Эпилогетика

Когда они закончили, Нахимыч положил руку на плечо Давиду и по-отечески посмотрел на него.

— Видишь, — сказал он, — как важно убираться. Посмотри, какая красота теперь вокруг.

— Вы правы, Нахим Саныч, — согласился Давид и взглянул на убранный двор.

Когда Давид вернулся в класс, к нему подступила учительница. Одноклассники, прежде безликие и безэмоциональные, смотрели на этих двоих почему-то с испугом. Училка одним только взглядом дала понять, что Давид, пока убирался на улице, пропустил достаточно много. Давид приобрёл вопросительное выражение на лице. Тогда Марья Ивановна начала объяснять, что пока его одноклассники учили новые буквы и почти что выучили весь алфавит, Давид всё это упустил, и потому ему придётся трудно в дальнейшей учёбе. Но он почему-то хитро улыбался. В его голове назревал план.

— Знаете, Марья Ивановна, — ухмыляясь произнёс Давид, — я думаю, что в учении букв я нуждаюсь едва ли… Ведь на данный момент мне известны все тридцать четыре буквы, включая ту, которой вы не знаете, а даже если знаете — то не верите.

— Ты про свою дурацкую букву-брюкву? — достала она розгу из-за спины, собираясь ударить Давида. Тот, быстро потеряв хитрую ухмылку на лице, испугался и выбежал из класса.

Давид, Дима, Лиза и Аня пошли после уроков в заведение «Белый огонёк», где предлагали детские вариации взрослых развлечений. Стояло оно на улице Московской, недалеко от школы, где ребята и учились. Давиду это место знакомо было не понаслышке — в девяностых на этом месте стояла шикарная синагога, в которую он ходил с родителями, пока она не закрылась из-за проблем с арендой помещения. Какое-то время здание пустовало, в нём начали собираться маргинальные личности, и они же вскоре открыли «Белый огонёк» — изначально для отмыва денег, а через пару лет он внезапно для хозяев начал приносить прибыль.

Лиза и Аня шли туда впервые, а потому даже не знали, чего ожидать от этого места. С мальчишками они были плохо знакомы, но живой женский интерес сподвиг их проследовать за двумя раздолбаями. Дима и Давид, в свою очередь, были завсегдатаями. Они помнили времена, когда там было всё дорого. Нынче же там всё стало дёшево, потому что пришли новые, щедрые владельцы, и из-за этого заведение обанкротилось и закрылось. Об этом друзья прочитали на листочке, прибитом на запертую дверь.

— И куда мы теперь пойдём? — грустно спросила Лиза. — Вы говорили, здесь будет весело и интересно, а тут закрыто…

— Да, что есть то есть, — покачивал головой Давид. — Очень обидно. Хотел было угостить всех детским пивом.

— А разве такое бывает? — поинтересовалась Аня, поправляя рукой волосы.

— Конечно бывает, — хлопнул её по заднице Дмитрий, — только сегодня мы его ни хрена не попробуем, потому что эти недоумки проиграли рынку… Хотели демпинг, а получился…

— Хренпинг, — подсказывал Давид.

— Ну да, — согласился Дима. — Зря они вообще ценовую политику меняли. Было достаточно следовать инфляции, и всего-то… У нас она не самая большая.

— Ладно вам, — приободряла друзей Лиза, — пойдёмте в таком случае ко мне в гости, пить чай с ватрушками.

— Неплохая идея! — поддержал её Давид, озираясь по сторонам, как идиот. — А с чем ватрушки?

— Разумеется, с ватой, — ответила она, и все засмеялись, потому что понимали, что это неправда (многие шутки на этом основаны).

Этот вечер Давид, Дима, Лиза и Аня провели невнятно. Хотя по последующим событиям ясно, что девочки в некотором смысле стали более тепло относиться к Диме и Давиду. Достоверно неизвестно, куда они пошли, что они там делали, сколько выпили, кто приставал к официантке, кто из них первый уснул и так далее, и так далее… Но вскоре будет ясно, что на следующий день они в том же составе вновь пошли в школу, совсем бодрые. Мне это непонятно до сих пор. Чёрт возьми, ну как???

