Вязьмин. Детектив-призыватель

Глава 5

— Мог. Чистые руки снимают с него одно действие, а не всё обвинение. Остальное проверят записка, деньги, сургуч и маршрут. — Я подвинул коробок Дениса ближе к синей банке, но не соединил их. — Пока между предметами есть расстояние, которого мы не понимаем.

Серебристая пыль ещё держалась в складках пальцев Бирюка, когда его телефон завибрировал на столе. Прапорщик прочёл короткую строку, повернул экран к себе и большим пальцем остановил вызов, который уже собирался сделать.

— Техник вскрыл резервный корпус, — произнёс он, не выпуская аппарат. — Обычная выгрузка не подняла последовательность. Просит разрешение разобрать блок в лаборатории.

— Разбирать потом, — я показал на связанную лентой руку, не пытаясь забрать телефон. — Сначала ведите меня к нему.

Смольцева передвинула коробок Дениса на ширину ногтя, отделив его от синей банки ещё сильнее.

— Для чего? Чтобы лично посмотреть, как специалист второй раз не получает результата? Повреждённый узел останется повреждённым независимо от того, стоите вы рядом или продолжаете отвечать здесь.

— Здесь я услышу только вывод человека, который уже решил, какие детали важны. Там увижу сам предмет, способ повреждения и предел обычной проверки. — Я поднялся; лента натянулась между запястьями и не дала опереться о край стола. — Если блок придётся уничтожить разбором, сначала хочу знать, какую возможность мы уничтожаем вместе с ним.

Бирюк задержал взгляд на моих руках, затем на коробке Дениса. Спор о чистых пальцах первокурсника упёрся в вещь, лежавшую за двумя коридорами, и закончить его из кабинета можно было только чужим голосом.

— Под конвоем, — решил он. — К устройству не прикасаетесь. В работу техника не лезете, пока он сам не скажет, что дошёл до тупика.

— Если дойдёт, тупик хочу видеть целиком.

— Вы слишком радуетесь тупикам для начинающего сыщика.

— Прямой коридор обычно строит тот, кто хочет привести нас к удобной двери.

Смольцева поднялась одновременно с ним. Отпустить нас к узлу без себя означало получить ещё один разговор, порядок которого определяла не она.

Козин принял маршрут по связи и встретил нас у поперечной лестницы. Он шёл впереди, я — за ним, Бирюк держался на расстоянии вытянутой руки, а декан замыкала процессию. На первом повороте мы миновали архивный коридор; Фыр потянул носом к тёмной полосе под запертой дверью, однако Козин щёлкнул пальцами и указал в противоположную сторону.

— Сегодня расследуем по одному крылу за раз, барсук.

«Он боится, что я выберу работу интереснее его».

«Он боится объяснять декану, почему потерял ещё одного задержанного».

За лестницей штукатурка сменилась голым кирпичом. Решётки под потолком выдыхали горячий металл и озон; вдоль стены гудели трубы, а между ними тянулись жилы кристаллического провода. Свет внутри жил разгорался и слабел неровно. У второй служебной двери Козин приложил ключ, дождался зелёного огня и только потом впустил нас в узкий технический проход, где двоим приходилось идти плечом к стене.

Фыр держался у моей ноги настороже, принюхиваясь к воздуху совсем иначе, чем в жилом крыле.

«Здесь пахнет мёртвым огнём».

— Что это значит?

«Значит, что-то горело и перестало. Давно перестало».

Служебная дверь с табличкой «Только персонал» стояла приоткрытой; за ней ждал техник — невысокий мужчина в тёмном комбинезоне и защитных перчатках, потемневших на подушечках от старых разрядов. При виде декана он поднялся слишком резко и поймал локтем лоток с инструментами раньше, чем тот съехал со стола.

— Егоров, — представил его Бирюк коротко. — Снял показания с локального блока по моей просьбе.

— Показать пока нечего, — Егоров перехватил лоток обеими руками и отступил, пропуская нас к маленькому металлическому шкафу у дальней стены. — Но раз инспектор привёл зрителей, повторю при записи.

