Мечник. Око Перуна
- -
- 100%
- +
– Тогда давай поплывем вместе. Я с удовольствием доставлю тебя куда скажешь.
– Тоже не вариант: хоть местность здесь почти равнинная, но течение в Неве мощное. Нужна вся сила гребцов, чтобы продвигаться вверх. Твоя деревянная команда, как выяснилось, годится даже для войны и смогла бы напугать финнов, но вот как заставить пугал грести, не придумал даже ты.
– А вот и ошибаешься, я придумал!
– Неужто? – После виденных на греческом корабле чудес Харальд готов был поверить всему. Ему даже успела вообразиться дружная компания деревянных носатых викингов, налегающих на весла.
– Да, придумал, но, увы, проект пока не реализован. Нужно много хорошего железа и искусный кузнец. Там принцип совсем другой: паровая энергия, колесо, я еще не продумал тонкостей, но…
– А, ну понятно, – прервал его Харальд, – значит, все-таки пока деревянные куклы грести не могут. А плыть-то мне нужно именно сейчас!
– Тогда делать нечего, нужно здесь норвежцев ждать, попутного корабля.
– Да уж, дождешься тут, может, норвежцев, а может, еще чего веселого… Места тут небезопасные.
Но делать было нечего, на том и порешили. Корабль был поставлен на якорь. Грек углубился в чтение мудреной книги, извлеченной им на белый свет из корабельного сундука, а викинг занялся детской забавой – закинул удочку и сел, свесив ноги с борта. Сколько им предстояло так провести времени?
Харальд надеялся, что удача наконец повернется к нему лицом и старые ли родительские боги, или новый греческий бог пошлют ему попутный боевой норвежский корабль под командованием какого-нибудь дружественного ярла или хевдинга. Для привлечения удачи у него на груди висели сразу два амулета: серебряный молоточек Тора, семейная реликвия, доставшаяся ему от дяди, и золотой греческий крестик.
Правда, большой надежды ни на молоточек, ни на крестик не было. Дядя, прежний владелец оберега, прожил жизнь не очень-то счастливую и погиб хоть и с мечом, но без особого толку. А крестик был им найден в сундуке, в котором с давних пор хранилось добро, награбленное одним из его отважных прадедов в византийском городе. Сохраняет ли крестик, добытый таким образом, свои свойства, Харальд не знал. Судя по всей его прежней жизни – не особо. А впрочем, на судьбу было жаловаться все-таки грех. Все его товарищи стали кормом для рыб, а он вот сидит живой и здоровый. И скоро какая-нибудь глупая рыбешка, для которой кусочек хлебного мякиша покажется аппетитней погибшего викинга, сама станет добавкой к его обеду.
Солнце между тем неуклонно поднималось к зениту. Харальд смотрел на поплавок, периодически, однако, не забывая окидывать взором морской горизонт. Дул легкий теплый ветерок, дромон мерно покачивался, горизонт был пуст, стихли чайки, слышно было, как Архимед переворачивает страницы толстенной книги.
Неторопливые мысли об оберегах, о дяде, о стародавних викингах и собственной судьбе медленно перешли в дрему.
Сколько продолжался его сон, сам Харальд сказать бы не смог. Зато пробуждение было ярким. Руки, по-прежнему державшие удочку, почувствовали поклевку. Инстинктивно потянув снасть, рыболов-мечтатель проснулся, но вместо ожидаемой крупной и аппетитной рыбины увидел высовывающуюся из-за борта крупную, но совсем не аппетитную физиономию. Ругнувшись от неожиданности, Харальд, не рассуждая, коротким резким движением ударил сапогом прямо по страшной роже и уже через долю мгновения крепко стоял на ногах, а в руке его был зажат двухвершковый скрамасакс. Военная выучка не подвела. Еще бы немного – и сам конунг оказался бы за бортом.
Раздался громкий всплеск. Харальд перегнулся через борт и увидел, что свалившийся в воду человек погрузился было с головой, но тут же вынырнул и с огромной скоростью поплыл в сторону небольшой лодки, которая покачивалась на волнах в двадцати саженях от корабля.
Норвежец метнулся в поисках лука, но вспомнил, что все оружие спрятано в рундуках под палубой, понял, что все равно не успеет, и только досадливо стукнул кулаком по резным перильцам. Шпион ушел.
Звук удара и всплеск привлекли наконец и внимание с головой ушедшего в чтение Архимеда:
– Что случилось, Харальд, ты упустил крупную рыбу?
