Мечник. Око Перуна

Живете

День сторожевого отрока начинался вполне обычно. Наряд вышел на службу рано утром, сменив ночной дозор. Стражи торопились по домам: поесть и выспаться. Десятник свежей смены расставлял отроков по обычным местам. Доброшка уже почти привык к службе. Его, как самого молодого и зоркого, поставили на высокую северную башню – оглядывать окрестности: нет ли где пожара, не идет ли враг, не творится ли какого беззакония. Конечно, беззаконие с башни не разглядишь, а вот пожар или врага – вполне. Впрочем, врагов он за прошедшие два месяца еще не видел, а вот пожары случались.

Доброшка потрогал пояс, который подарил ему Илья, поверстав в службу. На поясе был привешен небольшой кошель (увы, пока пустой), его старый ножик и его новая гордость – небольшой боевой топорик, тоже подаренный Ильей. Этот топорик и лук (тот самый, из которого стрелял Доброшка в памятный день своего триумфа) составляли его небольшой арсенал.

За прошедшее время он как свои пять пальцев изучил вверенный ему пост на северной башне и до малейшего кустика рассмотрел ближайшую округу. Если раньше поле, зеленый лес вокруг и кустарник казались ему зеленой кашей, рассеченной серебристым изгибом реки, то теперь он мог заприметить и различить даже ежика, перебежавшего дорожку на опушке леса. Окружающий мир наполнился логикой и смыслом. Жизнь за два месяца вошла в ставшую уже привычной колею.

Определившись на службу, Доброшка написал письмецо домой батюшке с матушкой, похвастался своим нынешним положением. Повинился, что уехал без родительского позволения. Но вышло-то все честь по чести! Он воображал себя годика этак через три уже десятником в настоящей кольчуге и с настоящим мечом, а еще через пять – сотником, женатым, конечно же, на Белке и наплодившим не меньше дюжины ребятишек. Потом воображал – чем черт не шутит, – и воеводой. А что, чем Доброшка не воевода? Вот будет большой поход, будет случай – он непременно отличится, перебьет целую кучу врагов, князь узнает и пожалует его – всего-то и делов.

Доброшкина фантазия могла зайти далеко. Матушка частенько укоряла его за то, что он то и дело «засыпает наяву». Еще минут через пять в мыслях он мог бы стать уже и князем, и царем индийским, и еще бог знает кем. Но спокойный ход сторожевой службы был прерван сигналом тревоги, пронзительно разрезавшим тишину солнечного утра. Трубили с соседней башни. Стражник, краснощекий парень в кожаной броне, что есть силы дул в тревожный рожок.

Доброшка встрепенулся и заметил, что, замечтавшись, проглядел появление на опушке леса не ежика, а целого отряда. Неужели враг? На врага, как он его себе представлял, вроде было не похоже. Да и отряд был невелик: пять конников легким галопом скакали к городу. Почему же тогда такой переполох?

Узнать было не у кого, покинуть пост сторожевой отрок не мог. Оставалось только ждать. Любопытство разбирало. Но судьба оказалась к молодому воину благосклонна – не дала ему лопнуть от любопытства. Странная делегация, которую заприметил сторожевой на соседней башне, двигалась прямиком к северным воротам Колохолма, над которыми и сидел Доброшка в своей башне.

Когда всадники проехали колохолмские огороды, можно было уже разглядеть визитеров в деталях. Впереди сказал стройный юноша. Прямые, цвета вороньего крыла волосы были схвачены серебряным ободом. Под богатым, черного бархата плащом серебрилась кольчуга. Меч был только у него. Причем меч (Доброшка уже начал кое-чего понимать в оружии) был необыкновенный. Клинка было не видно, но по тому, как украшена гарда, было видно, что оружие, можно сказать, княжеское: простому клинку такая «одежка» не полагается, как не полагается смерду златотканый плащ-корзно. Остальные были одеты проще и были при топорах.

Странная компания подъехала к воротам. Ворота были открыты – на дворе стоял день и опасности серьезной в ближайшей округе не наблюдалось. Но стража заступила дорогу, и люди остались стоять перед воротами. Было слышно, как по внутренним дворам младшие отроки разыскивают-выкликают Илью.

С башни было видно, как напряжен старший, тот, что был при мече. На первый взгляд, он сохранял ледяное спокойствие и почти не двигался, но черные глаза его вспыхивали мрачным огнем, губы побелели, а на скулах ходили хищные желваки.