Дверца шкафа стояла нараспашку. Внутри темнел зарядный узел: гнездо, где обычно лежал Ключ между сеансами, теперь напоминало обугленную ладонь — металлические лепестки держателя оплавились и слиплись, кристалл-накопитель в середине треснул надвое, а верхняя половина покрылась чёрной сеткой трещин, словно по стеклу однажды прошла молния и замерла, не успев погаснуть.

— Основной журнал не читается, — Егоров поставил рядом два считывателя: плоский чёрный и старый латунный, с пучком отдельных контактов. — Разряд прошёл через внутреннюю шину и спёк рабочий кристалл. Причину по этому состоянию я не назову: перегрузка, неправильное снятие, намеренное повреждение дают похожую картину. Резервный блок уцелел корпусом, но последовательность наружу не отдаёт. Доступны температура и отметка последнего питания. Этого мало, чтобы установить порядок действий.

Бирюк включил запись. Егоров вставил чёрный считыватель в боковой разъём. На маленьком экране вспыхнули четыре строки, нижняя дрогнула и превратилась в ряд пустых квадратов.

— Новый протокол не понимает старую упаковку, — пояснил техник и заменил прибор латунным. Тонкие контакты пришлось вводить по одному: первый дал красный огонь, второй — жёлтый, на третьем внутри корпуса щёлкнуло. — А старый видит заголовок и захлёбывается на повреждённом слое.

Он повернул к нам экран. На нём сохранялись время последнего питания и температура корпуса; ниже, там, где должны были идти действия, тянулась пустая полоса.

— Могу вскрыть кристалл, снять оболочку слоями и попытаться вычитать остаточную намагниченность, — Егоров положил кусачки рядом с корпусом. — После этого блок перестанет существовать как устройство. Шанс получить последовательность небольшой. Шанс потерять даже эти две строки — почти полный.

Смольцева дождалась, пока оба прибора погаснут.

— Техническая проверка дошла до понятного предела. Оформляйте разбор, а мы вернёмся к вопросам, которые можно задать вслух.

— Пока не режьте, — я присел перед открытым шкафом. Металл отдавал в лицо остаточным теплом, хотя Егоров уже отключил питание. — Мне нужен именно этот блок целиком.

Я наклонился к треснувшему кристаллу так близко, что дыхание легло на него тусклым пятном. Вещь была мертва только в настоящем состоянии. До разряда она оставалась рабочим устройством, а Реестр рода связывал меня не с одним зверем, а с набором возможностей, названий которых прежний Лев толком не знал.

Бирюк отступил на полшага.

— «Достают ваши инструменты» звучит так, словно вы предлагаете достать что-то своими.

— Предлагаю попробовать, — я поднялся, чувствуя, как лента тянет кожу при каждом движении руки. — Фыра я вызвал по формуле, которую помнило тело. Сейчас попробую открыть Реестр не по имени, а по задаче.

Фыр вскинул голову так резко, что уши прижались к черепу.

«Ты не знаешь, кто ответит на слепой зов. Может ответить голод. Может ответить злость. Может не ответить никто — и тогда ты просто выставишь себя дураком перед деканом».

«Может ответить нужное. Больше вариантов у нас нет».

— Это неразумно, Вязьмин, — Смольцева впервые за разговор произнесла моё имя без титула, и это прозвучало резче любого «барон». — Незнакомый призыв в присутствии следствия — не жест смелости. Это риск, который несёте не только вы.

— Козин остаётся у двери, — Бирюк поднял телефон и повернул камеру так, чтобы в неё попали мои руки, открытый шкаф и Егоров. — Техник отходит от устройства. Декан, если вызов пересечёт порог или коснётся человека, прекращаем.

— Чем? — спросил Егоров, уже отступая к стене.

— Сначала дверью, потом всем тяжёлым, что найдём в комнате.

Фыр сел передо мной, закрыв собой прямой путь к людям.

«Если придёт голод, я укушу его первым».

«Если придёт что-то больше тебя?»

«Укушу выше».

Я прижал два пальца к запястью, туда, где под кожей спала фамильная Печать. Холод вошёл в кожу узкой иглой. Перед внутренним зрением раскрылась не книга со страницами, а тёмный ряд знаков, каждый из которых предлагал действие ценой, спрятанной до вызова. Одни отзывались запахом земли, другие — высотой, водой, жаром. Я провёл вниманием мимо знакомого серого следа Фыра и не позволил Реестру подсунуть ближайший ответ вместо нужного.