– Да уж, немелкая была рыбешка. Сейчас она поплывет, позовет еще десяток-другой таких же крупных, и нам – конец.
– Что ты такое говоришь, викинг, ты перегрелся на солнышке?
– Нет, не перегрелся. Архимед, я удивляюсь, как ты проделал такой длинный путь при твоей невнимательности. У нас в гостях побывал финский прознатчик, а ты едва оторвался от книги!
Лицо ученого вытянулось:
– Финны? Что им нужно?
– Как – что? То же, что и всем иным, – добычи! В обычное время они промышляют мирным рыболовным промыслом, но если на рейде стоит корабль, в команде которого всего два человека, то почему бы не попытать удачи?
– Ты зря беспокоишься, конунг, у нас есть греческий огонь. Ты помнишь, как хорошо это грозное оружие показало себя в битве с твоим драккаром?
– Я-то помню, мог бы и не напоминать лишний раз. Но битва, которая нам предстоит, будет совсем иного рода. У финнов нет больших кораблей. Буквально через полчаса нас облепит десяток-другой мелких лодчонок. Удар греческого огня сможет накрыть разом три или четыре лодки. Но это нам не поможет, поскольку в это же самое время еще десять или двадцать лодочек атакуют нас с разных сторон. Тут не помогут ни огонь, ни твои чудесные механические арбалеты.
– И что же делать?
– А что делают настоящие викинги в такой ситуации?
– Сражаются?
– Убегают. Нужно быстро ставить парус и молиться, чтобы ветер стал посвежее. Быть может, нам удастся ускользнуть в открытое море. Далеко за нами они не пойдут.
Однако ветер, который до этого момента дул едва-едва, совсем стих. Паруса бессильно повисли. Грек и норвежец стояли на борту и напряженно смотрели в сторону берега.
Предчувствие не обмануло конунга. Дюжина мелких точек отделились от плоского берега и медленно, но поползли к кораблю. Уже через четверть часа можно было различить одетых в льняные рубахи и незамысловатые кожаные доспехи светловолосых финнов. Они были вооружены большей частью луками и копьями. У некоторых, видимо лучших воинов, были боевые топоры и даже мечи.
На дромоне готовились к обороне. Сифон, при помощи которого пускали «греческий огонь», был заправлен горючей смесью. Архимед объяснил Харальду действие аппарата, но все-таки для стрельбы огнеметом нужен был опыт, и поэтому за пультом остался грек. На установленных вдоль бортов арбалетах были взведены тетивы и вложены тяжелые болты, которые били в два раза дальше и в три раза сильнее, чем любой самый сильный лучник. Часть арбалетов Архимед зарядил огненными хлопушками, надеясь для начала попугать нападавших, не причиняя им особенного вреда. Авось передумают искать легкой добычи.
Харальд тоже готовился: помахивал в воздухе своим мечом. Меч был непростой. Имя ему было Легбиттер. О нем рассказывали, что он был выкован когда-то самим Велундом и закален в крови горного дракона. Так оно было или нет, конунг не задумывался. Главное, меч не раз выручал его в трудных ситуациях. При стычках с другими, менее завидными, клинками Легбиттер неизменно выходил победителем. На его счету только при жизни Харальда было несколько перерубленных мечей. С той же легкостью он перерубал и пущенную по ветру пушинку.
Вряд ли финский вождь предложит ему равный поединок. Не тот случай. Но ощущение тяжести привычного оружия в руке придавало уверенности. Конунг стоял на корме в бойцовской стойке, пружинисто раскачиваясь с ноги на ногу и покручивая в руках Легбиттер. Казалось, замысловатые узоры на клинке в лучах солнца начинают светиться изнутри.
Между тем финны приближались. С одной из лодок, шедших в авангарде, была пущена первая стрела. Стрелок, как видно, был неплох. Описав высокую дугу, стрела устремилась прямиком в голову конунгу. Но тот заметил летящую на него смерть и легким привычным движением отбил. Звякнув о клинок, наконечник булькнул в воду.
Начало было положено. Вслед за первой в воздух взмыли вторая, третья, пятая, десятая стрелы. На конунга обрушился целый ливень финских стрел.
Викинги считали луки оружием трусов, поэтому лучников среди них было немного. Совсем обойтись без луков они не могли. Были и свои мастера этого дела, но все-таки главным оружием викинга всегда оставались меч и топор.