Через некоторое время вышел Илья. Встал посередь ворот как кряжистый дуб – ни объехать, ни обойти, могучие руки заложил за наборный поясок.

– Так это ты, Ворон! А я-то думаю: чего такой переполох? – произнес он нарочито спокойно, растягивая слова.

– Пусти в город.

– Да чего тебе там? Можно здесь поговорить.

– Я не холоп, чтобы меня дальше порога не пускать. Это мой город.

– Был когда-то. И не твой, а всего лишь твоего прадеда, – в голосе Ильи чувствовалось глубоко запрятанное раздражение, – те времена прошли.

– Это мы еще посмотрим.

– Ну, вот видишь – как тебя с эдакими-то речами за ограду пускать?

Тот, кого Илья назвал Вороном, склонил голову, черные волосы закрыли глаза:

– Хорошо, Илья. Не сердись на меня, я погорячился. Разговор серьезный. Обещаю как брат, что обиды творить не буду.

– Ну ладно, брат (Илья произнес это слово не без иронии). Заезжай. А то, что обиды обещаешь не творить, – за то спасибо. Не хотелось бы лишнего шума. Сам знаешь, дружина у меня на тебя зуб имеет. Так и рвется мечами переведаться.

Стражники расступились, Ворон со свитой (по всему было видно, что это именно свита, а не просто спутники) въехал в ворота Колохолма. Проезжая через мост, он преобразился: с таким видом мог вступать в город только вернувшийся из дальних странствий хозяин. Надменное лицо Ворона – это последнее, что мог увидеть Доброшка со своего наблюдательного места. В голове Доброшки осиным ульем гудели вопросы: почему неведомый гость назвал город своим? Почему Илью назвал братом? Почему Илья произнес слово «брат» с такой иронией, но возражать не стал? Оставалось теряться в догадках.

Дальнейшие события не заставили себя ждать: не прошло и получаса, как на площади раздались крики и звон оружия. Еще через мгновение вся кавалькада во главе с Вороном, который и вправду был похож на большого черного ворона, с грохотом вылетела из ворот города и стала стремительно удаляться. Скоро их развевающиеся плащи исчезли за клубами дорожной пыли, поднятой копытами.

Доброшке хотелось тут же броситься к Белке и расспросить ее: уж она-то знает обо всем! Но до окончания своей очереди дозора бежать никуда было нельзя. Доброшка принялся с утроенным вниманием осматривать окрестности. Но сколько ни глядел, ничего интересного на сей раз за весь день увидеть так и не довелось.

Зело

Путешествие на греческом корабле было легким и приятным. Если бы не тяжелые мысли о погибшем драккаре, Харальду не о чем было бы тужить. Несмотря на поломку, основные механизмы работали исправно, и капитан со всем справлялся почти без помощи викинга. Харальд быстро освоил всю техническую премудрость и попросил хозяина корабля выделить ему для дежурства самую трудную ночную смену.

Раньше, когда команда корабля состояла только из деревянных «воинов», капитану приходилось на ночь пускать корабль в дрейф, чтобы немного поспать. Теперь стало гораздо удобней.

Вечерами викинг и грек садились на корме. Зажигали фонарь, Харальд правил, а грек готовил на маленькой печке ужин. Время за разговорами под шум волн, скрип снастей и крик чаек текло незаметно. А рассказать каждому из них было о чем. Грек наконец назвал и свое имя. Оно показалось норвежцу странным, но чего только не бывает у иноземцев: грека звали Архимед. Харальд, бывало, сталкивался с греками, но имени такого не слыхивал.

Поначалу спрашивал конунг. Грек терпеливо отвечал, понимая, что гость оказался у него на корабле не совсем по своей воле и поэтому имеет право узнать все, что его интересует.

– Так все-таки зачем было городить все эти… механизмы? Почему нельзя было набрать команду? Сложные приспособления стоят недешево. Одной бронзы ушло, я вижу, немало. Любой обычный матрос обошелся бы тебе втрое дешевле.

– Ты все правильно говоришь, славный конунг. Но я оказался перед лицом обстоятельств, которые заставили меня поступить именно так, а не иначе.

Архимед подобрал край длинного шерстяного плаща, уселся напротив Харальда, всем своим видом показывая, что, как бы ни были тяжелы вопросы, он готов на них ответить.

И Харальд продолжил:

– Что же это были за обстоятельства?

– В некотором смысле моя история похожа на твою. Я тоже изгнанник.

