехитрым провиантом. Один из трех приматов обычно оставался стеречь велосипеды, пока двое других проводили закупки. Наш путь пролегал по главной городской дороге мимо нескольких научно исследовательских институтов к лесу. Уже в лесу мы ехали по грунтовке до края озера и спешившись. Далее дорога вела вдоль берега к самой удаленной от города его точке. На все про все минут пятнадцать.

Хотел бы я сейчас нырнуть в то время? Очень сложно сказать. Не могу быть в этом уверен в полной мере.

Пока мы доехали до заветной поляны, с неба уже спустились уверенные зрелые сумерки. Мы поставили палатки сразу, понимая, что скоро к нам присоединятся товарищи. Константин приехал с одним спальником, без палатки. Меня это немного напрягало, я рассчитывал на некоторую свободу в жилищной сфере, учитывая, что в лагере должны были появиться и девушки. Впрочем, это не особенно принципиальным казалось. Царь разжигал костер. Константин достал удочку, повозился с ней пару минут и забросил в кустах рогоза. Мы сели, кто на бревно, кто на пенку, я положил под зад спальник.

Врать не буду, сам себе немного завидую, когда пишу о тех временах. Далеко не все стоит переживать заново, но те дни - можно. Перед нашей вылазкой в лес стояла изнуряющая жара, а накануне прошел ливень. Прохладнее не стало, даже добавилось духоты. А я духоту и влажность люблю более всего. Особая нега: в такие дни ничем нельзя толком заниматься, кроме как отдыхать. Люди дуреют и впадают в летний анабиоз. Поэтому у окружающих не хватает пассионарности на то, чтобы поколебать мой лиричный и спокойный настрой. От дождя накануне природа немного приободрилась, вылезли редкие гости: светлячки. В сумерках носились летучие мыши. А луна, известная актриса, пока скрывалась за кулисами елей. Она только готовилась к выступлению.

Я несколько неряшливо отсыпал атрибутов летнего лесного романтизма: луна, светлячки, летучие мыши. Этого недостаточно. Такой подход, это как альбомы Chelsea Wolfe5. В них вроде бы все хорошо, все атрибуты успешного проекта присутствуют: манера исполнения, хуки, визуальная составляющая. Но удовольствия от прослушивания нет, бульон не сварился, одни только ингредиенты плавают в кипятке. Синкретизм не сферментировался в целостность. Синтез не произошел.

Такая же история и со светлячками и летучими мышами под луной. Во первых, непосредственно ночью летают только лесные крупные и редкие в Подмосковье летучие мыши. Такую мышь заметить ночью в лесу практически невозможно. Я сам видел их всего два раза в жизни. А расхожая мелочь промышляет в городе. Но важно даже не это, лес ценен не яркими своими атрибутами. Лес, это сложнейший биотоп, и каждый его отдельно взятый фрагмент наделен особым характером, подобным людскому. Мало того, что каждая полянка или тропинка уникальна, и на них ты чувствуешь то, что не дадут тебе другие. Настроение еще и меняется на суточных и сезонных горизонтах. По хорошему, каждому такому маленькому биотопу надо бы дать имя собственное, но на это не хватит целой жизни. Очень странно, что люди вместо этой важной задачи решают какие-то совершенно непонятные другие. В одиночку мне описать летний лес, да еще и ночной, не представляется возможным. Дело неблагодарное. Но и замалчивать эти особенности - тяжкий грех.

Что я чувствовал тогда в лесу? Определенное летнее гостеприимство и согласие с моим в нем нахождением. Чувствовал обещание чего-то особенного. Сожаление от того, что я не в полной мере могу ассимилировать в себя то, что ощущал вокруг. Но, как бы это ни было важно, мне придется вернуться к более динамическому повествованию.