Мне требовался не зверь, способный найти обломок, и не существо, которое починит металл. Починка дала бы новый пустой блок. Я удержал одно условие: тот же предмет в последнем состоянии, когда он ещё мог ответить технику.

Первый знак обжёг запястье и погас. Второй потянул из комнаты тепло, но оказался связан с плавкой. Третий выглядел как две тонкие дуги, обращённые в разные стороны. Стоило коснуться его, как дверь за спиной и дверца шкафа одновременно скрипнули на петлях.

Я не знал имени. Представил треснувший кристалл, его последнее целое мгновение и толкнул через Печать одну просьбу без готовой формулы: явись тот, кто держит переход между состояниями вещи.

Воздух у притолоки служебной двери дрогнул: саму дверь на миг вывернуло изнутри наружу. Из тёмного проёма шагнула невысокая фигура — тело из сухого чёрного дерева, местами тронутого сажей: плоть, выросшая из пепла давно потушенного костра. Там, где у человека полагалось быть одним лицом, у неё было два бронзовых лика, глядящих в противоположные стороны — один гладкий, почти юношеский, второй изрезанный морщинами, с тяжёлыми веками. Оба смотрели одновременно: один на меня, второй в глубину коридора, туда, откуда мы пришли.

Егоров попятился к стене так резко, что задел инструменты локтем; они с грохотом посыпались на пол. Смольцева не отступила ни на шаг, но её правая рука нашла край металлического шкафа и легла на него плотнее, чем требовалось для равновесия.

Молодое лицо шевельнулось первым.

— Дверь позвала меня раньше тебя, мальчик с холодной печатью, — голос был ровным, звонким, без возраста. — Ты хочешь то, что было, а не то, что есть. Это моя работа. Что ты принёс мне взамен?

— Сначала имя. Цена без имени похожа на сделку с человеком, который заранее собирается исчезнуть.

Старое лицо повернулось ко мне через левое плечо, хотя молодое продолжало смотреть прямо.

— Янус. Для двери достаточно. Для Реестра — если выдержишь выбор.

Две обращённые друг от друга дуги на запястье соединились короткой чертой. Имя проступило под знаком и осталось тусклым: вызов ещё не завершился договором.

— Я принёс вопрос, — я удержал руку на весу, чтобы знак видели Бирюк и камера. — Цены не знаю. Назови её до того, как коснёшься блока.

Старое лицо качнулось вперёд, перехватывая разговор без паузы, каким-то образом продолжая одну мысль двумя разными ртами.

— Одна вещь. Не живая. Пять минут её последнего целого мгновения — не больше, не раньше, не позже. Столько я умею вернуть сейчас, без подготовки, без имени, вписанного в твой Реестр заранее.

— А цена?

Молодое лицо снова опередило старое.

— Откажись сейчас. Впиши имя, корми знак силой, учись держать переход — и будешь звать меня снова. Сначала на те же пять минут, потом дольше. Сегодня сохранишь будущий инструмент и уйдёшь отсюда с пустыми руками.

Старое лицо ответило тише, и в его голосе прозвучала не угроза, а усталость, знакомая мне по каждому суду, где обвинение опаздывало на день.

— Или сейчас. Пять минут этому куску металла и стекла. Не человеку, не городу — только ему. И больше ты меня не позовёшь, сколько бы крови ни пролил на печать. Знак сотрётся из Реестра, точно меня не звали никогда.

Смольцева не удержалась.

— Слышите, барон? Даже демон предлагает вам подождать.

— Демон предлагает мне выбор, а не совет, — я не отвёл взгляда от двух лиц. — Я слышал оба голоса. Спрашиваю прямо: если я выберу сейчас, ты гарантируешь, что внутри останется что-то полезное?

Оба лица ответили одновременно, и от этого голос на миг раздвоился, наложился сам на себя.

— Нет.

Тишина после этого слова оказалась тяжелее любого крика. Фыр придвинулся к моей ноге плотнее, чем когда-либо, и его мысль пришла тихой, без обычной язвительности.