Финны не знали этого предрассудка. Ни морская качка, ни палящее полуденное солнце, ни туман, ни ветер, которого, к слову, не было, не могли им в этом деле помешать. Харальд отбил мечом еще шесть-семь стрел и понял, что эта игра становится опасной. Служить безответной мишенью – не дело на войне. Прикрываясь щитом, в который тут же вонзились три финские стрелы, он спрятался за фальшбортом. При всем его воинском великолепии толку от него пока не было никакого.
Главная работа предстояла Архимеду, который совсем не воинственно сгорбился над рычагами.
– Харальд, – грек говорил, не разгибаясь, – смотри за лодками: как только первые подойдут на расстояние выстрела, скажешь. Попробуем их пугануть. Есть у меня забавные штуки из Чинской империи.
Харальд осторожно выглянул из своего укрытия:
– Раньше нужно было пугать. Теперь только бить.
– Посмотрим, ты, главное, дай знак.
– Хорошо. Готовься, уже подходят. Можешь на счет «три» запускать свои машины. Раз… два… ТРИ!
Финны увидели удивительную картину: весь корабль засиял огнями, и прямо на них понеслись крутящиеся и рассыпающие искры клубки огня, которые с диким воем пролетали над головами, взрывались в воздухе и с шипением гасли в воде.
Однако фокусы, которые неизменно повергали в панику темпераментных и впечатлительных южан, на сей раз не подействовали. Поначалу финны в самом деле испугались. Некоторые начали разворачивать лодки в сторону берега. Но природная медлительность на сей раз помогла им. Пока длилась демонстрация, они лишь вертели соломенными головами и издавали дружные вскрики, когда очередной снаряд падал в воду слишком близко к лодке.
Когда фейерверк затих, они еще долго сидели в изумлении, опустив и луки и весла. Но вот самый смышленый и быстрый из них, похоже жрец, что-то тягуче прокричал. С лодок зазвучали отклики.
– Перекличку проводят, – заметил Харальд.
Скоро нападающим стало понятно, что в результате атаки шумных «огненных демонов» никто не пострадал. И они приободрились.
После недолгого затишья атака возобновилась.
Небо закрыла туча стрел. Лодки поползли с разных сторон, подходя все ближе и ближе к дромону.
Харальд снова выглянул из укрытия. Увиденное его не обрадовало:
– А не пора ли, досточтимый Архимед, перейти от фокусов к делу?
Капитан с тоской взглянул на викинга и тяжко вздохнул:
– Людей жалко!
– Себя пожалей, грек! Драккар ты сжег не задумываясь, а сейчас медлишь!
– Кто тебе сказал, что я не задумывался?
– Ну ладно, не время спорить. Если ты хочешь сдаться финнам, не стоило оставлять меня в живых!
И греческий мудрец решился: в гущу нападавших ударили тяжелые арбалетные болты. Послышались вскрики. Но большая часть снарядов лишь взрыла балтийские волны. Оранжевый всполох греческого огня взвился тугой змеей и нанес немного больший урон. По морю растеклись лужи чадящего пламени, несколько лодок охватил пожар. Но в целом события развивались именно так, как предсказал Харальд. Лодки бросились врассыпную, а затем, перегруппировавшись, снова принялись подбираться к кораблю. На сей раз гораздо быстрее.
Когда первый смельчак забрался с топором наперевес на палубу, Харальд даже обрадовался: наконец-то дело. Свистнула сталь, брызнула кровь – голова финна покатилась по палубе. Светло-голубые глаза по инерции последние мгновения изумленно взирали на закрутившийся вокруг мир. Тело повалилось за борт.
За первым последовал второй, замахнувшийся топором. Удар топора пришелся туда, где мгновение назад сверкал шлем норвежского конунга. Топор впился в доски палубы. Но финн этого уже не увидел: боль в распоротом животе разорвала сознание. Солнце в глазах воина померкло еще до того, как выпотрошенное тело коснулось воды.
Однако финны все карабкались и карабкались на борт дромона. Краем глаза Харальд видел, что Архимед бросил свои рычаги и размахивает мечом, греческим, судя по всему. Было, однако, понятно, что проку в этом деле от него немного.
Харальд не был берсерком, но сейчас, в критическую минуту, что-то дикое, звериное проснулось в его душе. Медвежий рык раздался на морем. Легбиттер вонзался в тела врагов, палуба сделалась скользкой от крови. Финны отхлынули. Ожидая повторения атаки, Харальд стоял посреди корабля, выписывая мечом восьмерки и круги.