У меня были резонные опасения насчет того, что Константин с Царем испортят мне отдых, но пока все шло хорошо. Я рассчитывал первую ночь провести в лесу, пока друзья еще не переругались, и свалить домой на следующий день, оставив палатку Константину. Выдерживать товарищей вместе больше суток было тяжело. Я уже засек, сколько времени пройдет с нашего приезда до момента, когда они начнут собачиться. Надо признать, задирал всегда Царь, но Константин старательно его провоцировал.

Прошло минут пятьдесят, как мы приехали, и вот оно - пошло. Спор начался из-за музыки. Музыку Царь и Константин ставили по очереди. Каждый - свое любимое. Царь - модерновый металл, а Константин - обскурантистскую дичь. В этой схватке гоноров я не участвовал по простой причине: чтобы склонить меня в свою сторону, каждый через раз кидал мне кость - те композиции, которые, в их понимании, я любил более всего. В результате, половина эфира была забита моей любимой музыкой. Зачем разрушать такую идилию?

— Ты ничего не понимаешь, — выговаривал Царь, пока еще спокойно, Константину, — Тут люди играть умеют. Послушай соло - гитарист шестьдесят четвертыми6выдает. И все это под полиритмию7.

— Мельтешение. «Смотрите как я много нот умею». А смысл? Что он эти ноты выдает, что другие, какая разница? — нудил Константин, — Нотами не разбрасываются. Пусть сначала одну научится играть, чтобы было интересно.

— А в чем смысл, если не в нотах? — парировал Царь.

Константин распалялся:

— В этих нотах я не вижу смысла, кроме как в качестве спортивного упражнения.

Утихли наконец. Заиграла композиция Константина. А я смотрю на Царя. Тот начинает нервничать и через минуту не выдерживает:

— Когда это закончится? Дим, пошли дров нарубим.

Мне приходится отвечать:

— Зачем лес жечь? Тепло и так.

— Не могу это слушать. За полчаса ничего не изменилось в композиции!

Константин спокойненько отвечает, как ребенку:

— Ты не ноты слушай, а тембр. Там больше значимых изменений, чем если по гамме бегать.

На самом деле азарт друзей состоял не в том, чтобы достучаться до оппонента, а в том, чтобы засорить чужой эфир словами и отвлечь от прослушивания.

Не знаю, как долго это продолжалось бы. Меня спасли вновь пришедшие друзья: Максим и Василий. Максим постарше, в то время еще относительно молодой. Максим воспринимался как маргинал, так как был сильно бородат. Бороды в те времена не носили: рожа чесалась, а кремами сдабривать их еще не научились. Василий же - спортсмен, тем и был хорош, ибо всю дурь тратил на спорт. За рамками своих спортивных занятий он оставался адекватным и довольно надежным. Они привели с собой девушек Машу, Лену и Женю.

Лену мне очень тяжело сейчас вспомнить, но что я понял в ее отношении: она была незаконченная какая-то. Будто искала того, что ей недостает, и, вместе с тем, сама этого не понимала. Что до внешности, она пыталась соответствовать своим представлениям о том, как должна выглядеть респектабельная перспективная девушка в лесу. Кроме того, она была подтянута и светла на волос. Тогда я воспринимал девушек цельно, не деконструировал их образы, в этом была определенная моя сила, и, одновременно, слабость. Сейчас, думая о Лене, я понял один интересный момент. Ее внешность, ухоженное лицо, фигура, они словно обещали некий стандарт. Находясь с ней, ты получал что-то вроде сертификата из палаты мер и весов, удостоверяющего тебя, что рядом девушка условно высокой категории внешности. Что с нею делать, с этой внешностью? А черт его знает. Что дают отношения с «гостированной» девушкой? Любоваться ею, как спортивным снарядом? Я переживаю, что сейчас покажусь немного сальным, но все же скажу, что даже пик совместной активности с такой барышней, вероятно, покажется не следствием страсти, а эксплуатацией высокотехнологичного механизма.

