Мужчина, женщина и их родители: как наш детский опыт влияет на взрослые отношения

Деспотизм и всевластие матери

Матери хотят и считают себя вправе распоряжаться жизнью, телами и душами своих дочерей, даже если сами не знают об этом. Это тоже влияние идентификации и неразрешенных процессов, связанных со злостью и непозволенной автономностью.

Сделай так, а не иначе; сделай сейчас, а не потом; сделай без возможности отказаться; не делай недовольное лицо; выпрямись, высморкайся, веди себя увереннее; не будь такой выскочкой, твое место двенадцатое; поздоровайся с дядей, поцелуй бабушку; роди мне внуков и так далее.

Безусловно, то, насколько часто и безапелляционно мать проявляет свою власть, зависит от ее личностных особенностей и устоев социального окружения семьи. В тех случаях, когда послушание дочери ожидаемо и одобряемо (например, в тех семьях и культурах, где считается, что хорошие девочки – это девочки скромные и послушные, а агрессию разрешено проявлять только старшим), а также если мать по своему характеру склонна к постоянному контролю и получает удовольствие от власти – отношение матери к своей дочери можно назвать деспотичным.

Деспотизм – это стремление к всевластию.

Это осознанное или неосознанное желание сосредоточить в своих руках управление поведением, желаниями и чувствами другого человека, контролировать все повороты его жизни, создавать в его судьбе желательные события и противостоять нежелательным. Так как деспотизм – это насильственная форма отношений, то и способы управления другим человеком в нем насильственные. К ним относятся самые разнообразные действия, включая манипуляции, угрозы, болезненные наказания (в том числе эмоционально болезненные, например молчание), искажение картины мира с помощью газлайтинга[2] и прямой абьюз[3].

Удивительно, насколько деспотизм не противоречит любви – или, скорее, насколько такое поведение может быть связано с любовью с помощью рационализации в материнском сознании. Боль, которую испытывает дочь при насильственных попытках направить ее в нужном матери направлении, может расцениваться матерью как неизбежная или даже полезная.

Мать может искренне считать, что хочет для дочери всего самого лучшего – и даже быть в этом правой: она действительно хочет для дочери всего самого лучшего в своем понимании того, что именно представляет собой это «самое лучшее».

Истина же заключается в том, что, конечно, ни одна личность не может быть счастлива внутри не своей жизни.

Но чтобы это осознать, нужно заметить различия и выйти из идентификации, а это, во-первых, трудно, а во-вторых, не очень выгодно.

Если бы деспотичная мать вела себя с другими людьми так, как склонна вести себя с дочерью, то очень скоро она осталась бы без всяких иных отношений в жизни. Такое гипотетическое допущение позволяет обнаружить, насколько материнский манипулятивный деспотизм неуместен и неприемлем. Рано или поздно люди разрывают отношения с человеком, который насильственно заставляет себя обслуживать. К сожалению, для дочери, связанной с матерью ранней идентификацией и инстинктом выживания, это трудно. Даже при большой внутренней работе эта базовая принадлежность может продолжать обеспечивать эффективность материнских манипуляций и тогда, когда их нездоровая природа и несправедливость очевидны.

Даже если отношения матери и дочери не являются деспотичными, в них все равно существует феномен большой власти матери над своей дочерью.

Мать может манипулировать дочерью неосознанно, предпочитая получать необходимые ей вещи именно из этих отношений, какой-то своей частью зная, что это очень удобно, поскольку дочь не может отказать матери на правах равной. Для дочери отказ в таких отношениях связан с сильным чувством вины, которого не испытают, например, муж женщины или ее взрослые подруги в такой же ситуации.

Более того, у матери со временем может и не остаться в окружении никаких равных отношений: ни партнеров, ни подруг, ни близких связей с родней. Частично такая изоляция как раз может быть связана с тем, что с рождением дочери у нее появляются «идеальные отношения», в которых не нужно прилагать особых усилий, чтобы тебя любили и обслуживали, а риск отвержения при этом минимален.

Если у матери несколько дочерей, то эта тенденция распространяется на всех, но обычно на одну из них в большей степени. Среди сестер может существовать особая конкуренция за такое внимание матери, когда, с одной стороны, девочки сражаются за материнскую любовь, а с другой – бессознательно протестуют против такого использования. К сожалению, самым простым вариантом выхода из этого конфликта может стать личная проблемность ребенка: физическое заболевание, социальная неуспешность или психическое расстройство как будто могут обеспечить желанное место около материнской фигуры. Тогда мать уделяет внимание своей проблемной дочери, но не особенно на нее рассчитывает, поскольку что можно взять с человека, у которого и так ничего нет. Чаще всего под угрозой оказывается самая ресурсная, добрая и успешная дочь, которая будет склонна посвятить жизнь тому, чтобы ее матери было хорошо.

