Общественная коммуникация

Метод структурно-полевого дискурс-анализа (методика структурно-полевого анализа медиадискурса) разрабатывается в рамках создания Экзистенциальной теории журналистики на базе категории научно-методологического поля (Н-МП)9. Сама категория Н-МП представляет собой частную разновидность системного подхода в его структурно-функциональном аспекте (инструментально отражает модель иерархически-уровневой организации знаний человека и экзистенциалов его взаимодействия с окружающей средой: прикладного, эмпирического, теоретического, парадигмального, мировоззренческого и концептуального).

«Полевой» характер метода обусловлен, во-первых, континуальностью методологического «охвата» объекта исследования (целостно по всем шести уровням), во-вторых, рассмотрением объекта как дискурсивного поля (в нашем случае была применена схема «гексаграмма», с выделением «восходящей» и «нисходящей» триад и анализом объекта по основным интегральным характеристикам: «язык», «смыслы», «институции», «силовое поле (власть)», «дискурсивное древо», «дискурсивная слепота»)10. Развёртка подобного анализа, особенно в подробном, детализированном виде достаточно трудоёмка (включает как алгоритмы, так качественные процедуры дешифровки триад) и объёмна, и может составить отдельное большое исследование11. Мы ограничились рядом общих выводов

I. Результат первичного – структурно-понятийного – этапа, этапа вертикальной развёртки.

Взяв в виде рабочего определение коммуникации как «обмена смыслами», мы развернули его до определения «общественной коммуникации» как совокупности пространственно-временных взаимодействий между людьми одной культуры, состоящей в обмене смыслами в виде чувств, идей (мыслей, знаний) и социально-телесных практик. Далее – развернув её по признаку «характер субъектного взаимодействия», описали шесть её основных видов по категории научно-методологического поля (Н-МП, или матрице методов медиаисследования)12.

Однако, в рамках данного исследования, расширив объём анализа до философски-антропологического подхода (и объединив Н-МП-матрицу с категорией «иерархически-уровневой модели личности журналиста» (ИУМЛЖ)13), мы дополнили шестеричную матрицу анализа ещё двумя видами коммуникации: «трансперсональной» и «автокоммуникацией».

Таким образом, ИУМЛЖ, как философско-антропологическая инструментальная категория (восьмеричная матрица) анализа включает в себя, соответственно, восемь уровней («слотов», «ячеек», «позиций») рассмотрения объекта исследования. Это: нулевой – 0) экзистенциальный (назван так, поскольку изначально личность находится в потенциальном, возможностном состоянии; имеются лишь предпосылки её развития – так называемые «сущностные силы» (К. Маркс), в дальнейшем трансформирующиеся в «подсознательное»); 1) прикладной; 2) эмпирический; 3) теоретически-деятельностный; 4) парадигмально-матричный; 5) мировоззренческий; 6) концептуальный; и второй дополнительный уровень – 7) трансперсональный (личность, как структура социального взаимодействия, фактически исчезает, уступая место опыту пограничного переживания, «чистого осознавания»).

Итак, в соответствии с вышеозначенными уровнями анализа реальности, общественная коммуникация принимает следующие виды и формы:

0) на экзистенциальном, индивидуально-психическом уровне она представлена «автокоммуникацией» (термин Ю.М.Лотмана; в научной литературе встречается вольное его написание как «аутокоммуникация»). То есть отношениями, строящимися по схеме «я – я» («я внутреннее – я внешнее»), в отличие от остальных видов «обычной» коммуникации, строящихся в системе «я – он» и, зачастую, «заслоняющих» автокоммуникацию.

Особенно важно уточнить, что в теории (модели) коммуникации Ю.М.Лотмана огромное значение имеет текст, понимаемый двояко – и как код, и как сообщение, и, соответственно, установка на то или иное его восприятие. «Система человеческих коммуникаций может строиться двумя способами. В одном случае мы имеем дело с некоторой наперед заданной информацией, которая перемешается от одного человека к другому, и константным в пределах всего акта коммуникации кодом. В другом речь идет о возрастании информации, ее трансформации, переформулировке, причем вводятся не новые сообщения, а новые коды, а принимающий и передающий совмещаются в одном лице. В процессе такой автокоммуникации происходит переформирование самой личности, с чем связан весьма широкий круг культурных функций от необходимого человеку в определенных типах культуры ощущения своего отдельного бытия до самоопознания и аутопсихотерапии»14.