Нахимыч был далеко не дурак… Он был человек иной касты. Хотя и эфиоп, но душа у него была русская. Даже когда он махал метлой из стороны в сторону, ощущалось это как русский народный танец. А сказки, что он по вечерам рассказывал детишкам, соглашусь, были эфиопские. И вся эта русскость, что ли, из него била фонтаном, что любой принимал его за своего, родимого… Вот и сегодня.

Ближе к вечеру к школе подъехал чёрный мерседес, как будто только из автомойки. Из него вылез господин лет сорока в дорогом костюме и закурил сигариллу. Лицо его было вытянутое, нос длинный и крючком, лицом он немного напоминал крысу; запомнить это очень легко, потому что фамилия его была Крысин. Имя его почти никто не знал, даже я не смогу вам его сказать, поэтому к нему все обращались просто по фамилии. Этот человек был очень серьёзным, потому-то и ездил на мерседесе, но чем именно он занимается, окружающие сказать затруднялись. Одни говорили, что видят его регулярно у Дома Правительства в окружении женщин. Прочие утверждали, что этого человека не существует, и он всего-навсего является одним из второстепенных персонажей повести «Буква-брюква». Истина была где-то между.

Крысин издалека увидел Нахимыча во дворе школы, когда тот заканчивал подметать и собирался было отправиться на автобусе домой. Человек в костюме бросил окурок на землю, затушил его туфлей и ступил на территорию школы. Неспешно направился к дворнику, поправляя по пути галстук.

— Нахим Александрович, — вдруг обратился он.

Дворник обернулся. Метла выпала из рук и издала характерный стучащий звук падающей на асфальт метлы. Взгляд его стал немного испуганный.

— Нахим Александрович, — снова окликнул Крысин дворника, — вы помните меня?

Лицо у Крысина было недовольное. Это почти наверняка означало, что ему снова что-то нужно от Нахимыча.

— Так точно, — по-военному ответил Нахимыч, пряча руки в карманы пальто.

— Нахим Саныч, мы знакомы много лет, и… — Крысин огляделся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — Понимаете, в чём дело… Мне вновь нужна ваша помощь.

— Что-то по долговым обязательствам? — нахмурился Нахимыч.

— Ну, почти… Помните, вы помогали года два назад сопровождать одну сделку, вроде, по металлопрокату? Мы с вами ещё встречались на улице Советской.

— Было дело. Снова тот мудень денег зажал?

— Если бы только это… С этим Григорьичем я и сам бы разобрался… Но есть там ещё бумажная работа, как раз по вашей части, — Крысин перешёл на шёпот, — понимаете, о чём я говорю?

— Сколько? — Нахимыч деловито сложил руки на груди.

— Пять.

Дворник выдержал небольшую паузу, как будто выполняя расчёты в голове. Затем сказал:

— Семь и по рукам.

Крысин задумчиво посмотрел на голые деревья. Вытащил правую руку из кармана и протянул Нахимычу.

— Идёт.

Они пожали друг другу руки. Крысин, озираясь по сторонам, вернулся в машину. Когда он уезжал, сквозь тонированное стекло мелькала крысиная улыбка.

Нахимыч не спеша пошёл в свою покосившуюся деревянную бытовку, где оставил метлу, забрал свой чемоданчик, надел шляпу и отправился в сторону автобусной остановки. Было уже почти темно.

На следующее утро Марья Ивановна начала урок с объявления.

— Дорогие дети. Сегодня урока не будет. Наш дворник, Нахим Александрович, вы прекрасно его знаете, золотой души человек… Не сможет сегодня выйти на смену по личным обстоятельствам.

Дети в классе начали перешёптываться.

— Не волнуйтесь, с ним всё хорошо, он жив и здравствует, просто его не будет сегодня. А завтра он обязательно вернётся.

Дети перестали перешёптываться. Заместо этого они стали перекрикиваться. Потом замолчали и образовался вакуум в виде тишины.

— В этой связи, раз уж сегодня некому убираться на территории школы, а листьев нападало предостаточно, директриса поручила нашему классу посвятить день уборке территории.

Обрадовался этому только Давид, потому что уже был приучен к труду. Все остальные ребята в классе недовольно загудели, мол, что не хотят убираться, а хотят учить буквы и цифры. Кто-то стал биться головой о стол и плакать. Кто-то выпрыгнул из окна и не разбился насмерть только благодаря вязкой куче слов Марьи Ивановны, которая смягчила падение.

