- -
- 100%
- +
Она отчитывала меня, как маленького. Впрочем, я действительно был маленьким, тем более по сравнению с ней. И аргументы её звучали убедительно, тем более для неразумных одноклассников, которые уставились на меня с недоверием. Конечно, тупицы. Учительницу-то вы будете охотнее слушать, чем своего сверстника, даже если он и правее. А я-то знаю, что я правее. Так ведь, автор?
— Конечно, ты прав. Твоя правота и её неправота — это как раз часть реализации моей задумки. Подобные конфликты добавляют повествованию жизни и двигают сюжет; первый акт всё-таки. Нужно строить фундамент арки вас обоих. Только здесь надо решить, ты её к концу убедишь или нет? А если убедишь, то как? Дай я пока подумаю, а ты позанимайся чем-нибудь…
Я сидел пару часов и ничего не испытывал, потому что был заточён в черноте документа. Ощущения не из приятных, напоминают мне пребывание в теле слепого земляного червяка. Итак, мой автор вернулся к произведению, и в этот раз, под вечер, его название ему показалось несколько странным, а до этого казалось вполне логичным. Ну, это так, к слову. А я сидел на уроке и учил буквы. Выяснилось, что люди вокруг думают, что букв в русском алфавите тридцать три, а не тридцать четыре, и буквально все, в том числе учительница, убеждены, что после буквы «Б» идёт буква «В», а не «буква-брюква»; для меня, носителя истины, это казалось уморительным. Таким образом, я очутился в ситуации, когда мне нужно повторять за всеми — то есть говорить неправду — чтобы не сойти за дурака. Так прошёл урок.
На перемене ко мне подошёл одноклассник, кажется, его звали Дима Дмитриев. Он подошёл ко мне, ковыряясь в носу, и спросил:
— А почему ты в начале урока пытался убедить учительницу, что существует некая буква-брюква?
— Потому что она действительно существует, — отвечал я, закатив глаза. — Она идёт сразу после буквы «Б», но все вокруг старательно меня убеждают, будто её не бывает.
— Кто — все? — спросил Дима.
— Ну как же… Ладно, может, я преувеличил. Марья Ивановна меня в этом убеждала, ты и сам видел. Я склоняюсь к тому, что и ты, и прочие мои одноклассники считают аналогично.
— Что ж, — почесал затылок Дима, — я всего лишь первоклассник, у меня ещё не сложилось какое-то устойчивое мнение насчёт того, есть какая-то там буква или нет. У меня ведь мозг как пластилин в этом возрасте. Можно слепить из него всё что хочешь.
— Ты о чём? — заинтересовался я.
— А разве ты не понимаешь? Если твои доводы будут достаточно убедительными или ты будешь достаточно красноречив (что, в сущности, одно и то же, просто не все люди это понимают!), может, я и поверю в существование этой буквы-брюквы. И одноклассники тоже поверят. Просто сейчас авторитет жирной учительницы явно перевешивает авторитет умничающего первоклассника. У неё образование есть педагогическое, всё такое.
— Это ты верно подметил. Но авторитет автора произведения ведь должен быть ещё выше?
— Да, но… Автор ведь не имеет материального воплощения в нашем мире. Он ведь может наблюдать за нами только со стороны. Можно вообще сказать, что его не существует, и оказаться недалеко от истины.
— Как это — не существует?! А кто же тогда пишет твои слова?
— Ну… Например, я сам. Я сам по своей воле произношу свои слова и вписываю их таким образом в текст произведения.
— Ну да, как же. Ещё бы первоклассник умел так порядочно разговаривать. Да был бы ты настоящим первоклашкой, ты и двух слов связать бы не мог!
— А вот и мог бы! — перечил мне Дима. — И тем паче могу.
— «Тем паче»? — усмехнулся я. — Ну, в самом деле, какой первоклассник станет использовать в своей речи «тем паче»? Дореволюционный?
— А в каком, по-твоему, времени происходит наше произведение? — спросил меня Дима.
— Что ж, я не помню, чтобы были какие-то явные намёки на время повествования… Положим, наша реальность современна.
— Звучит логично. В таком случае, соглашусь, странно, что я употребил «тем паче» в своей речи. Первоклассники так не говорят.