Конкуренция и ревность матери к другим значимым в жизни дочери фигурам

Очевидно, что, для того чтобы сохранить слияние дольше положенного срока, матери нужно оставаться самым важным человеком в жизни дочери. Для девочки естественно со временем (первый такой период начинается около трех лет) начинать интересоваться другими людьми, которыми наполнен мир, прежде всего собственным отцом.

Это огромное по значимости событие для психической жизни девочки – обнаружить, что существует отец, и построить с ним отношения. Тревога матери не напрасна: одной из функций отца для его дочери является как раз защита девочки от аффектов ее матери и от затянувшейся и мучительной принадлежности. Папа показывает дочери, что на свете есть и другие источники ресурсов, которыми она может свободно пользоваться. Показывает, что в отношениях с матерью возможны границы и агрессия, а также что не только дочь несет ответственность за мать, но и он сам.

О том, как складываются отношения дочери и ее папы, мы поговорим в следующем разделе. Сейчас обратим внимание на то, как этот хороший и полезный процесс – отвлечение внимания дочери от своей матери и поворот к другим людям – может восприниматься в паре «мать и дочь».

Ревность матери к дочери отличается от ревности матери к сыну. Во втором случае она более женская, более инцестуозная, когда мама конкурирует с другими людьми как женщина, претендуя на безраздельное внимание и выбор, которыми удовлетворяет свои женские запросы. В отношениях с дочерью в материнской ревности меньше гендерного, а больше собственнического. Мать может быть обескуражена появившимся у дочери интересом к другим людям, так же как была бы обескуражена, к примеру, неожиданным поведением части своего тела – руки или ноги. Очевидно, что мы не ожидаем от руки своеволия или преданности другому человеку. Так и сливающаяся со своей дочерью мать не ожидает, табуирует и запрещает дочери те желания, которые означают ослабление и утрату принадлежности ей.

Такая ревность может ощущаться матерью как обида, страх и гнев, которые так или иначе дочери озвучиваются. «Конечно, папа хороший, а мама плохая», «Конечно, воспитательница тебя хвалит, она же не знает, какая ты дома», «Почему когда тебя учительница просит, ты готова бежать за ней на край света, а мать от тебя ничего не допросится?», «Почему это ты хочешь отмечать Новый год с друзьями? Новый год – это семейный праздник!», «Что за мальчик тебя встретил?», «От кого эти цветы? Принесешь в подоле – даже не рассчитывай, что я буду его воспитывать!»

К проявлениям такой ревности также можно отнести, например, запрет учиться в другом городе, или жесткий кастинг подруг (обычно позволенные подруги так же принадлежат своим матерям и потому неопасны), или контролирование романтических связей. Широко известный и оплаканный многими дочерьми парадокс состоит в том, что мать, запрещающая любую важную социализацию или построение отношений с мужчиной, одновременно сетует на то, что у дочери нет подруг или мать никак не дождется внуков.

Если мы посмотрим на этот парадокс через призму идентификации и принадлежности, он перестает казаться странным: мать хочет, чтобы принадлежащая ей дочь выполняла материнские желания, в том числе нарциссические, связанные с эго, например «я мать общительной и харизматичной девочки», или социальные вроде «я бабушка». Странно ограничивать социальную жизнь девочки и одновременно ожидать от нее социальной успешности для выполнения собственных задач – однако часто именно так и происходит.

Но, наверное, самая драматичная ревность присутствует в отношениях матери и дочери в том, что касается отца девочки. В идеальном для принадлежности варианте дочь изначально появляется без отца, что называется, «родить ребенка для себя». В других вариантах мать, стремящаяся к слиянию, будет ограничивать, табуировать или создавать особые, подконтрольные ей отношения между своим мужем и дочерью, пользуясь ими обоими как своими расширениями. Она может говорить мужу о том, что он должен сделать в отношении дочери, не допуская или со временем запрещая его спонтанные и аутентичные желания проводить с ребенком время или что-то чувствовать.

Например, она может требовать поговорить с дочерью после ее проступка или навязывать ему отношения с дочерью в удобной для себя форме: «Сходили бы в парк хоть раз», «Вот нормальные отцы водят дочерей на кружки» и так далее.