— Я понимаю ваше беспокойство, — успокаивала класс Марья Ивановна, — но это вынужденная мера. Тем более это всего лишь на один день, — учительница показала «один день», вытянув вверх свой указательный палец, и стало видно, насколько же он длинный.

Давид знал, что один день мог растянуться на миллион лет, но при том миллион лет возможно сжать к одному дню, если этого очень захотеть. Можно, если хочешь, изменить восприятие времени с линейного на нелинейное. Можно из евклидова пространства начать жить в неевклидовом и добираться из дома до школы в два раза быстрее. Можно воспоминания сделать реальностью, а реальность — давними воспоминаниями о прошлом, или предположениями о будущем. То есть, в принципе, можно сделать всё что угодно, и убирать листья на территории любое количество времени и в любой временной период, хоть до образования вселенной. Такова сила художественного текста. Но Давид предпочёл убирать листья только один день (сразу вспоминается этот жутковатый палец!), сегодня, как и предложила учительница.

Давид, Дима, Лиза и Аня были единственными в классе, кто нормально отреагировал на новость. Давид — позитивно, потому что полюбил труд, а Дима, Лиза и Аня — нейтрально, потому что пока неизвестно, понравится им это или нет. Всех прочих безликих одноклассников поглотило невероятно глубокое помутнение рассудка, искреннее безумие, нечеловечность. А всего-то лишь из-за того, что их хотят приучить к труду в связи с временной покинутостью дворника Нахимыча, который оказался не так прост, как казалось мне в начале.

Дальше всё происходило очень сумбурно: главные герои, один не намного лучше другого, подметали листья и собирали их в небольшие кучки. То же делал и Нахимыч, но, может быть, чуть с большей уверенностью, так сказать, искрил опытом. Стоп. Какой ещё Нахимыч. Его же нет сейчас по сюжету на территории школы… Ах, точно! Полигенезис! Это ведь вскользь объяснялось немного ранее. Затем листья загребали в большие чёрные мусорные мешки, там их кто-то трамбовал, мешок завязывали и относили на ближайшую помойку. И так происходило и далее, хотя листьев, по ощущениям, не особо убавлялось. Само происходящее было очень нечётко, неконкретно, и участники его почти растворялись друг в друге, почти что как сахар в молоке. Первая это заметила Аня.

— Друзья, — сказала она, подметая жёлтые листья к бордюру, — а помните ли вы, что было вчера вечером?

— Разумеется, — отвечала кровожадная Лиза, отрезая голову пойманной белке перочинным ножом. — Мы ведь вчера пошли в «Белый огонёк», а потом…

— Да, я вот тоже помню, что мы явно туда пошли, и там оказалось закрыто, — продолжила Аня, — но вот я никак не могу вспомнить, что было сразу после этого…

— Сразу после этого, — подхватывал Дима, весело подметая, — мы со всеми вами пошли к… Мы ведь были у Лизы в гостях?

— У мефя? — удивлённо посмотрела на него Лиза, пережёвывая беличью голову. — А пофему тофда я этофо не пофню?

— Разумеется, у тебя, — улыбался Дима, — Давид, подтверди, мы ведь все пошли к ней?

— Пошли-то, может, и пошли… — задумчиво остановился Давид, оперевшись подбородком о метлу. — Но вот дошли ли?

— Это интересно, — сказала Аня, — у меня такое чувство, будто мы с вами, ребята, действительно куда-то пошли, а потом всё как в тумане… Это из-за того, что мы много бухаем детское пиво, оно нас разносит, и мы впадаем в коматознейшее состояние. Бухать надо меньше, друзья. Или больше янтарной кислоты употреблять, если уж повелось выпить.

Им четверым показалось, что они оказались во вселенной совсем одни. Но через минуту туман рассеялся, снова появилась школа, листья, дворник Нахимыч и безликие одноклассники. Всё встало на свои места, и Аню осенило.

— Ну да! — вдруг вскрикнула она, подняв указательный палец к небу. — Конечно, мы пошли к Лизе, там изрядно напились детского пива, первым уснул именно Давид, а все были бодрые с утра от того, что Лиза предложила всем по таблетке янтарной кислоты. Но именно от неё-то у нас и отшибло память. Всё складывается!