Прозвенел звонок на урок. Мы с Димой зашли обратно в класс. Остальные ребята тоже зашли, но как-то искусственно, неестественно. Топорно. Будто бы притворно. Наверное, их характеры просто не были прописаны. Как будто кроме меня, Димы и Марьи Ивановны особенно никого и нет. Я подумал, может, попробовать самому их описать, пока автор отошёл по делам, вдруг у меня получится? А вы как считаете, читатель? Давайте я попробую, а вы потом мне скажете, как у меня получилось. Допустим, одну из моих одноклассниц звали Лиза Смертянец. Это как бы будет аллюзия на реальную одноклассницу автора из его школьных лет, с очень созвучной фамилией. Когда он вернётся, думаю, он оценит остроумие.
Итак, Лиза Смертянец. Пускай она имеет вытянутое лицо, чёрные волосы, манеру разговаривать на всякие глупые темы, отвлекая всех от урока. Пускай она постоянно упоминает то, что любит ездить с родителями на дачу, даже если её об этом не просили. Она худая и любит животных, а на переменках играется в планшет. Вытянутое лицо, как будто доброе. Также отмечу, что занималась Лиза гимнастикой и танцами, как и многие девочки в первом классе, потому что туда их записывали их матери. Однако то, о чём никто не догадывался, так это то, что она была самой настоящей кровожадной убийцей. Она убивала каждый вечер: после школы караулила какого-нибудь дяденьку, бросалась на него с длинным кухонным ножом со спины и резала. Вот такая она была. У неё были две косички и юбка чуть ниже колена, на которой иногда можно было увидеть запечённые капельки крови. Жизнь Лизы Смертянец состояла наполовину из убийств, наполовину из школьных будней, что странно. Училась она неплохо, не хуже, чем убивала. Самое удивительное, что её никто не подозревал, хотя оно и было понятно: разве в череде убийств будет кто-то обращать внимание на девочку-первоклассницу?
Предположим, она была красивая, по крайней мере моему персонажу, имя которого до сих пор достоверно неизвестно, она нравилась. А Диме? Что ж, Диме я придумаю другую одноклассницу. Я у него спросил:
— Дима, я тут решил придумать нам одноклассников и одноклассниц, пока автор произведения отошёл по делам. Я себе уже придумал подружку — Лизу Смертянец, самый что ни на есть мой типаж. Думаю, ты б тоже хотел себе какую-нибудь подругу. Какую ты хочешь?
— Подругу? — задумался он. — Ну я даже не знаю… Конечно, я бы хотел себе читающую девочку, и ещё чтобы у неё было круглое лицо, но не толстое. И, наверно, пускай она носит колготки.
— Хорошо. А имя?
— Придумай сам. Мне, в принципе, не принципиально.
— Тогда её будут звать Аня Андросимова — аллюзия на бывшую однокурсницу автора. Пойдёт?
— В принципе, да…
— Пожалуйста. Вот она, перед тобой стоит.
Аня подошла к нам с Димой, поправляя волосы. Получилась самая обычная, на мой взгляд, девочка. Я даже не дал ей никаких ярких отличительных черт, типа того, чтобы она кого-то убивала. Она занималась вышиванием.
— Привет, мальчики, — поздоровалась она с нами. — Меня Аня зовут, а вас как?
— Привет, Аня, а меня Дима зовут, — робко сказал Дима.
— А я ещё пока не знаю, как меня зовут, — отвечал я, — но толстожопая учительница называет меня Вовочка. Так как автор пока не придумал ничего умнее, думаю, Аня, можешь называть меня так.
— Хорошо, Вовочка, — ответила она. — А не ты ли тот мальчик, который ругался с учительницей насчёт существования буквы-брюквы?
— Да, — подтверждающе кивнул я, — потому что эта буква действительно существует.
— Я вернулся, — послышался голос откуда-то ниоткуда. — А это кто такие?
— О, привет снова. Знакомься: это Аня, а вон там, в толпе одноклассников, с кухонным ножом в руках — это Лиза.
— Постой. Я не помню, чтобы про них писал. Неужели ты сам их придумал?
— Да, извини, если поступил нехорошо, — начал я было оправдываться перед автором, — просто мне было скучно с одним лишь Димой. Поэтому я придумал нам с ним подружек, для себя эмоциональную убийцу Лизу Смертянец, а ему — спокойную вышивательницу Аню Андросимову.
— Очень знакомые имена… У меня в начальной школе и в университете подобным образом звали девочек. Интересно, где они теперь?
