Остаток

«Если ты читаешь это, Сону, значит, я не справилась. Значит, печать продержалась ровно столько, сколько я смогла дать. Двадцать два года — хороший срок. Я надеялась на большее, но Сансин решает сам.

Теперь слушай внимательно. Чхонъги можно изгнать только одним способом: отдать ему то, чего он хочет. Он хочет тело. Он хочет войти. Дай ему это. Приведи его в ловушку. Обмани. Когда он войдёт в тело, он станет уязвимым — на несколько мгновений, пока не приживётся. В эти мгновения тело можно убить. Но для этого ты должен умереть. Ты понимаешь? Ты должен умереть, пока он внутри. Две души в одной плоти — и смерть заберёт обе.

Я молюсь, чтобы ты никогда не прочитал эти слова. Но если ты их читаешь, значит, у тебя нет выбора.

Прости меня. Я сделала всё, что могла.

Бабушка».

Сону закрыл дневник. Пламя свечей дрогнуло — ещё одна погасла. Теперь горело семь.

Он сидел в круге и смотрел на пламя. Семь свечей. Двадцать два года минус семь — что это значило? Дни? Недели? Сроки, которые он не понимал. Но он понимал другое: игра началась не вчера. Она шла с того самого момента, как он закрыл глаза в круге свечей, и с каждым днём он проигрывал.

— Сону-я, ты долго? — голос матери из-за двери.

— Ещё немного.

Он встал и взял медный нож. Лезвие было холодным, но не обжигало. Он завернул его в страницу из дневника и сунул во внутренний карман куртки. Потом подошёл к свечам и задул их одну за другой. Не потому, что хотел погасить. Потому, что хотел проверить, сможет ли.

Свечи гасли легко.

Когда погасла последняя, в комнате стало темно. Но не совсем. В углу, где когда-то стоял телевизор, горели две красные точки. Они висели в воздухе на высоте человеческого роста. И они смотрели на него.

— Я прочитал, — сказал Сону в темноту. — Я знаю, как тебя убить.

Точки не двигались. Но воздух в комнате стал плотнее. Запахло рекой.

— Ты не убьёшь, — сказал голос. Теперь он шёл не из угла. Он шёл из дневника в его руках. Из страниц, которые касались его пальцев. Из чернил, которые въедались в кожу. — Ты хочешь жить. Ты всегда хотел жить. Даже когда был один. Даже когда не видел лиц. Даже когда думал, что сходишь с ума. Ты цеплялся. Ты терпел. Ты ждал. Чего?

Сону молчал.

— Ты ждал меня, — ответило Оно за него. — Ты ждал, что я вернусь и закончу начатое. Потому что я — единственный, кто видит твоё лицо. Я — единственный, кто знает, как ты выглядишь на самом деле. Я — единственный, кто никогда тебя не покинет.

В темноте что-то шевельнулось. Сону почувствовал холод на правом запястье — там, где были четыре пятна. Холод усилился, стал жжением, а затем — тянущей болью, как будто кто-то просовывал пальцы под кожу и медленно сжимал кость.

Он не закричал. Он сжал зубы и сделал шаг вперёд. К красным точкам. К углу.

— Ты слабее, чем притворяешься, — сказал он. — Если бы ты мог взять меня силой, ты бы уже взял. Но тебе нужно согласие. Тебе нужно, чтобы я сдался. Как тогда, в детстве. «Закрой глаза, Сону». Я закрыл. И ты вошёл. Но теперь я не закрою.

Красные точки моргнули. Исчезли на мгновение. Появились снова — ближе. Гораздо ближе. Теперь он чувствовал запах. Речная вода. Гниющие цветы. Сладкий, приторный запах разложения.

— Ты уже сдаёшься, — прошептало Оно прямо в его ухо. — Ты просто ещё не знаешь об этом. Но узнаешь. Скоро.

Холод отступил. Красные точки погасли. Зажёгся свет — обычный, жёлтый, из коридора. Мать стояла в дверях и смотрела на него.

— С кем ты говорил?

— Ни с кем, — ответил Сону. — Собирайся.

— Что?

— Ты уезжаешь. Сегодня. К тёте в Инчхон. Я вызову такси.

Мать хотела возразить. Она всегда возражала — это была её форма заботы. Но что-то в его голосе заставило её замолчать. Она кивнула и ушла собирать вещи.

Сону остался в комнате бабушки. Семь свечей. Медный нож в кармане. Дневник с последней записью. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа. Отражение посмотрело на него. Голова была наклонена чуть-чуть влево. На пару градусов.

Он знал: это не его отражение.

Но он больше не был уверен, что хочет с ним бороться.

В ту ночь на мосту Мапхо остановилась патрульная машина. Офицер Ли, двадцать три года, первый год службы, вышел проверить подозрительную фигуру. Фигура стояла у перил и смотрела на воду. Чёрное пальто. Босые ноги. С головой, наклонённой под невозможным углом.