Но вождь финского воинства смекнул, что зря губит своих людей. Снова зазвучала команда, лодки отошли от бортов корабля. Несколько самых метких лучников взяли Харальда на прицел.
И
В горницу вошел хмурый Илья. Доброшка и Белка уставились на него вопросительно. Заметив их взгляд, Илья усмехнулся:
– Хороша парочка: ягненок да ярочка. Секретничаете?!
Доброшка запунцовел, «ягненком» он себя не считал, но с воеводой не поспоришь. А «ярочка» отвечала по-взрослому, как ни в чем не бывало:
– Секретничаем.
Илья опустился на лавку, зачерпнул ковшиком квасу из бочонка, поставил перед собой, но так и не отпил. Белка угадала, какая дума висит тяжким камнем на душе воеводы:
– Что решил с Вороном делать?
– Да вот не знаю. Упорный он, от своего не отступит. Нужно в Киев это чертово око везти. Пусть с киевским князем и разбирается.
– А не жалко?
– Да чего тут жалеть! Камень – он и есть камень. Ни сытости от него, ни тепла.
– А ведь говорят, удачу он приносит?
– Ну, не знаю. Не видел пока никакой особенной удачи от него. Головная боль одна.
– А кто повезет?
– Хочешь, ты повези. Киев-то ни разу не видела – посмотришь заодно. Вот и телохранитель у тебя есть – вместе поедете.
Доброшка за время всей беседы не проронил ни слова. С Белкой он готов был ехать хоть на край света и везти не просто чертово око, но всего черта целиком, вместе с чадами и домочадцами, но все-таки спросил:
– А что за «око» такое? Чертово?
– Да, наш священник отец Петр так его и называет. Крестится и плюется, как увидит. Раньше называли «Оком Перуна». А вообще измарагд это размером с куриное яйцо. Окован золотом. В былые времена его князья колохолмские, те, что из радимичей, на шею надевали по праздничным дням. Это вроде как знак был княжеский. А другой такой же был у соседнего князя. Так вот, как нагрянет на землю какая беда, оба города соберутся на Лысой горе, где изваяние Перуна стояло, и молятся ему. Меды варят, жертвы приносят. Былые молитвы не в пример нынешним веселее были. И песни пели, и хороводы водили, ну и с красными девицами, видать, без удержу любились. В общем, веселье. И чтобы Перун все это буйство видел, ему оба измарагда вместо глаз вставляли. Считалось, что, пока Перун двумя очами взирает, не случится с вятичами никакого горя.
Только всей этой истории конец пришел, когда Святослав нашу землю завоевал. Не спас Перун. Да и с какой стати спасать – Святослав же ему тоже кланялся, греческой веры не принимал. Видимо, его жертвы были обильней. Пропал камень. Думали, навсегда. Но вот три года тому назад принялись рыть новый погреб на том месте, где когда-то княжеские палаты стояли, и нашли кубышку. А в кубышке той монеты серебряные из стран полуденных, несколько перстней и гривна с этим самым «Оком». Красоты необыкновенной!
Положили в церковную ризницу. Думали, там сохранней будет. Но Ворон узнал – и началось…
– Требует отдать?
– Это было бы полбеды.
– Чего же ему надо?
– Понимаешь, требует он, чтобы я это «Око», будь оно неладно, сам на шее носил!
– Зачем?
– Ох, сложно объяснить.
В разговор вмешалась Белка:
– Я ему все рассказала, он поймет.
Сначала Илья посмотрел на девчушку укоризненно, но потом махнул рукой и продолжил, обращаясь к Доброшке:
– Ворон упорно называет меня князем, а не воеводой. Стыдит, что я род свой предал. Того не понимает, лесной житель, что как только я эту гривну надену, так всему нашему мирному житью тотчас придет конец. Киевскому князю пока не до нас. Но если узнает, что деды мои здесь на княжеском столе сидели, что я в лесу вольницу развел, что стоит город посередь озера, который ни дани не платит, ни десятины церковной, то сам можешь догадаться, что будет.
– А что будет?