Понятие автокоммуникации расширяется у Ю.М.Лотмана до понятия мышления, со специфическим, сопровождающим его процессом внутренней речи. По нашему мнению – до «эссеизма» как специфической формы мышления, связанной с внутриличностным движением и преобразованием смыслов в рамках «личного мифа автора»: «Текст в канале „Я – Я“ имеет тенденцию обрастать индивидуальными значениями и получает функцию организатора беспорядочных ассоциаций, накапливающихся в сознании личности. Он перестраивает ту личность, которая включена в процесс автокоммуникации»15. Тема экзистенциального уровня коммуникации, как эссеизма, пожалуй, одна из самых интересных на сегодня тем журналистики.

1) на прикладном уровне выделяется традиционная межличностная коммуникация, тесно связанная с телесностью человека и характеризуемая отношениями «я – ты». Здесь, как отмечала Т.М.Дридзе, также важен текст, однако понимаемый не как «последовательность предложений, слов или знаков» или «законченное словесное произведение» (от лат. textus – «ткань, соединение»), а как смысловой ментальный конструкт, обусловленный интенциональным замыслом коммуниканта: «Сказанное требует специального внимания к существенному различению по меньшей мере двух теорий, в той или иной мере определяющих сегодня способ изучения знаковой коммуникации: лингвистической и психолингвистической, с одной стороны, и лингво- и семиосоциопсихологической – с другой.

В первом случае познание и коммуникация трактуются в канонах теории речевой деятельности, где по исходному условию мысль дискретна и «слита» с речью. Познавательный процесс равен речемыслительному, акты общения равны речевым актам, а текст (он же речь) рассматривается как продукт речевой деятельности, состоящий из «атомарных» речемыслительных элементов. Во втором случае акцентируются внутренняя целенаправленность, интенциональность и цельность процессуально-идеационной организации знакового общения как текстовой деятельности. Текст же рассматривается не как речеязыковая, а как коммуникативно-познавательная единица, т. е. изначально обращенное к партнеру, опредмеченное ментальное образование, «цементированное» коммуникативным замыслом, составляющим его смысловое ядро»16.

Здесь особо важна телесно-энергийная составляющая человеческого общения: например, обмен «поглаживаниями» (как у Эрика Бёрна17), или «касаниями» (в медиафилософии18); вообще – в широком смысле – интимность, «вещественность», материальность взаимодействий (рукопожатия, похлопывания, объятия и т.д.). Культурологи называют массу подобных телесноориентированных практик – коллективные празднования, футбольное боление, церковные литургии и массовые действия, молодёжные дискотеки и даже митинги. Человечество – как вид, развившийся на основе коллективных практик общежития – давно ушло от использования общего запаха и соответствующих желез, но культуральные практики «приобщения» сохранились.

2) Эмпирический уровень – публичная коммуникация, имеющая характер отношений «я – они; он – мы». Это субъектное взаимодействие «публики» (статусно-ориентированного коллектива) или целевой группы и индивида, зачастую имеющее институциональный характер (лекция в аудитории, речь официального лица на митинге, выступление на собрании и т.д.). Тут тоже значим личный, визуальный, отчасти телесный контакт лидера с управляемой им группой (личное участие – голос, взгляд, мимика, жестикуляция; обратная реакция аудитории – «глас народа», отклик).

Однако здесь мы впервые сталкиваемся с «коллективным» субъектом коммуникации и феноменом коллективного разума. О коллективных представлениях как мощном рычаге управления обществом писали многие философы, начиная с Платона (требовавшего контролировать «сказания и мифы», а ещё жёстче – их авторов, поэтов), и заканчивая «коллективным подсознательным» К.Г.Юнга и «социальной мифологией» современных PR, рекламы и пропаганды.

В данном случае речь идёт не обо всех коллективных субъектах, но лишь о «малых группах»: коллективах, обусловленных принадлежностью либо к той или иной социально заданной категории, либо ментальной идентичности, субкультуре (мифу) – любой структуре, где велика роль авторитета, лидера. Как в своё время утверждал главный редактор журнала «Искусство кино» Д. Дондурей, «мифология для огромной части людей важнее, чем реальность <…>. Должны существовать идеальный мужчина, идеальная женщина, идеальный ребенок, идеальный лидер. Это особенная тяга человека к праперсонажам, идущая с доисторических времен»19.

Представляется, однако, что дело не в конкретных мифах и искусственно созданных «под них» нарративах, но в самой структуре человеческой психики: отдельному человеку никогда не хватит знаний для выживания. Потому природа позаботилась о коллективном усвоении, сохранении и передаче знаний и навыков в изначальные для человеческого вида эпохи, когда ещё не сформировались как таковые язык и речь (рудиментами чего и выступает групповое – коллективное, трансовое сознание):

«Лидер (вожак) сообщества, находясь в положении «вперёд смотрящего», на интуитивном, подсознательном уровне лучше других улавливал изменения в реальности (внутри человейника и в окружающей среде) и вносил необходимые коррективы в «ментальную модель мира». По сути, он внедрял своё видение, своё мировоззрение в сознание подвластных. Не столько ради прихоти, а исходя из требований управляемости, эффективности жизнедеятельности и целостности человейника.