— Гражданин! — окликнул офицер Ли. — Вам нужна помощь?

Фигура обернулась. У неё не было лица. Только гладкая кожа там, где должны были быть глаза, нос и рот. Офицер Ли выронил фонарик. Когда он наклонился поднять его, фигура исчезла. Только мокрые следы на асфальте вели к краю моста и обрывались.

В рапорте офицер Ли написал: «Гражданин в неадекватном состоянии. Скрылся до прибытия подкрепления». Он не написал про отсутствие лица. Не написал про следы, которые обрывались на краю. Не написал про голос, который прошептал ему в ухо, когда он садился обратно в машину: «Ты тоже дверь. Маленькая, но дверь».

Офицер Ли уволился через неделю. Переехал в деревню. Перестал смотреть на реку.

Глава 5. Сорок седьмой шаг

Сеул, округ Йонсан-гу

Квартира детектива Кана. 21:40

Кан Минджун жил один. Ему было сорок два, он был разведён, и его бывшая жена говорила, что он женат на работе. Она ошибалась. Он был женат на делах, которые не мог раскрыть. На папках с надписью «приостановлено», которые стояли на полке в спальне, потому что в шкафу уже не помещались. На безответные вопросы, которые возвращались к нему в три часа ночи и сидели на краю кровати, пока он не вставал и не шёл на кухню варить рамён.

Сегодня на краю кровати сидел Ли Сону. В переносном смысле — самого Сону здесь не было, он остался в квартире матери, упаковывал её вещи и вызывал такси до Инчхона. Но его дело, его папка, его вопросы без ответа теперь сидели в голове у Кана и не собирались уходить.

Кан открыл ноутбук и набрал в поисковой строке: «чхонъги».

Поисковик выдал шесть результатов. Три из них были нечитаемыми — битые ссылки на давно умершие форумы. Два вели на сайты о корейской мифологии, где слово упоминалось вскользь, без объяснений. Последний вёл на статью десятилетней давности в местной газете «Кёнхян синмун». Заголовок: «Массовая истерия в начальной школе Ынпхён-гу: дети отказываются смотреть в зеркала».

Кан пробежал текст глазами. Десять лет назад в одной из начальных школ района, того самого, где вырос Сону, произошёл странный инцидент. Двенадцать детей из одного класса одновременно перестали смотреть в зеркала. Они не объясняли причин. Они просто отводили глаза от любой отражающей поверхности. Родители забили тревогу, школу проверили, пригласили психологов. Те ничего не нашли. Через месяц дети снова начали смотреть в зеркала. Кроме одного мальчика. Он сказал: «Там всё ещё стоит человек с головой набок. Вы просто его не видите».

Мальчика звали Пак Джихун. Кан записал имя в блокнот. Двенадцать детей. Двенадцать свечей. Совпадение? Он больше не верил в совпадения.

Он набрал номер справочной полицейской базы данных, ввёл пароль и запустил поиск по имени Пак Джихуна. Результат пришёл мгновенно. Пак Джихун, двадцать лет, погиб три месяца назад. Несчастный случай. Утонул в реке Ханган в районе моста Мапхо. Тело нашли не сразу. Вскрытие показало: вода в лёгких отсутствовала.

Кан закрыл ноутбук и потёр глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Чхве Юны — девушки, которая умерла от страха. И лицо Пак Джихуна, которого он никогда не видел, но чьё вскрытие наверняка проводил кто-то из коллег Сону. И лица одиннадцати других детей, которые когда-то перестали смотреть в зеркала. Где они сейчас? Сколько из них ещё живы? И сколько утонули без воды в лёгких?

Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Сону, но телефон зазвонил сам.

— Алло?

— Хён. — Голос Сону звучал глухо, как будто он говорил из-под воды. — Ты можешь приехать?

— Где ты?

— Мост Мапхо. Южный берег.

— Зачем ты там?

— Я не знаю.

Кан уже натягивал куртку.

— Стой на месте. Никуда не уходи. Я буду через пятнадцать минут.

— Хён.

— Что?

— Если я уйду... Если я уйду, не ищи меня в реке.

— Что это значит?

Но Сону уже повесил трубку. Кан выбежал из квартиры, забыв выключить свет. Дверь захлопнулась за ним с таким звуком, будто кто-то выдохнул.

Южный берег Хангана, мост Мапхо. 22:03

Сону стоял у парапета и смотрел на воду. Он не помнил, как здесь оказался. Он помнил, как посадил мать в такси. Помнил, как она держала его за руку через открытое окно и говорила: «Ты приедешь в Инчхон? Обещай, что приедешь». Он обещал. Потом такси уехало, и мир стал размытым. Не как в детстве, когда лица исчезли. По-другому. Как будто кто-то наложил на реальность кальку и медленно её снимал.