– Ты воевал за престол и был изгнан? – В вопросе Харальда сквозило недоверие. – Ты император в изгнании?

– Нет, не император, хотя в моем роду в далеком прошлом были и коронованные особы. Давно, очень давно. Мой отец – патриций, придворный, занимавший в былые годы высокую должность: логофет дрома, он отвечал за всю имперскую почту. Все мои братья пошли по стопам отца и занимают весьма важные должности при дворе императора Романа.

– Как же ты оказался один посреди Балтийского моря в компании одних только деревянных пугал и неудачливого норвежского конунга?

– Судьба, друг мой викинг, судьба. Знаешь, – глаза грека мечтательно устремились вдаль, – изначально я хотел построить совсем не такой корабль.

– Не такой? А какой? Еще чудне́й?

– Да, пожалуй, еще чудней. Тот корабль должен был не плавать, а летать!

– Летать? – Харальд улыбнулся.

– Да, летать, смелый викинг, летать! – Изобретателя раздразнила снисходительная улыбка собеседника. – Благодаря знатному отцу я имел доступ в императорскую библиотеку, много читал, думал и решил, что должен построить такой корабль.

– И что, построил?

– Почти. – Грек понурился.

– Корабль не полетел?

– Нет.

– И ты не смог понять, почему так случилось?

– Нет, я понял! – Архимед вскинул голову, голос его зазвенел. – Нужно было взять другие материалы, нужно было раздобыть бамбук и тончайший шелк из Чинской империи, а не кипарис и пергамент!

– Так в чем же дело? У тебя не хватило серебра?

– И да и нет, денег было в достатке. Но отец…

– Не одобрил твоих затей?

– Да, как ты догадался? – Грек выглядел удивленным.

Тут настала пора довольно улыбаться Харальду:

– Так ведь и я не первый день на свете живу. Знаю похожую историю. Был у нас тоже один такой, тоже летать хотел, крылья все мастерил. Правда, не из пергамента и не из шелка, а из гусиных перьев.

– И что? – Архимед так разволновался, что даже вскочил на ноги. – Я должен с ним непременно познакомиться!

– А вот это вряд ли. У христиан ад свой, а этот бедолага сейчас, увы, влачит жалкое существование в холодном и туманном царстве владычицы Хель. Нет таких крыльев, чтобы вырваться оттуда.

– Так он погиб?

– Да, и поскольку меча в его руках не было, за пиршественным столом Одина его не увидят.

– Как это случилось?

– Да как, обычно… Его родне тоже надоело слушать бесконечные бредни о том, что люди должны летать как птицы. Надели на него его крылья, да и пустили со скалы: «Лети!»

– И что он?

– Полетел.

– Правда?

– Конечно, правда, куда ж ему было деваться? Правда, полетел он прямехонько вниз, на камни. Только перья в воздухе закружились.

– Ужасная история, – грек обессиленно сел обратно на скамью, – я стал лучше относиться к моему отцу и братьям.

– Ты жив и здоров, судя по всему, тебя со скалы сбрасывать не стали.

– Да, всего лишь обсмеяли: и Икара мне припомнили, и Вавилонскую башню. Не дано, сказали, человеку до неба добраться… и отправили в монастырь «лечиться». Монастырь стоял на берегу моря. Там мне и пришла идея построить корабль, на котором можно плавать в совершенном одиночестве.

За основу я взял конструкцию обычного у нас дромона. Пришлось уменьшить размер и усилить парусное вооружение, поскольку на гребцов мне рассчитывать не приходилось. Тогда же я отказался от своего аристократического имени и взял себе то, которое знаешь ты, – Архимед, в честь одного древнего мудреца, на которого я с детства хотел быть похожим. На постройку корабля ушло немало времени. Но вот я наконец свободен. Как птица. Или, точнее, как рыба.

Земля

Истомившись за целый день любопытством, Доброшка, освободившись от дежурства, первым делом кинулся к Белке. Он бежал по деревянным мостовым Колохолма с одной мыслью: «Лишь бы оказалась дома»!

Одним махом взлетел на высокое крыльцо и бросился в горницу.

Ему повезло: Белка оказалась на месте. Она сидела у маленького волокового оконца и занималась приличным юной девице делом – вышивала.