В функции лидера на ранних этапах развития человейника входило погружение и удержание соплеменников в коллективных состояниях сознания. Те члены стаи, которые в силу отклонений в развитии не могли успешно подключаться к коллективным состояниям изменённого сознания, а также те, чьё индивидуальное сознание формировалось так, что приходило в противоречие с коллективным сознанием, подвергались безжалостной селекции. Вопрос единства и монолитности психополя стаи был вопросом выживания. Не удивительно, что человейник дал право лидеру принуждать, изгонять и даже убивать «бракованных» членов»20. Данные выводы исследователей дискурса власти подтверждаются и результатами палеопсихологии21. Типичный пример практики «лидер, погружающий группу в транс» – трансляции по телевидению типа «Встреча с пастырем», «Звезда в студии» или передача «Времена», например.

3) На теоретическом (деятельностном) уровне оказалась массовая коммуникация, по субъектному взаимодействию характеризуемая отношениями «группа – группа» («мы – они», борьба элит), либо «группа – массовая (значительная) аудитория» (формула А.В.Соколова22 «ГуМ»: группа управляет массами). И всё реже «Я – Мы» («Лидер – „первичная“ группа»). Основные институциональные формы журналистики на данном уровне социума – журнализм (информационно-аналитическая, новостная, деятельность), публицистика (поиск, прогнозирование и оглашение социальных проблем) и беллетристика (образное осмысление происходящих событий в свете желаемого образа будущего). Это существенно институализированное «общение» посредством технически развитых систем – информационно-коммуникативных технологий СМИ, зачастую переходит рамки гуманистического отношения к согражданам и превращается в манипуляцию сознанием («мы – люди, они – вещи»).

Однако, не смотря на то, что отрицательные эффекты пропаганды наблюдаются сплошь и рядом, представляется совершенно справедливым утверждение социолога Е. П. Тавокина: «По-видимому, нет никаких оснований отклоняться от первоначального смысла коммуникации – ВЗАИМОдействия равноправных субъектов информационного общения – только потому, что этот смысл по каким-то причинам (это тема для отдельного рассмотрения!) не находит воплощения в реальности. Остановимся пока на тех двух значениях, которые указаны выше: массовая коммуникация – это 1) средство или технология, обеспечивающая возможность массового информационного взаимодействия между равноправными субъектами; 2) собственно процесс массового информационного взаимодействия субъектов коммуникации»23.

Соглашаясь с автором, нужно вслед отметить, что традиционная медиасистема России (телевидение, радио, пресса, и – шире – кино, книги, журналы, театр, телефония, Интернет, почта) сегодня переживает существенную трансформацию: «В последнее время система средств массовой коммуникации интенсивно трансформируется в информационно-коммуникативную индустрию»24. В неё включаются крупнейший бизнес, полиграфия, кинопромышленность, средства связи, исследовательские учреждения, учебные заведения, творческие объединения, профсоюзы и другие институты. «Интенсивное сращивание системы современных средств массовой коммуникации с крупными корпорациями (хозяйственно-промышленными, финансовыми, торговыми, сферой услуг и т.п.) породило в современной России ряд неожиданных процессов: регионализацию и разрыв ранее общего информационного пространства, монополизацию и концентрацию средств массовой информации, усиление их зависимости от соответствующих властных структур и практически полную потерю самостоятельности, усиление дифференциации и специализации в зависимости от целей и интересов соответствующих властных структур и т.п.»25.

И хотя стремление корпоратократии к контролю над СМК констатировалось давно, но именно нашему времени суждено было стать ареной самой ожесточённой борьбы за власть над умами людей. Как отмечает в своих многочисленных интервью и выступлениях в Интернете философ и социолог А.И.Фурсов, нынешний демонтаж капиталистической системы, где предметом присвоения капиталистов был овеществлённый труд, не может происходить без построения новой, сменяющей её системы. В этом «новом дивном мире» предметом присвоения будет новое богатство – разум, точнее, неовеществлённый труд – контролируемое поведение людей: через социальные сети (Европа и США) и/или (а возможно и одновременно) систему социальных рейтингов (уже работающую в крупнейших мегаполисах Китая).