— Да, я в курсе. Поэтому я решил ввести их в повествование именно с такими именами, с расчётом на то, что ты оценишь отсылку на свою жизнь.
— Пожалуй. Но знаешь, придумать персонажа — это одно, а решить, какую роль он сыграет в сюжете — это же совсем другое дело. Сейчас мне Лиза и Аня кажутся какими-то невзрачными, что ли. Да, у каждой из них есть «изюминка», но этого не вполне достаточно; чеховское ружьё должно выстрелить. Скажем, раз Лиза убийца, пускай она к концу произведения кого-нибудь убьёт.
— Хоть бы не меня! — взмолился Дима. — Это будет очень жалкая смерть, помереть от руки первоклассницы!
— Я бы тоже этого не хотел, — заметил главный герой. — Кстати, когда ты придумаешь мне имя?
— Твою мать! Я совсем забыл, что тебя надо как-то назвать. А то — школьник, школьник. Главный герой. Ну, пускай тебя будут звать Давид Ильич Цукерман.
— Ни хрена себе! — заявил Давид. — С каких это пор я стал ортодоксальным еврейским мальчиком?
— С тех, — посмеивался автор, — что это довольно забавно. Я не давал тебе никаких еврейских черт, а у тебя такое характерное еврейское имя. И ты ещё с таким именем будешь с учительницей ругаться.
— Давид, Дима, Аня! — перебила нас Марья Ивановна. — А ну прекратите болтать, урок уже как две минуты начался!
Мне не очень понравилось имя Давид, но я с ним быстро смирился. Как будто у меня был выбор. Начался урок чтения. Учительница решила, что раз мы уже на прошлом занятии разобрали все существующие буквы, то мы можем уже начать читать. Дура наивная: с какой, по её мнению, скоростью читают первоклассники? Тем более знакомые с буквами лишь пару дней.
Замечание №1. Один день из жизни безликого одноклассника
Безликий одноклассник буквально не имел лица, также мозга и много чего ещё. Тем не менее, у него была живая мама, бабушка, а ещё был живой папа, который пил живое пиво и за плохие оценки вполне себе живо хлестал его ремнём по его безликой попе, отчего одноклассник изо дня в день был крайне огорчён и обеспокоен за свою жизнь.
Каждое утро безликий одноклассник вставал около шести утра. Заправлял постель, делал зарядку под песню Высоцкого (каждый раз разную, причём никогда это не была «Утренняя гимнастика», обычно это были неизвестно кем и когда записанные на магнитофон матерные частушки, лишь отдалённо напоминающие песни Высоцкого). Затем шёл чистить отсутствующие на лице, как и само лицо, зубы, и шёл пить чай. На кухне, конечно, уже сидели мама и папа и недоумевали: зачем родили такого бестолкового ребёнка.
— Ну ты сам подумай, какая от этого сына польза? — возмущалась мама.
— Ну, почему обязательно польза? — отвечал папа, философски посасывая трубку. — Какая, например, польза от этой картины на стене?
— От этой картины очень большая польза!
Мама встала со стула и подошла к картине. На картине был очень живописно изображён армянский коньяк. Мама протянула руку внутрь картины, будто в портал, и вытащила из неё эту бутылку, теперь уже почти не отличимую от настоящей. Отец сразу улыбнулся, откинулся на спинку стула и стал быстро потирать руки в предвкушении. Утро задавалось доброе.
Безликий одноклассник закончил с завтраком, оделся в искусственную одежду и пошёл в школу. По дороге он выбросил мусор в мусоропровод, поиграл с кошкой (кстати, замечали? намного логичнее было бы писать «кошкЕй», а не «кошкОй»), побегал от собачки, извазюкал в чём-то искусственный портфель. Пришёл в школу за полчаса до первого урока, ровно так же, как и все остальные безликие одноклассники.
Все уроки безликий одноклассник отсидел прилежно. Задания учительницы он выполнял, хотя и с ошибками, но выполнял, проявлял интерес к учёбе и труду. Иногда он отвлекался и начинал считать ворон, но потом вновь переводил внимание на учительницу.
После третьего урока — на большой перемене — безликий одноклассник шёл в столовую. Если удавалось пробиться сквозь очередь, он брал себе комплексный обед (на тот момент ≈ 345 ₽) из четырёх блюд.