Хоть и жили Белка и Доброшка в одном доме, но встречались нечасто. Во-первых, служба, но дело было не только в ней. Было еще и «во-вторых». Во-вторых, дружинный отрок всякий раз испытывал смущение в обществе Белки. Смущение это пришло к нему тотчас, как он рассмотрел исключительную ее красоту. Не мог ничего с собой поделать, не было прежней легкости. А та, видимо, чувствовала его смущение и как будто нарочно разговаривала с ним вроде бы и по-дружески, но с такой улыбкой, что Доброшке становилось совсем не по себе.

Вот и теперь его охватила некоторая робость. Но любопытство на сей раз пересилило сердечную дрожь, и он выложил все накопившиеся вопросы единым духом.

– Так, – Белка поправила разложенное на коленях шитье, – давай по порядку. Столько вопросов, что я прямо не знаю, с чего начать.

– Ты главное скажи: что за птица этот Ворон?

– Тут все непросто объяснить, ты садись, не стесняйся.

– Объясни уж как-нибудь. – Доброшка сел на лавку и приготовился слушать.

– Знаешь, здесь, в Колохолме, власть – княжеская. От князя воевода Илья и поставлен, так?

– Так.

– И в твоем Летославле тоже власть княжеская, так?

– Так, не пойму, к чему ты клонишь…

– Погоди!

– Ну…

– А вот между ними-то чья власть? – Белка взглянула на Доброшку.

От этого взгляда и от странного вопроса он совсем растерялся, покраснел и лишь вопросительно смотрел на рассказчицу.

– Так я скажу тебе, чья власть «между», – продолжала Белка. – Вот как раз Воронова власть и есть!

– В лесу, что ли? Так там же никто не живет?

– Еще как живет!

– На деревьях?

Девица лишь пожала плечами, глупость-де сказал, и продолжила:

– У них и села есть, и даже город крепкий в самой глухомани. Княжеские дружины туда не суются. Силой их не взять. Только попробуй – все добро сожгут, и ищи-свищи их по бескрайнему лесу.

И про город тот никто толком ничего не знает. Но рассказывают, что называется он Китеж, стоит на превысоком холме. А вокруг того холма – озеро большое. Ну, или, может быть, не озеро, а пруд, но все равно. И еще рассказывают, что жители того города новой веры не приняли, а все старую веру держат, какая была до крещения. Но это дело мутное – никто хорошо не знает, каким они там богам молятся. И правит там как раз тот самый Ворон. Они его Князем величают.

– Князем? А если киевский прознает?

– Да, князем. Киевского Ярослава Ворон не боится. Он вообще, говорят, никого не боится. Его матушка, говорят, когда на сносях была, в грозу попала. Гром громыхал, молния била. Нашли ее в саду бездыханной. Кинулись к ней домашние девки, а у нее из-под поневы полоз выползает. С руку толщиной.

Доброшка с сомнением посмотрел на свою руку.

Белка заметила это и прыснула:

– Не смеши, не с твою руку. С твою руку – это ужик безобидный. А там с толстую руку. Как у Ильи, к примеру. Длиной в пять аршин. Так вот. Полоз уполз, девки кинулись к беременной, а у нее из лона кровь так и хлещет. Думали, все: конец и матери, и приплоду. Но нет – кровь остановилась и плод созрел. Родился мальчик. Крепенький, здоровенький. Но только у отца и у маменьки волос был русый, а у мальчонки – черный, как воронье крыло. Можно было бы подумать, что мать Ворона сблудила с кем-нибудь. Но только ни в Китеже, ни в Колохолме таких черных отродясь не бывало. Вятичи родом все русые, откуда тут черным взяться? Соседи – радимичи – те вообще как лен беленый. В общем, загадка. Думали-гадали и порешили, что это сам Велес в образе змеином к матери его в сад приползал.

– И что?

– И то, что назвали его Вороном, раз черный такой. Хотя и отца его, и деда Соколами прозывали. И почитают его сыном двух отцов.

– Да нешто так бывает?

– У простых людей, может, и не бывает. А у князей и не такое бывает. Ты что, не веришь?

Доброшка нерешительно замялся. Белка напустилась на него:

– А откуда тогда у него волос черный, скажи, откуда?

Доброшке оставалось лишь пожать плечами:

– Не знаю.

– Вот то-то!! Не знаешь – не говори! Правду люди говорят – там Велес свой след оставил. Да сам посуди: и отец и дед Ворона, хоть и прозывались Соколами, а нрав имели добрый, а этого ярость его изнутри переполняет, сидеть на месте не дает. В лесу он сильнее любого воинства. Не мечом победит, так в болоте утопит. И жалость ему неведома. Сколько раз пытались его силой взять – ничего не вышло. Все, кто пытался, сгинули без следа. Говорят, старые боги ему помогают. А еще рассказывают, он с мертвыми разговаривать умеет.