То же самое она может делать и в отношении дочери: «Вот вернется отец и поговорит с тобой», или «Иди попроси отца сводить тебя на кружок», или «Спроси отца, почему он тебе подарил на день рождения цветы, а не велосипед».

Если мужчина не осаживает женщину в таких проявлениях, то его отношения с дочерью необратимо портятся, а точнее – так и не складываются. Их чувства друг к другу затухают, как и желание проводить время вместе. Это же происходит, когда мать жалуется дочери на ее отца и подменяет ее аутентичные чувства своими, например сплетничая с дочерью о его мужских проявлениях, с которыми дочь не имеет дела, или требуя от дочери быть передатчиком эмоционально заряженных сообщений после конфликта, в котором дети не участвовали.

Также ревность матери проявляется в табуировании сексуальности своей дочери – либо через конкуренцию «я сексуальнее» (эту конкуренцию точнее будет описать не как конкуренцию с миром мужчин за дочь, а как конкуренцию с дочерью за мир мужчин), либо через присоединение к собственной не-сексуальности. Безусловно, сексуальность дочери представляет собой серьезнейшую угрозу для принадлежности, поскольку она не возникает и не может быть реализована в отношениях с матерью.

Типичными в этом отношении парами могут считаться грузная, эмоционально тяжелая мать и ее такая же тяжелая, гневливая дочь. Или властная мать и дочь-учительница. Или холодная, отвергающая мужчин мать и ее одинокая дочь-карьеристка.

Справедливо будет сказать, что в целом мать и не должна поддерживать и развивать сексуальность дочери – это дело мужчины. Однако «не делать работу по развитию сексуальности» и «табуировать сексуальность» – это вещи, лежащие друг от друга очень далеко. Табуирующая мать, во-первых, критически и нелестно оценивает все проявления дочери в этой сфере, а во-вторых, пугает ее ужасными последствиями. Сливающиеся матери часто пророчат своим начинающим взрослеть дочерям венерические заболевания, отвержение мужчин, одиночество и другое ужасное будущее, когда те хотят внести живость в свой стиль одежды или пойти на свидание. Мать, которая позволяет дочери пройти все процессы, связанные с ее сексуальностью, оставляет ее в покое, а при необходимости обеспечивает поддержку, защиту, помощь или утешение.

Роль проекции и проективной идентификации

Итак, в негативных сценариях развития отношений матери и дочери мать воспринимает дочь как свое продолжение, как внезапно появившиеся у нее второе тело и вторую психику. Неудивительно, что эта вторая психика с легкостью становится вместилищем тех материнских чувств и аффектов, которые либо в психику матери не вмещаются, либо требуют внешнего отыгрывания с другим человеком, поскольку касаются отношений.

Проекция – это такой специфический процесс, когда человек свой собственный психический материал воспринимает как принадлежащий кому-то другому.

Например, властная и контролирующая мать может считать свою дочь прилипчивой и требующей слишком много внимания, хотя на самом деле желание «быть всегда вместе» и «держать объект привязанности под контролем» принадлежит ей самой.

Спроецированными могут быть любые качество и желание: агрессия, равнодушие, лень, социальные страхи и даже сексуальные желания. Проекция касается только вытесненного из сознания матери материала, то есть таких вещей, о которых она сама не знает и потому искренне считает, что все это совершенно точно не про нее. Так, в области сексуальных желаний зажатая и нераскрытая женщина, считающая, что секс – это плохо и грязно (то есть женщина с вытесненными сексуальными желаниями), обвиняет свою развивающуюся девочку-подростка в том, что та «гулящая», что ее «интересует только одно», что «совсем голову потеряла и тебе лишь бы ноги раздвинуть под каким-то козлом». Девочку-подростка при этом обычно вообще не интересует секс – ее аутентичные интересы касаются любви и любимости, физической ласки, романтических переживаний, а интерес непосредственно к сексуальной жизни и полноценный отклик физической системы на сексуальный акт приходят позже. Конечно, мать, обвиняющая дочь в сексуальной распущенности, проецирует на нее свои собственные сексуальные желания и табуирует их так же, как отвергает их в себе.

Проективная идентификация – еще более специфичный процесс. Она состоит из двух частей: кроме собственно проекции в ней присутствует идентификация.

При проективной идентификации в другого человека не только помещаются вещи, которые ему не принадлежат, но и с помощью особенного поведения автора проекции тот человек и сам начинает считать, что спроецированные на него вещи – его собственные.