Потом он посещал ещё какое-то количество уроков, каждый раз разное, в зависимости от расписания. После уроков немного играл вместе с другими безликими одноклассниками в обычные детские игры. И, вероятно, именно эти игры дарили однокласснику надежду на лучшую жизнь.
Потом шёл домой, где половину вечера делал уроки, а другую половину — смотрел мультфильмы по телевизору или читал книжки. Потом ложился спать, и всё повторялось. С каждым днём, возможно, поднималось его настроение и улучшалось отношение к жизни. Ему искренне хотелось в это верить.
ВОПРОСЫ К ЧИТАТЕЛЮ.
1. Чем «безликий» одноклассник заслужил такую участь?
2. Почему автор резко прервал основное повествование и решил рассказать про судьбу безликого одноклассника?
3. Какой смысл задавать вопросы читателю, если тот всё равно не будет по-настоящему отвечать на них, а просто станет читать дальше или вообще закроет книгу и никогда к ней не вернётся?
Неуд.
На одном из бессмысленных уроков Давид уснул, и ему приснился престранный сон.
Во сне к Давиду на день рождения пришли гости, его одноклассники: две девочки и три мальчика. Угощение состояло из семи кусков бисквитного торта и пяти бутылок напитка «Байкал». Одна девочка съела два куска торта и выпила полторы бутылки воды «Байкал». А один из трёх мальчиков на спор выпил всю остальную воду и сказал, что мог бы ещё. Торт ребята не доели: остался один целый кусок и один надкусанный. После угощения ребята играли во «мнения» и в «балду». День рождения прошёл интересно и весело.
Когда же почти все разошлись, к Давиду подошла Лиза Смертянец. Она вручила ему небольшой целлофановый пакетик.
— Это тебе подарок, — сказала она смущённо, — с днём рождения, — и улыбнулась, смотря Давиду в глаза.
Давид вытащил из пакетика небольшой электрический прибор из белой пластмассы.
— Что это? — спросил он.
— Это зарядка для батареек, — ответила Лиза, — я слышала, что тебе постоянно приходится покупать новые батарейки в контроллер твоей приставки… Теперь ты сможешь не покупать новые батарейки, а просто заряжать старые!
— Ты дура, что ли? — Давид хихикнул. — Это зарядное устройство для специальных батареек, аккумуляторных. Их отдельно покупать надо, они служат значительно меньше. А если сюда обычные вставить, то они взорвутся на хрен. Или чего-нибудь подобное случится.
— Прости, я не знала, — прежняя улыбка на лице Лизы быстро сменилась печалью.
— Да об этом все дети знают, — продолжал Давид, — как ты могла не знать? Есть батарейки одноразовые, а есть аккумуляторы. Они только выглядят похоже. А фактически — две большие разницы.
Пока Давид об этом говорил, Лиза уже ушла. Давиду не сразу, лишь через пару минут после её ухода, пришло осознание, что, возможно, это была не лучшая ситуация, в которой ему надо было выказывать свой ум, хотя он был и прав по формальным признакам. И ему стало очень стыдно. Проснулся Давид совершенно разбитый.
***
Не последним человеком в этой запутанной истории был местный дворник — дед Нахим, или, как его называли ребята по-простому — Нахимыч. Родом из Эфиопии, негроидной расы, старик был любимцем детворы за свой добрый характер. Вечерами, когда он кончал с работой — подметанием улиц — он бросал метлу, снимал фартук, садился на лавочку, и тут же его обступали ребята, и тогда Нахимыч им рассказывал заумные эфиопские сказки, какие сам знал из детства.
Дед, кроме своей врождённой способности рассказывать интересные истории детям, обладал таким метафизическим свойством, как полигенезис; заключалось оно в том, что он мог, оставаясь в сущности единым целым самим с собой, пребывать в нескольких независимых реальностях одновременно, таким образом сшивая их в единую реальность, но при всём при этом в обоих являясь единственным схожим звеном; он был как шов.