В отличие от традиционной культуры «индивидуального потребления» СМК (персональной газеты, личного теле или радиоприёмника), потребление контента в социальных сетях подразумевает как раз групповое, коллективно-разумное («вирусный редактор») участие26. Но это, как представляется, лишь внешняя, поверхностная констатация. Суть – как раз в смене формации (А. Фурсов) и изменении структуры традиционного общества: разрушении его «первичных» групп и засилье «вторичных», выражаясь в терминах социологической теории Ч. Кули27.

Американский учёный, понимая под первичными небольшие группы без специализации и сложившиеся на основе прямых коммуникативных отношений (семья, детская группа во дворе, соседи), а под вторичными – институты индустриального общества («порождение» транснациональных корпораций, с их угрозой «расчеловечивания» человека), утверждает, что именно первичные группы должны играть фундаментальную роль в процессе социального генезиса и становления человека. На деле же происходит обратное: цивилизационная логика рационализации и прибыли, довление массового общества через мощь коммуникационных технологий (прежде всего их идеологически-психологическое наполнение – концепцию «деньги-секс-сила»), разрушает самую основу бытия вида «гомо сапиенс». Как его физическую, так и его духовную экологию. Увы, но идеи «публичной сферы», «социального диалога» или «атмосферы национальной беседы» (Г.П.Федотов) не находят пока опоры ни в массах, ни в политической воле какого-либо значительного коллективного субъекта (партии, движения) или лидера (типа Р. Ганди).

4) На парадигмальном уровне осталась социальная коммуникация, по субъектному взаимодействию характеризуемая отношениями «мы – оно». Можно утверждать, что на данном уровне социума действуют, скажем так, «коллективные разумы» – социальные институты (в том числе государство), дискурсивные поля и сознания, а также коллективные подсознательные формы – социальные мифы, архетипы, «эгрегоры» (вроде «идолов сознания» Бэкона или «магии крови» нацистов), реклама, стили образа жизни (разработана американскими маркетологами в 70-е годы прошлого века), мода и т. д. То, что в своей совокупности обозначалось философом Дарио Саласом Соммером как «социальный гипноз» или «гипнотическое воздействие окружающей среды»28: не разумные, не сознательные поведенческие формы и практики, порабощающие, тем не менее, сознание и подсознание индивида – «многие механизмы социального устройства удовлетворяют различные потребности человека за счёт его сознания. Всё, что ограничивает человека жёсткими догмами, является гипнотическим»29. И превращает его в «антииндивида»:

«Антииндивид – это естественный результат гипнотического подчинения человека моделям поведения группы. В результате гедонистического отношения к жизни человек систематически избегает размышлений о фактах или идеях, не совпадающих с его привычными представлениями. Ему гораздо легче подчиниться воле толпы и принять её вкусы, привычки и обычаи, чем создать собственную систему ценностей. Таким образом он теряет психологическую автономию, превращаясь в винтик гигантской машины»30. Он обозначал эту подчинённость коллективному «мы» термином «онейрическое влияние» и уточнял:

«Сознание и интеллект – не одно и то же. Более того, на практике интересно наблюдать, что уровень бодрствования у очень образованных людей может быть ниже, чему у неграмотных крестьян. Образованный человек в значительной степени лишён истинного „Я“, поскольку имеет большой „культурный“ багаж. Это означает, что влияние на него социума очень велико, поэтому многое из того, чем он располагает, не является его „собственным“, и в его разуме преобладает „мы“31». Следует отметить, что в данном случае речь идёт о состоянии умов интеллектуалов, обобщённо обозначенных (всё же) западным философом Соммэром «образованными людьми». В российской исторической практике сложился в том числе и иной, гораздо более многочисленный, нежели «интеллектуалы», класс «интеллигенции», как раз и выступающий носителем «ментального сознания». Да, зачастую не осознаваемо, но твёрдо неся свои ментальные предпочтения сквозь невзгоды и социальные катастрофы.

Вот как этот неформальный социальный «институт», управляющий жизнью страны, описывает культуролог Д. Дондурей (что характерно: сам не осознавая того, он подробно и метко описывает непосредственно феномен журналистики – «структуру производства информации в обществе»):

«…Есть чрезвычайно влиятельное сообщество, функции, принципы устройства, полномочия, способы деятельности которого нам совсем неизвестны. Я имею в виду потаенную мировоззренческую спецслужбу российского государства – так называемых смысловиков (понятие не используется). Тех, кто занят проектированием и производством представлений миллионов соотечественников о происходящем. Кто ежечасно – в режиме реального времени – формирует их убежденность в том, что важно, а что нет. О чем и как следует думать, что переживать, любить или ненавидеть. На что надеяться. Ну и что делать, конечно»32.