Классический пример проективной идентификации – когда партнер, уверенный в изменах своей жены, ведет себя настолько параноидально, что жена действительно начинает подыскивать себе другого человека (на самом деле ощущая себя при этом неверной, развратной и лживой). Или человек, уверенный во враждебности и недружелюбии окружающего мира, держится настолько отталкивающе, что и правда оказывается в изоляции (а окружающие его люди чувствуют себя именно такими – враждебными и недружелюбными, – какими этот человек и их и воспринимает).

Будет обоснованно предположить, что кроме негативного психического материала и плохого опыта могут быть спроецированы и хорошие вещи. Это так, и положительная проективная идентификация существует и является частью харизмы и привлекательности людей, к ней склонных. Например, есть люди, рядом с которыми каждый или почти каждый ощущает себя выбранным, важным, особенным и хорошим. Такова сила их положительных проективных идентификаций, в которых они проецируют ощущение от самих себя на других людей и общаются с ними так, словно те и правда по-хорошему особенные и значимые. Быть рядом с такими людьми очень приятно. Однако чаще проекции все же подвергаются вытесненные, табуированные или травматически замороженные части личности или воспоминаний, поэтому ожидать от них чего-то хорошего не приходится.

В основном проективная идентификация похожа на злую магию – тем, насколько велика ее сила и насколько губительными и необратимыми могут быть последствия.

Ее можно описать как ситуативную или историческую. В первом случае спроецированный материал касается текущей жизни и в целом похож на проекцию, кроме того, что второй человек искренне ощущает себя автором спроецированных на него чувств. Во втором случае на другого человека проецируются не столько ситуативные желания и чувства автора, сколько некий цельный образ кого-то третьего, с его желаниями, чувствами и поведением, образ какого-то человека из прошлого опыта автора, отношения с которым были настолько важными и болезненными, что все еще продолжают воспроизводиться.

В паре «мать и дочь» самым разрушительным проявлением проективной идентификации может быть воспроизведение матерью отношений с ее собственной матерью – во всей их полноте, включая и отчаянную потребность ребенка в любви, и агрессию из-за ее неполучения, и все негативные материнские (для дочери – бабушкины) черты.

Для исследования этого феномена и чтобы можно было наконец отстраниться или отказаться от навязанной в отношениях роли, дочери полезно побольше узнать о своей бабушке, маме своей матери. Обычно это несложно: матери, продолжающие находиться в болезненных и травматичных отношениях с собственными матерями (даже если их уже нет на свете), рассказывают дочерям много разных историй и демонстрируют целую гамму чувств, оставшихся глубоко в их душе.

Здесь уместно рассказать еще об одном процессе, свойственном каждому ребенку в отношении родителей, особенно матерей. Маленький ребенок воспринимает мир максимально просто: более сложные конструкции сначала попросту не умещаются в его сознании, которое будет развиваться со временем. Простое восприятие мира – это представление о том, что мир состоит из черного и белого, добра и зла, хорошего и плохого.

В психике и мышлении ребенка эти понятия четко разделены. Красная Шапочка – хорошая, поэтому ее спасают. Серый Волк – плохой, поэтому он погибает от топора лесорубов.

Но существуют иные аспекты характеров и взаимоотношений персонажей. Правильно ли поступает девочка, рассказывая незнакомцу обо всех своих планах? Плох ли зверь, который пытается найти пропитание? Что не так с матерью, которая отправляет свою дочь одну в лес, без помощи и присмотра? А с лесорубами, которые убивают разумное существо без суда и следствия? Все это остается для маленького ребенка за кадром и привлекает его внимание только потом, когда его психика в достаточной степени усложнится.

Если пытаться усложнить мир до того, как ребенок к этому готов, то вместо усложнения получится переключение режимов: черное станет белым, а белое – черным. Другие оттенки и мир во всем его многообразии формируются долго и непросто.

В отношениях с другими людьми ребенок также меняет режимы восприятия, действуя при этом полноценно в том смысле, что если человек воспринимается ребенком как плохой, то и поведение ребенка будет совершенно этому соответствовать, и наоборот. Так, если мама удовлетворяет потребности маленького ребенка, то он нежно любит ее и наслаждается временем, проведенным вместе. Если мама в чем-то отказывает, или неспособна что-то ему дать, или просто не соответствует его ожиданиям – ребенок ведет себя с ней так, словно она плохая: рыдает, кричит, может ударить, убежать или начать обзываться и так далее.

Иногда причину, по которой малыши очень сильно расстраиваются, невозможно предугадать. Так, они могут рыдать и кидаться предметами, если мама, например, отказывается есть землю, когда они просят, или если мама надела другую одежду, или если она читает сказку каким-то другим голосом, или забывает, с какой интонацией нужно прочитать то или иное место в любимой книжке.