Доброшка задумался, Белка продолжила шитье. Но вопросы были заданы еще не все.

– А почему его Илья братом назвал?

– Потому, что они братья и есть. Только дальнеродные. Многие о таком родстве забывают. Но для Ворона родство – самое первое дело. Когда-то давно, еще до князя Святослава Киевского, правил в этом вот самом нашем Колохолме князь. Настоящего его имени никто уже не помнит, осталось одно лишь прозвище, которым его люди наградили, – Ясный Сокол. Так вот и Илья, и Ворон от этого Сокола род свой и ведут.

– Так Илья – князь?

– Ну какой же он князь? Ты разве сам не знаешь, Илья – воевода. Хотя это, конечно, как посмотреть. Не князь, но мог бы им быть, если бы мир совсем другим был. Если бы Киева не было и киевских князей с их тысячными дружинами. Когда Святослав Киевский места наши завоевал, дед Ильи, брат старший, к нему в дружину подался. О княжеском достоинстве, конечно, пришлось забыть. Князь в Киеве мог быть только один. Когда Илью в Колохолм воеводой определили, никто в Киеве и не вспомнил, что его предки из этих мест. Кстати, раз я теперь Илье вроде как дочка, значит, и я, если подумать, – княжна.

– Ох уж княжна, – делано усмехнулся Доброшка, а про себя подумал: «Точно!»

Между тем Белка продолжала, не обращая внимания на его колкость. Она умела вести себя так, будто она единственная на этом свете умница-разумница.

– Так, стало быть, дед Ильи – в Киев, а дед Ворона, брат младший, в леса ушел и от прав своих родовых отступать не захотел. Так его потомки в лесу и живут. При прежних воеводах Ворон колохолмцам ни года спокойно пожить не давал. Но когда узнал, что брат его в городе воеводой, – перестал донимать. Но другая напасть появилась.

– Какая? И почему нам, дружинникам, никто ничего такого не рассказывал?

– Да потому и не рассказывал, что не твоего это, отрок, ума дело. На то ты и отрок, а не думный муж. Твое дело – дозор нести и с башни зорко смотреть.

Доброшка уже готов был обидеться, и это тут же, конечно, отразилось на его лице. Белка заметила, соскочила с лавки, подошла к нему, взяла его за руку, заглянула в глаза:

– Да я же объясняю, почему тебе твой сотник об этом не рассказал, а я-то расскажу!

Доброшка тут же передумал обижаться. За ласковый взгляд он готов был простить все что угодно.

Белка снова уселась на лавку, вдела в иголку новую красную нить и принялась рассказывать дальше:

– Захотел Ворон Илью на свою сторону переманить.

– Вот как?! И что?!

– И то: отказался Илья. Сказал, что он князю киевскому верность обещал и даже ради брата от обещания отступить не может.

– А сегодня чего ему нужно было?

Но ответить Белка не успела, проем двери закрыла громада – вошел воевода Илья.

Иже

Было ранее утро, когда на горизонте показалась земля. Восточный берег Балтики – топкая равнина. Ни гор, ни холмов. Береговая линия стелилась тонкой зеленой полоской вдоль синей кромки моря. Над морем кружили чайки.

Архимед вышел из каюты. Харальд в кожаном колете стоял у руля. Вид его был озабоченным.

– Мы достигли предела, что будем делать дальше?

– Как что? Доставлю тебя к твоим землякам норманнам и пущусь странствовать дальше. Мир велик, может быть, найдется такое место на земле, где человека, изобретающего крылья, не сбрасывают со скалы.

– Ты, Архимед, что-то в философском настроении сегодня проснулся, – усмехнулся норвежец, – ты мне другое скажи. Мои земляки, как ты их называешь, «норманны», обретаются в эту пору самое ближнее в Новгороде. А до Новгорода даже на драккаре – несколько дней пути. Без драккара же путь может затянуться на месяц или, что скорее всего, вовсе закончится плачевно. Эти места населены финнами. Когда корабль викингов идет по Неве, финны лишь молча взирают с берегов. Но если я пущусь один на лодке, то они будут вести себя совсем иначе. Думаю, им есть за что не любить норвежцев.