– А ничего этого не будет. Пришлет князь войско сотни три кметей. И останется от Китежа мокрое место. Да и колохолмцам на орехи перепадет. Бывало уж такое. Отец нынешнего князя киевского Ярослава Владимир на радимичей войско посылал. Волчий Хвост воеводу звали. Туго тогда пришлось сородичам нашим. Тоже храбрились: нипочем де нам князь киевский. Вышли на битву. Да куда там против киевской дружины! Кияне-то все на конях, да мечи у них, да кольчуги у каждого. А радимичи пошли с дедовскими рогатинами, будто не на рать, а на охоту. Победил их тогда Волчий Хвост на реке Пищане. Бежали радимичи с поля боя и рогатины свои побросали. Сколько уж времени прошло с тех пор, а как кто из радимичей в Киев на торг приедет, так наторгует с гулькин нос, а наслушается с чертов воз: «Радимичи Хвоста Волчьего боятся». Как-то, рассказывали мне в Киеве, поехал купец из радимичей. Так его на торгу до того засмеяли, что бросил весь свой товар, вышел посередь торговой площади, ударил шапкой оземь и всех насмешников на смертный бой вызвал. Хоть поодиночке, хоть вместе всех. А здоров, говорили, купец был, как дуб столетний, – поболе меня.
– И что?
– Не вышел никто.
– И смеяться перестали?
– Еще чего. Стоит один раз ославить – потом вовек не отмоешься. Мальчишки свистят, улюлюкают. Погонялся он за ними, как молодой бычок за воробьями, – не догнал, да и плюнул.
– Ну что за печаль? Пусть смеются. На каждый роток не накинешь платок.
– Да смех-то не печаль. Пусть, в самом деле, хоть животики надорвут. Печаль в другом: в той битве чуть не половина мужей у вятичей полегла. Оставили жен без мужей, детей без отцов и матерей без сыновей. А чего ради? Чем князь киевский хуже хазар? Жили бы да и жили себе.
– Так, может, отдать его Ворону, пусть сам носит?
– Да и отдал бы, зачем он мне нужен? Но отец Петр этого, мягко говоря, не одобрит. Ведь церковное теперь добро. Причем большой ценности. А воевода его вдруг лесному разбойнику отдаст? Хоть батюшка наш человек и неплохой, но таких поступков понять не сможет. Возмутится, дойдет дело до митрополита, а там и до князя. Тот, когда узнает, кто кому и зачем измарагд отдал, осерчает. И пришлет войско. То есть, как ни поступи, хорошего не жди. А ты говоришь: удача… Как ни посмотри, а Око это – как торба без ручки: и нести не с руки, и выбросить жаль.
– Да я и не говорю. Это Белка.
Илья наконец отхлебнул квас.
– Да какая разница? По всему выходит, нужно в Киев везти. Так что давайте, собирайтесь.
Сборы были недолгие. Илья самолично отобрал двадцать дружинников для охраны. Были снаряжены две крытые повозки. Драгоценность была упрятана в дубовый ларец.
И уже через три дня утром, помолившись, отряд двинулся в путь. У ворот дружину провожали жены и дети. Мужи уходили не на войну, поэтому тревоги в людях не было. Но некоторое волнение все-таки витало. Дорога предстояла дальняя, а дальняя дорога – это всегда непросто. Некоторые женщины утирали платочками глаза. Детки просили отцов привезти им из Киева гостинцев.
Доспехи сначала было сложили в повозки. Однако, как только отряд отъехал на приличное расстояние от города и оказался под сводами темного елового леса, командир отряда Ян приказал остановиться и вздеть кольчуги.
– Илья наказал. Дорога нам предстоит опасная, а пугать зря жен и детишек не стоило.
Первые несколько дней дорога шла через лес. Ехали весело. В отряде царила та особая атмосфера, которая складывается среди мужчин, находящихся в условиях настоящей опасности. Современному человеку редко удается прочувствовать, как это бывает. Разве только на настоящей войне или в опасной экспедиции. Именно на войне, а не просто во время армейской службы. Сегодня ты отвесил пинка зазевавшемуся салаге, а завтра он не прикроет твою спину от вражеской сабли. Самонадеянный хам недолго проживет в опасных условиях, поскольку сила человека именно во взаимопомощи.
Так жили наши предки, каждый из них всю жизнь от раннего отрочества до немощной старости проводил с оружием. Пусть даже это был простой топор, одинаково годный и для рубки дров, и для защиты родного дома. Война была всегда и повсюду. В таких условиях своими не разбрасываются, поскольку всегда найдутся чужие, которые этим воспользуются. Молодые дружинники приняли Доброшку как своего, а Белке оказывали особое внимание, как единственной в отряде красной девице. Доброшка наблюдал за этим с ревностью. Он пытался и сам включиться в игру. То цветочков Белке сорвет, то ягодок лесных. Но все-таки было понятно, что в хороводе обожателей он не самая заметная фигура. Ростом он был маловат, в плечах узковат и в седле держался не так молодцевато, как двадцатилетние удалые кмети.