В тот момент, когда мои неразумные одноклассники и одноклассницы пытались что-нибудь прочитать в учебнике (детям были предложены тексты, в которых буквы и цифры являлись в сущности одним и тем же — так называемые арифмалогосы), Нахимыч как раз по обыкновению своему подметал под окнами школы. Тут он, разумеется, наткнулся на кучку, состоящую из слов учительницы, которые некоторое время назад выпали из моего левого уха через приоткрытое окно. Да, её гнусные слова невидимо материализовались, как-то слепились между собой и образовали консистенцию, которая, в свою очередь, являла своё физическое присутствие как минимум тем, что отбрасывала почти незаметную тень, а как максимум — что в эту кучку можно было вступить и ощутить это вступление неиллюзорно, что и произошло с Нахимычем.
Сначала он не понял, что произошло. Для него было в новинку наблюдать, что его метла врезается в воздух, словно в желе. Он нагнулся, коснулся этой области пространства рукой. На ощупь слова были липкие, вязкие, очень противные, как сама учительница (здесь как бы аллюзия на то, что «плохой» человек выплёвывает из себя такие же «плохие» слова, возможно, следует в дальнейшем обыграть это так, что какой-нибудь «хороший» человек по сюжету образует «хорошую» кучку, с которой Нахимыч сможет её сравнить). Кучка пахла приторно, шанелью. Нахимыч сделал недовольное лицо и медленно поднял голову. Прищурившись, увидел приоткрытое окно на этаже, где я сидел, и сразу всё понял, что привело его в ярость. Бросил метлу рядом с этой самой незримой кучкой и побежал, как мог с поправкой на свои годы, в здание.
Я сидел и ковырял в носу, шёл какой-то там урок. Уроки почти не имели для меня значения, потому что есть вещи поважнее, скажем, трясогузки или всеобъемлющая Материя. Тут в дверь кто-то постучал. Марья Ивановна прекратила писать мелом закорючки на доске (а ведь действительно, если приглядеться к этим странным символам на доске, в них ведь нет никакого, поверьте мне, никакого смысла! Это были абсолютно произвольные фигуры, не имеющие ничего общего ни с одним школьным предметом и даже ни с одним известным науке языком) и глуповатой походкой подошла к двери. Открыла. На пороге стоял Нахимыч с очень недовольным выражением лица. Оглядел весь класс, увидел открытое окошко и тут, конечно, безумно уставился в мои глаза. Медленно, напряжённо указал пальцем на меня.
— Вот он, негодяй! — вскрикнул он.
— Нахим Александрович, что произошло? — спросила удивлённая учительница. — Что натворил Давид?
— Я из-за этого семита, — отряхивался Нахимыч, — весь измазался в ваших, Марья Ивановна, словах. Вот, взгляните!
Нахимыч как бы провёл рукой по подошве своего ботинка, собрав невидимую, но очень липкую словесную консистенцию, а затем, сохраняя недовольный вид, предложил учительнице её потрогать и понюхать. В лице Нахимыча было не узнать того добродушного дворника, которым его видели ребятишки — он выглядел очень напряжённым и даже в каком-то смысле источал космический ужас, чем-то походя на всадника апокалипсиса; учительница прикоснулась своими пальцами к липкому комку и сразу изменилась в своём глупом лице. Ей он показался на ощупь чем-то навроде соплей, но совершенно невидимых. А запах от комка очень напоминал ей собственные духи. Тогда она, конечно, поняла, что к чему.
— Давид, ну-ка встань! — строго сказала мне она. Я встал.
— Марья Ивановна, ну чего сразу «Давид»?
— Не придуривайся, — отчитывала меня жируха, — вместо того, чтобы слушать урок, ты пропускал мои слова мимо ушей, и они все скапливались под окном.
— И из-за этого маленького хулигана, — поддакивал Нахимыч, — мне теперь башмаки отстирывать!
Ах, большое дело — башмаки! Мне бы теперь эти башмаки. Чёрные, блестящие, лакированные башмаки. А в тот день я терпеть их не мог, даже смотреть на них было неинтересно.
— Ну, всё было не совсем так, — отвечал я, — ваши слова всё-таки проходили сквозь мои уши, через оба уха сразу, просто они не касались мозга, а потому вылетали в окошко… Ну я ведь не специально!
Ну почему взрослые никак не могут понять простой житейской истины: если сделал что-нибудь не специально, то ты в этом не виноват! Но нет же, ругают, унижают, бьют ремнём.
— Давид, ты поступил некрасиво по отношению к нашему дворнику, — учительница жалобно взглянула в его сторону. — Всё-таки он трудится, работает не покладая рук, а ты ему такие липкие кучки устраиваешь. Ещё и урок невнимательно слушаешь.