Ребята безучастно согласились с ней, вяло похлопали в ладоши и продолжили работать как ни в чём не бывало. Приближалось время обеда.

Обычно в столовой на обед давали числа (первое, второе, третье), изготовленные из съедобных продуктов питания, таких как крупы, пюре, мясо, печень и тому подобное. Форму чисел же еде придавали специальными алюминиевыми формами. Так вот, вчера эти формы совершенно случайно погнулись, и еду в столовой пришлось накладывать просто так, не в форме чисел, а потому началась полная неразбериха: ни повара, ни школьники, ни учителя никак не могли разобрать, что им дали первое, что второе, а что — третье. Образовалась давка, из-за которой класс Давида, вернувшийся после уборки территории, не мог протиснуться в помещение столовой. Чтобы ученики не умерли с голода, учительница предложила забраться на крышу школы и ловить там голубей, а затем их есть в сыром виде. Затея всем понравилась, и они пошли.

На крыше было очень свежо и совсем не холодно. Свежий ветер даже бодрил после тяжёлой работы. А ещё отсюда открывался очень красивый вид: было видно все здания в округе с высоты птичьего полёта (подразумевается, что птица летает на высоте третьего-четвёртого этажа, школа была не очень высокая).

— Comme c’est merveilleux ici ! — вдруг сказала Марья Ивановна, вдыхая свежий воздух. — On dirait que les pigeons sont contents de nous voir, eux aussi.

— Marie Ivanovna, vous parlez donc aussi français ? — справедливо поинтересовался Давид.

— Bien sûr que je parle français, David, tout comme beaucoup d’enseignants. Nous le cachons simplement longtemps à tout le monde, jusqu’au moment où une ambiance romantique s’installe…

Настроение действительно было романтическим. Голуби почти спали, что подразумевало, что ловить их будет легко и просто — справится и первоклассник.

— Tu sais, David… Il y a quelque chose que je voudrais te confier.

— Quoi donc, Marie Ivanovna ? — он посмотрел на неё, нахмурив брови.

— En réalité, tu es un élève très doué, — улыбнулась она. — Pour un élève de première année, tu es extrêmement raisonnable, très raffiné, tu mérites des éloges… Cela m’amène naturellement à une question : as-tu déjà attrapé un pigeon dans ta vie ?

— Non, Marie Ivanovna, jamais.

— Alors regarde bien et essaie de reproduire aussi précisément que possible.

Она села на корточки и стала медленно подбираться к одному из дремавших голубей. Делала она это на удивление тихо, все движения были просчитаны, чувствовалось знание дела. Когда она приблизилась к спящей птице на расстояние метра, она вдруг сделала резкий выпад вперёд, выбросив руки в сторону голубя, и чрезвычайно сильно схватила его за грудку; затем, пока голубь не успел ничего сообразить, одним движением откусила ему голову и начала тщательно жевать. Рот её был заляпан бордовой кровью.

— Дети, — снова по-русски заговорила она, раскусывая хрящи во рту, — вы всё поняли, что нужно делать?

— Да, Марья Ивановна! — хором ответили дети и принялись пытаться поймать себе обед, хотя, разумеется, не так умело, как это получилось у учительницы. На то она и учительница. Педагог.

У Давида тоже получилось поймать одного маленького голубя, но прокусить ему шею у него не вышло: выяснилось, что слишком было жалко птицу. Хотя изначально был какой-то юношеский задор. Но всё вмиг поменялось, когда голубь оказался так близко. Поэтому он немного подержал голубя в руке, поглядел в его жалобные глаза и отпустил на волю. Секунд через пять этого же голубя сожрал Дима, накинувшись на него откуда-то сзади. Ему удалось проглотить голубя целиком, не откусывая от него никаких частей тела, потому что у Димы была удивительно широкая шея. Давид смотрел на всё происходящее с нескрываемым безразличием.