«Ты можешь сжечь единственный шанс ради пустоты. Он честно предупредил. Дважды».

«Знаю».

Сохранённый знак мог стать лучшим инструментом сыщика во всём городе. Не обещанием комнаты или прошлого мира — Янус такого не предлагал, — а возможностью ещё раз поставить повреждённую вещь перед экспертом. Завтра такая вещь могла оказаться важнее одного резервного блока.

За дверью оставался Денис: первокурсник с больным плечом, матерью-уборщицей и младшей сестрой. Он уже признался в деньгах и незаконном поручении. Если журнал молчал, Академии хватало этой половины правды, чтобы назначить ему целую вину. Будущая улика, сбережённая для неизвестного клиента, сегодняшнему мальчишке не помогала.

— Сейчас, — сказал я. — Этот кристалл. Пять минут. Принимаю цену.

Старое лицо склонилось ко мне на долю дюйма — то ли поклон, то ли взвешивание.

— Тогда положи руку рядом с моей.

Я протянул ладонь. Демон коснулся её тыльной стороной пальцев — тёмных, как обугленное дерево, но тёплых, не мёртвых. От прикосновения по руке прошла дрожь, точно под кожей на миг развернулась вся история этого дня в обратную сторону и снова легла на место.

— Пять минут, — повторил Янус. — Отсчёт начнётся, когда я коснусь корпуса. Считать будешь сам, мальчик с печатью. Я умею поворачивать, а не ждать.

— Секундомер, — потребовал я.

Бирюк открыл часы на телефоне и поднял экран перед камерой. Егоров поставил оба считывателя на край стола, разложил контакты и только после этого кивнул. Молодое лицо Януса смотрело на его руки; старое — на меня.

— Начали.

Тёмная ладонь легла на бок резервного блока. Трещины сомкнулись от краёв к середине, чёрная крошка поднялась со дна шкафа и пристала к корпусу, оплавленные лепестки выпрямились. На знаке Реестра погасла одна из двух дуг.

— Пять минут, — объявил Бирюк и запустил отсчёт.

Егоров вставил чёрный считыватель в целый разъём. Экран вспыхнул, показал заголовок и потребовал служебную метку, которой переносной прибор не выдавал.

— Не пускает без старого допуска.

— Латунный.

— У него другой контакт.

Техник потянулся за кусачками, намереваясь снять внешнюю рамку. Я шагнул ближе и подставил сцепленные руки под его предплечье раньше, чем металл коснулся корпуса.

— Резать нельзя. Янус вернул состояние блока, не дал нам второй блок под ним. Нарушите корпус — будем читать уже нашу поломку.

— Тогда переходник нужен. В нижнем ящике, серый пенал.

Фыр оказался у стола первым, но сунуть морду в ящик ему не позволил Козин. Конвойный выдвинул ящик, Егоров назвал пенал, Бирюк вскрыл его в кадре. Внутри лежали пять пластин с одинаковыми защёлками и разной разводкой контактов.

— Какая?

— Вторая слева. Нет, узкая под ней.

Козин передал пластину технику через ладонь Бирюка. Егоров соединил латунный считыватель с блоком; защёлка не закрылась. Он перевернул пластину, попробовал снова и получил зелёный огонь.

— Три минуты сорок, — сказал Бирюк.

На экране появилось дерево разделов. Егоров выбрал полный журнал, однако прибор ответил, что памяти приёмника хватит только на один временной отрезок.

— Нужны границы, — техник посмотрел на нас поверх экрана. — Весь день не помещается. Если промахнёмся, вторую выгрузку можем не успеть.

Смольцева назвала время обнаружения футляра.

— Берите последние полчаса перед криком ректора.

— Нет. — Я вспомнил путь Дениса от шкафчика до служебного прохода и отметку датчика, с которой начиналась его реконструкция. — Начало ставьте перед первым появлением Леонтьева в служебном коридоре. Конец — изъятие футляра. Нас интересует, что уже случилось к его приходу, а не только то, что делал он.

Егоров ввёл границы. Полоса выгрузки поползла медленно, остановилась на трети и покраснела.

— Ошибка контрольной суммы.

— Две минуты пятьдесят.