— Марья Ивановна, я же не нарочно… Простите меня.
— Бог простит, — недовольно ворчал Нахимыч, — а ты, Давид, пойдёшь и сейчас же уберёшь за собой то, что из тебя навылетало.
— К сожалению, тебе придётся, — вздохнула учительница, протирая очки, — нужно преподать тебе урок, что, мол, если нагадил… Надо за собой убираться, да. Ты ведь, скажем, если пролил дома суп, то, разумеется, его уберёшь. А школа — твой второй дом. А я тебе, считай, что вторая мама. А Нахимыч — второй папа, как в некоторых европейских странах. Теперь у тебя всего по двое.
Тут я почувствовал, что у меня выросла вторая пара ушей, ослиных. Я за них схватился… и они тут же исчезли. А Нахимыч подошёл к парте, за которой я сидел, больно схватил меня за ухо и поволок на выход из класса под громкий смех безликих одноклассников. Не смеялись только Дима, Лиза и Аня, потому что были живыми.
Пока шли, разговорились со стариком о природе Материи: являются ли слова не более чем отвердевшими звуковыми волнами, принявшими форму чего-то наподобие льда, или же представляют из себя какую-то иную структуру? А если так, то описана ли она в современной науке, или же представляет из себя художественный вымысел? А если же вымысел, имеет ли он под собой основу, как это обычно бывает в научной фантастике? Нахимыч не понимал трудных вопросов Давида (да, пожалуй, с этого момента можно вернуться к повествованию от третьего лица, чтобы дать автору больше воздуха), но он старался. Нахимычу Материя и время нужны были лишь для регулярных приключений в иных мирах (в основном — в мире водки), а вот способы их искривления были ему мало знакомы: семь классов образования и ранняя стадия старческого слабоумия сказались на его когнитивных способностях в настоящем. Давид же интересовался свойствами пространства, его проекцией из пятимерного в четырёхмерное, а также методами управления всеми этими вещами с детства, потому что так распорядился автор. Родители почти не участвовали в его образовании, потому что рассчитывали, что Давид будет иметь все необходимые знания (а именно те, что позволят ему развивать сюжет) и так, ведь их ему даст автор. Заметим, что это некорректно с педагогической точки зрения, но с логической, в рамках художественного произведения, в котором родителям главного героя известно, что их сын является не более чем литературным персонажем — вполне.
Давид на данный момент времени, уже более сформированный, чем в самом начале, приобрёл характерные для себя черты. Он стал носить пейсы и ермолку, а его…
— Ну это совсем бред, — перебил автора Давид.
Хорошо, хорошо, Давид. Разумеется, я просто хотел пошутить. Давид приобрёл характерные для себя черты, которые я описывать не буду, чтобы сильно его не обидеть, но их можно коротко описать как семитские, что бы это ни значило. Но внешность в нём не имела большого значения, значительно важнее было то, что за работой с метлой Давид приучал себя к труду — важному умению для юноши, о котором нынче забывают, без которого он вырос бы нахлебником.
Давид стал меняться. Труд облагораживает человека, но, более того, он, будто гончарный круг, придаёт бесформенной массе уверенную, чёткую форму. Давид становился, как персонаж, более ясным.
В какой-то момент ему даже понравилось заниматься подметанием школьного двора, хотя осень выдалась очень холодная, даже в холоде здесь, на свежем воздухе, было интереснее, чем в школе. Кажется, из-за ветра, но чувствовался уже этот особенный запах зимы, в каком-то смысле запах Нового года, праздника и счастья, приятных воспоминаний. Кучей лежали у тёмно-серого бордюра, покрытого трещинами, опавшие листья, совсем сухие, розово-жёлтые, через которые в некоторых местах было видно последнюю травку и участки голой чёрной земли, в которой когда-то тогда, летом, росли цветы. В местах, где по листьям регулярно проезжали автомобили, образовывалась коричневатая кашица. Наклонилась старая осина; казалось, вот-вот да и упадёт и пришибёт кого-нибудь, но стояла устойчиво. Казалось удивительным, как ещё на ней осталось много листьев салатового оттенка, и останутся на ней они висеть, быть может, до самой настоящей зимы. Серое пасмурное небо восхищало своей красотой, своим шумом Перлина, и оно всюду просвечивало сквозь неисчисляемые фрактальные узоры голых веток.