Конечно, большая часть дружинников относились к этому коллективному ухаживанию шутейно. Но было и одно исключение. Сын колохолмского попа – Алеша, на диво статный и красивый юноша. Доброшка рядом с ним выглядел как воробей рядом с соколом.
На первый взгляд, поведение поповича не сильно выделялось. Он, опустив поводья, ехал за кибиткой, перекидывался с девушкой шуточками, развлекал ее историями, дарил сорванные у дороги цветы, заставлял коня гарцевать, а потом вдруг пускал вскачь. Казалось, Белка общается с Алешей ровно так же, как с другими, но проницательным взглядом влюбленного Доброшка видел зарождающуюся между ними взаимную симпатию. Когда юный богатырь ехал за повозкой, «телохранитель» не знал, куда себя деть.
Сначала пытался пристроиться рядом, включиться в разговор и разбить их уединенность. Его принимали как друга, но все-таки, несмотря на благожелательное отношение, Доброшка остро чувствовал, как он им мешает. И тогда он стал держаться в конце отряда. Полон тяжких мыслей, одиноко переживал свою жизненную неудачу.
Отдохновением были вечерние привалы. Ян как старший и самый опытный воин (ему уже перевалило за тридцать лет!) выбирал место. Обычно это была поляна где-нибудь на всхолмлении. Младших отроков отряжали за дровами, старших расставляли в караул. Потом устанавливали шатры, разводили костер. В большом котле варилась похлебка из проса с салом. Раздавали сухари. Когда кашевар объявлял, что похлебка готова, каждый по старшинству подходил со своей миской и ложкой. Незамысловатая еда казалась после дня в седле удивительно вкусной.
После ужина свободные от караула дружинники садились вокруг костра. На почетное место усаживали Белку. Доброшка старался держаться подальше, чтобы свет костра не падал на лицо. Так можно было вдоволь любоваться предметом воздыханий, не вызывая насмешек и шутливого сочувствия.
Обычно начиналось все с того, что все просили Яна рассказать какой-нибудь случай из его богатой военными приключениями жизни. Тот долго отнекивался, но потом неизменно соглашался. Истории Яна были и страшными, и интересными. Как он от печенегов в озере прятался, о том, как они волхвов в новгородской земле гоняли. Много всего удивительного. И всегда выходило так, что бывалый Ян оказывался и хитрей, и сноровистей своих врагов. А те, вначале сильные и страшные, в конце оказывались или простофилями, или прямо дураками.
Доброшка слушал и думал, что он когда-нибудь станет таким: бывалым, ироничным. Тогда не придется таиться вдали от огня.
Вдоволь наслушавшись историй Яна, народ обращался к Алеше. Историй он тоже знал немало. Только это были истории совсем иного рода. Все они были про любовные дела и заканчивались либо негаданной беременностью, либо дракой. Доброшка сначала недоумевал: как это такой глупый похабник мог понравиться Белке? Но как-то раз, на четвертую ночевку, вместо баек Алеша взял в руки лютню. Его просили спеть. И он спел. Песня была старая, грустная. Тоже про любовь. Но совсем не про такую, о которой были прежние байки: про погибшего воина и ждущую его девушку. И пел он ее так, что душу щемило. Все притихли.
Доброшка подумал, что глубоко заблуждался по поводу поповича. Он, должно быть, просто прикидывался вертопрахом. А на самом деле обладает глубокой, прекрасной душой. И, конечно же, гораздо лучше его самого, гораздо лучше подходил Белке, о таком женихе для нее он как друг должен был только мечтать, и далее все в таком же самомучительном духе до тех пор, пока песня не кончилась.
Музыкант отложил лютню и рассказал препохабнейшую байку о том, как охочая баба мечтала отдаться быку. Это стало причиной нового замешательства. Доброшка глянул на Белку – ей байка понравилась: она смеялась. Не разрешая себе плохо подумать о своей возлюбленной, Доброшка решил для себя, что, в общем-то, неважно, каков на самом деле Алеша. Главное – Белке нравится именно он. И с этим решительно ничего нельзя поделать.