Когда-нибудь к человеку приходит понимание процессов, окружающих его регулярно. Процессов общественных и физических, разных. К Давиду это понимание пришло в первом классе, потому что он особенный, а его одноклассникам не придёт никогда, потому что они невзрачные. Это даже не художественная задумка, а всего-навсего правда жизни: личности исключительные намного более понимают, чем неисключительные, посредственные; но вот пользуются ли они этим пониманием в своей повседневности — большой вопрос с чрезвычайно многолучевой звёздочкой. Я даже обратил внимание, что люди неисключительные и в жизни, и в этой книге как будто используют своё непонимание процессов в пользу, и это ли не прекрасно? Не это ли можно назвать межчеловеческим равновесием, к которому настойчиво стремится общество, но которого мы давно достигли?

Вот, например, все жрут голубей, а Давид не жрёт, потому что исключительный, потому что таким свойством его наделил автор. Но что это значит для Давида? Что он останется голодный, а все остальные поедят, всем остальным будет хорошо от чувства насыщения в желудке, все ощутят этот особенный сыроголубиный вкус, а Давид — нет. Зато он будет, мол, «исключительный». Но голодный. Вот и думайте, кому что больше нравится.

— Автор, — запротестовал Давид, — не ты ли наделил меня этой исключительностью, а также стереотипными еврейскими чертами (что символично, потому что можно провести параллели с «богоизбранностью» еврейского народа, так как для литературного персонажа автор фактически является богом и т.п.)? Я, может, совсем не хотел бы быть таким сердобольным чистоплюем, каким ты меня рисуешь, и с удовольствием бы съел голубя, как и подобает первокласснику.

— Ты этого не будешь делать, — ответил автор, — потому что тогда ты будешь не таким интересным персонажем, а сольёшься с окружающими, став, таким образом, второстепенным, как Нахимыч, или как Аня с незапоминающейся фамилией. Тебя должно что-то от них отделять. Ладно национальность и внешность — это просто символы, ярлыки. Должно быть и характерное поведение.

Давид понял, что спорить, в общем-то, бесполезно, и прекратил спорить, как и подобает литературному герою в сложившихся обстоятельствах.

Во втором классе (вот так мы внезапно перескочили!) Давиду выдали в школьной библиотеке учебник. Это была красивая голубая книжка в седьмом переплёте с белым тканевым корешком; на обложке некий мальчик, чем-то напоминающий самого Давида, пытался схватить белых голубей, вероятно, чтобы скушать их, а слева от него сидела девочка в красивой школьной форме со значком октябрёнка на груди, которая подкармливала голубей семечками, как бы приманивая их поближе к себе в известных целях. Позади нарисованных школьников открывался индустриальный пейзаж из многоэтажек, линий электропередач и даже Кремля, что говорило о том, что школьники как бы находятся сверху, на крыше здания, и оттуда им открывается этот замечательный вид. Рядом с левой ногой мальчика желтела цифра «два», а под всей этой композицией располагалась надпись: «Книга для чтения». Когда Давид впервые взял эту книгу в руки, первое, о чём он подумал, было то, что название очень странное. Ему до этого казалось, что вообще все книги предназначены для чтения, и довольно глупо акцентировать внимание на том, что эта книга в частности. Почему тогда в названии не упомянули, что она содержит буквы, которые складываются в слова? Или что она изготовлена из бумажных листов и тканево-картонной обложки? Все эти мысли он смог выразить в одной ёмкой фразе:

— Книга для чтения? А остальные тогда для чего, чтобы ими жопу вытирали?

— Давид, как некультурно! — взъелась библиотекарша Анастасия Павловна.

— Извините, Анастасия Павловна, просто я действительно нахожу название этой книги несколько странным… — Давид вертел книжку в руках, пролистывал страницы, всматривался в написанную мелким шрифтом аннотацию. — Извините, что высказался несколько бестактно.

— Не забывай, Давид, ты всё-таки в храме науки. А в чужой монастырь (школу) со своим уставом (слово «жопа») не ходят (не говорят такие слова). И ещё: школа — твой второй дом.

Давид посмотрел на неё как-то искоса, с недоверием.

— Если мой второй дом — храм и монастырь, то боюсь представить, где же первый.

Открыв оглавление, он не нашёл ни одной интересной для себя книги. Все произведения хрестоматии (вот, точно! её следовало назвать «Хрестоматия») были однообразными, сюжеты в них были предсказуемыми, литературный язык посредственный.

— Ну что это за безобразие? — жаловался библиотекарше Давид. — Неужели мне это читать цельный год?