То есть у ребенка до определенного момента (и конечно, этот «момент» достигается не мгновенным скачком в развитии, а благодаря длительному процессу) есть как бы две мамы, с которыми он ведет себя по-разному: хорошая (идеальная) мама и плохая мама. Ребенок, рыдающий, когда ему в чем-то отказали, любыми доступными способами делает все, чтобы эта женщина перестала быть плохой матерью и снова стала матерью идеальной.

Можно сказать, что взрослый человек, у которого в отношениях с мамой так и не произошло качественного прогресса (а он возможен либо при благоприятно развивающихся отношениях в детстве, либо при последующей серьезной внутренней работе), будет склонен к воспроизведению подобных конфликтов с близкими.

Итак, если у мамы есть сложности в отношениях со своей мамой, то она склонна к двум вещам в отношениях со своей дочерью. С одной стороны, она ожидает от дочери, что та будет вести себя по отношению к ней как идеальная мама, а с другой стороны – неосознанно заставляет дочь вести себя так же и чувствовать себя так же, как если бы та была плохой матерью. В общем, можно описать это как ту же детскую истерику «немедленно прекрати быть плохой и стань хорошей», только построенную на этот раз на проективной идентификации и включающей человека, который вообще ни в чем не виноват – то есть дочь.

Например, мать может ожидать от дочери «догадывания», сходного с той соединенностью, которую переживает включенная мать со своим младенцем, и инфантильно мстить, если этого «догадывания» не происходит. Или мать может ожидать от взрослой дочери такой заботы и такой защиты от окружающего мира, при отсутствии которой с мамой перестанет быть «все в порядке» и она попадет в какую-нибудь беду. Или мама может регулярно загружать в дочь свои сильные аффекты и требовать, чтобы дочь их выдерживала и контейнировала, чтобы она утешала маму и держала ее «на ручках», пока та не успокоится.

Дочь при этом будет чувствовать себя попеременно в двух состояниях, переживая себя то хорошей мамой для своей матери (любящей, терпеливой, нежной и заботливой), то плохой (жестокосердной, равнодушной, агрессивной и несостоятельной в плане ухода и заботы). Разумеется, дочь не может переживать эти состояния без внутреннего конфликта, и каждое из них вызывает определенные реакции.

Когда дочь ощущает себя хорошей мамой для своей матери, у нее возникают смешанные чувства. С одной стороны, это облегчение и радость, удовлетворение от хорошо сделанной работы. С другой стороны – усталость от усилий и тягостность, а также обида и чувство несправедливости из-за того, что это не она, а о ней должны заботиться. Когда дочь ощущает себя плохой матерью, в ней нарастает отчаяние, оттого что у нее не получается любить такого важного для себя человека, чувство вины перед матерью и гнев на нее за то, что, как ни старайся, в конце концов все равно оказываешься плохой (то есть плохим родителем) для своей мамы.

Все это нередко сопровождается ощущением бессилия и беспомощности, потребностью в поддержке, стыдом и чувством собственной ничтожности, когда «я не могу стать для мамы таким человеком, которого она бы наконец полюбила просто так». Можно сказать, что в попытке соответствовать тем требованиям, которые, разумеется, являются совершенно невыполнимыми, самыми частыми и самыми заметными для дочери собственными реакциями на проективные идентификации матери будут колебания между злостью и виной.

Из вины (и любви) дочь может искренне стараться маму угадать и маме угодить.

Например, мать жалуется, что устала – и дочь организует для нее туристическую поездку. Позже, когда матери не понравятся ни отель, ни перелет, ни страна, ни еда (что обязательно произойдет в случае недовольства матери собственной матерью), дочь будет испытывать страшное раздражение, за которое потом снова будет чувствовать вину, когда мама ввернет ей что-то вроде: «Вот зачем ты меня сюда отправила, еще и злишься теперь, что у тебя мать ничего не может. Давай возвращай меня обратно, лучше бы я на огороде копалась, тем более что ты мне там не помогаешь».

Эти колебания между злостью и виной заметны, к сожалению, у многих дочерей нашего поколения и имеют отношение даже не к поколению наших мам, а к поколению их матерей – одиноких и несчастных женщин, измученных тяжелой работой и трудной жизнью, которые обращались со своими дочерьми холодно и манипулятивно. Что ж, остается надеяться, что воспроизведение этих историй через проективную идентификацию может закончиться на нашем поколении и мы со своими дочерьми сможем обращаться по-другому.