Мария выгодно отличалась от нее спокойствием в отношении, как я понял, всего. Она сделала выбор в сторону полноты, естественного мышиного цвета волос, и одежды по принципу - что не постирано, то и надеваем. Бог свидетель, ее это нисколько не портило, даже напротив. Мария настолько не постулировала уверенность в себе, что у окружающих даже в голову не могло придти, что она хоть в чем-то не уверена и вообще слаба. А, стало быть, такая женщина не будет использовать окружающих для того, чтобы самой себе что-либо доказать. Поэтому с нею рядом было очень спокойно. Она этим неимоверно привлекала. Но даже тогда, будучи молодым, я догадывался, что такого рода девушки привлекают буквально всех. Вне зависимости от каких-то своих тактико-технических характеристик. И мне стоило относить свою к ней симпатию в первую очередь на это ее свойство. А сохранится ли симпатия, когда я пойму, какова Мария сама по себе, не в режиме спокойствия? Вопрос тонкий, и хорошо, если он решается за небольшие промежутки времени, а не на второй или третий год совместной жизни.

Ну, а про Евгению мне непросто говорить, потому что в ней была та неопределенность, которая и не дает многое сказать о человеке, чтобы не ошибиться. То была не Еленина активная незаконченность, которая диссонировала и требовала своего завершения. Неопределенность Евгении скорее была свойством моего на нее взгляда. Девушку точно не стоит винить за то, что не определившийся дурачок, это прежде всего я. К моему глубокому сожалению. Но об этом я буду сожалеть потом. На тот момент самое замечательное и ценное, что я увидел в Евгении, кроме удачных коротких шорт и интересных обертонов в голосе, это принципиальная доброжелательность. Ее мне уже было достаточно, чтобы чувствовать симпатию. Ведь если человек добр, ему можно простить даже такие грехи, как, например, диджейство или романтизацию искусства. Кроме доброжелательности, у Евгении было еще одно интересное и неочевидное свойство. Она вообще не задумывалась о своем эстетизме. Даже если ее внешность и соответствовала неким категориям общепринятой красоты, она воспринимала это, как удачное стечение обстоятельств.

Самому забавно, насколько мне приятно и интересно описывать девушек, и насколько неохотно я цежу слова для описания парней. Но уж извините, кто такой мужик? Обезьяна, как есть. Имею неоспоримое право не интересоваться мужиками. Хотя мартышек и люблю всяких, но не ношусь с ними, как кошатники со своими хозяевами. Остатки сельского менталитета проявляются: скотинка, она и есть - скотинка. Константину и Царю я, конечно, уделил больше внимания, но то момент психологический. Описывая их, я сливаю весь негатив, который накопился за долгие годы дружбы. Пусть отрабатывают свои характеры хотя бы на страницах.

Когда в лагере появились девушки, Константин тут же приглушил проигрыватель. Снобом он был, но точно не дураком. Все засуетились, начали организовывать мангал. Царь застучал топором, сделанным из рессоры. Максим занялся готовкой. Бородатый и взлохмаченный, в каком-то ветхом рубище, он, казалось, пришел не со стороны города, а из леса материализовался. Василий же, эталонный марафонщик и велосипедист, в тот год поднабрал лишнего веса и никогда не нелишнего спокойствия. Он глянул на меня и перевел взгляд на Константина с Царем. Я кивнул ему в ответ, а Василий пожал плечами, все понял без слов. Могу поспорить, он мог придти раньше, но не хотел оставаться наедине с двумя заклятыми друзьями. В скорости подошли Вадим с Мариной - брат и сестра. Странная пара: брат высокий и полный, сестра миниатюрная и маниакально аккуратная. При этом, они очень похожи друг на друга. Марину я не буду описывать так подробно, как трех подруг ранее. Я же ее с первого класса знаю, поэтому тут либо отдельный рассказ писать, либо вообще ничего не писать, чтобы мне от нее не прилетело потом. Девицы между собой щебетали, молодые люди обменивались новостями.