— Хочешь, не читай, — усмехнулась Анастасия Павловна, почесав затылок, — только будешь за это двойки получать.

— Да наша училка, безумная баба, мне и так их лепит без разбора! — Давид скрестил руки на груди и нахмурил брови.

— Ну прямо уж так без разбора?

— Да ни за что! Она меня просто недолюбливает…

Давид собрал остальные выданные ему учебники в целлофановый пакет из-под «Марии-Ра» и грустно побрёл домой, пиная по дороге камушки. По дороге он увидел пару трясогузок. Эти маленькие птички пристально смотрели на него, а он на них. В какой-то момент их взгляды пересеклись, и вдруг он увидел, как эти самые птички с их маленькими… э-э… хвостиками? …смотрят на него, и он уставился прямо на них. И тогда они наконец его увидели и улетели, словно воробьи (это они и были). С тех пор Давид ни разу в жизни не видел ни одной трясогузки.

Лиза Смертянец и Аня Андросимова по доброй подружеской традиции копались в мусорке где-то недалеко от школы. Лиза искала трупы мышей (они подчёркивали её «бунтарскую натуру»), Аня же искала себе какую-нибудь одежду, которую выкинули местные богачи. Семья у Ани была довольно бедная, поэтому и приходилось искать тряпки в таком неприглядном месте, а вот у Лизы семья была вполне себе зажиточной; но её погубило дурное воспитание, а точнее — его отсутствие, что и привело её к маргинальному образу жизни, описанному отчасти выше (или левее и глубже, если вы читаете текст в печатной книге, или же просто левее, если вы, чудак, весь текст произведения заблаговременно вывели одной длинной строкой).

— Лиза, ты только посмотри, какое замечательное платье выкинули местные! — радостно сказала Аня, показывая подружке вещь.

— Действительно, — отвечала Лиза, засовывая в рот каких-то тараканов или мокриц, — я даже знаю, что это за платье. Это моей мамы платье. Она его выкинула, потому что оно вышло из моды позавчера…

— Ах, как запросто твоя мама относится к вещам! Вот если бы наша семья была хоть чуточку богаче… — Аня с удовольствием рассматривала блестящее бордовое платье, которое цветом своим напоминала винный напиток. — Лиза, а ты не можешь попросить свою маму, чтобы она вещи, которые собирается выкинуть на помойку, отдавала бы мне? Я бы их с удовольствием носила, а моя мама — тем более! Это бы сделала нашу семью оборванцев немного счастливее.

— Ну не знаю… Я спрошу, конечно, но она может понять это неправильно… Ей и так не очень нравится, что я общаюсь с «беднячкой».

— Ну разве наша семья виновата, что не везёт нам с деньгами?

— Нет, ну что ты! Иногда для счастья достаточно иметь цветочную поляну заместо ковра, сосны вместо стен и голубое небо в качестве крыши. Я очень хорошо отношусь и к тебе, и к твоей семье. Я бы никогда не… О, крыса!!!

Лиза вдруг вскочила с места и побежала за какой-то крысой, которая только что выпрыгнула из мусорного бака. Она легко её догнала и целиком сунула в рот. Аня поморщилась:

— Фу-у… Как ты это можешь есть?

Лиза в ответ только рассмеялась с набитым ртом:

— Моя мама бы, в свою очередь, задала бы тебе похожий вопрос: как ты можешь это носить?

Ане тоже стало смешно. Хотя девочки были и из разных слоёв общества (из разных каст, если вам угодно или вы индиец), обе обладали невероятно наивным и по-детски добрым взглядом на окружающий мир, и, наверно, именно это их и объединяло — эдакая душевная простота (и Материя, разумеется). Хотя, конечно, был нюанс: Аня не знала о том, что Лиза занимается регулярными ритуальными убийствами, ведь если бы она об этом узнала, то наверняка испугалась бы дружить с Лизой, а ведь у неё и так было очень мало друзей. Очень скрытная была девочка Лиза Смертянец. Хотя и училась неплохо, стерва.

Давид и Дмитрий сидели на крыше школы и курили, попивая детское пиво из банок. Стояла замечательная погода, скучные уроки давно были позади, и наступило время отдыха от забот второклассника.