Техник открыл настройки и отключил изображения состояния, оставив только действия, отметки времени и положение защёлок.

— Без снимков корпуса потеряем вид повреждения.

— Его видят пять человек и камера, — ответил я. — Качайте последовательность.

Вторая полоса дошла до конца. Строки выстроились по времени: зарядка, снятие Ключа, состояние футляра, обращения к гнезду. Я не искал имя первым — имя могло увлечь за собой всю оставшуюся минуту. Нашёл появление Дениса на соседнем датчике и поднялся выше.

— Здесь. Ключ снят до того, как Леонтьев вошёл в служебный проход. В той же строке — положение защёлки.

— Футляр закрыт, — прочитал Бирюк. Он провёл пальцем ниже, не касаясь экрана. — После снятия повторного открытия гнезда и футляра нет. Леонтьев к зарядному узлу не подходил.

Смольцева придвинулась к Егорову так близко, что плечом едва не закрыла камере экран.

— Кто снял?

Техник открыл поле владельца доступа. Вместо имени стоял повреждённый знак. Он переключил резервную таблицу, затем служебный заголовок: в обоих местах повторялась одна и та же пустота.

— Идентификатор не сохранился. Действие, время и состояние защёлки есть. Владельца доступа блок не отдаёт.

— Попробуйте сырую строку.

— Сорок секунд, — предупредил Бирюк.

Егоров вывел строку без расшифровки. Ячейка имени была заполнена нулями ещё до выгрузки; искать в ней буквы означало придумывать человека из пустого места.

— Хватит, — остановил я техника. — Сохраняйте файл и контрольную сумму. Имени здесь нет.

Егоров подтвердил запись на двух носителях. Бирюк снял один, Козин принял второй в пакет, и только после этого на часах остались последние секунды.

— Три, — отсчитал прапорщик. — Два. Один.

Свет в кристалле погас разом. Оплавленные лепестки держателя снова слиплись, трещины разбежались по стеклу, а восстановленный разъём осыпался чёрной крошкой. Егоров успел выдернуть переходник; кристалл ударил его слабой красной искрой и вернулся в то состояние, в котором мы его нашли.

В дверном проёме никого не осталось. Два бронзовых лица исчезли без дыма и прощания. Я открыл Реестр на запястье: одна дуга уже погасла вместе с началом отсчёта, теперь истаяла вторая. Короткая черта между ними держалась ещё один удар сердца, затем имя Януса стёрлось от последней буквы к первой. На его месте не осталось даже серого следа, по которому можно было бы вызвать ещё раз.

Глава 6

«Его больше нет», — сказал Фыр. Он не просил пирог и не пытался назвать потерю удачной сделкой.

«Знаю».

Я закрыл Реестр, пока Смольцева не превратила цену в новый вопрос о моей пригодности к экзамену.

— Установлено четыре вещи, — я загнул большой палец, не касаясь второй рукой ленты. — Ключ сняли до появления Дениса. Футляр к тому времени закрыли. После снятия гнездо и футляр повторно не открывали. Денис к зарядному узлу не подходил. Имя снявшего не установлено — его нет в сохранившихся данных.

— Пятая вещь, — добавил Бирюк, проверяя оба носителя. — Незнакомый призыв применён при свидетелях и утрачен. В протокол попадёт отдельно, чтобы завтра никто не решил, будто техник восстановил журнал обычным способом.

Егоров убрал кусачки, которыми собирался вскрывать блок. Разбор потерял смысл: две строки старого состояния уже лежали на носителях, а последовательность была сохранена целиком в доступном объёме. Он опечатал шкаф и расписался поперёк ленты вместе с Козиным.

Смольцева отступила от устройства только после второй подписи.

— Вы получили доказательство в пользу первокурсника и не получили ни одного нового обвиняемого. Денис всё равно принял деньги, выполнил незаконное поручение и оказался с Ключом возле тела.

— Да. Янус не сделал его честным и не выбрал нам убийцу. Он отделил действия Дениса от действий человека у зарядного узла. Теперь их нельзя складывать в одну удобную фигуру.

— Записка требует объяснения, — декан развернулась к выходу. — Как и то, чем вы коснулись её до перчаток.

Обратно мы шли тем же техническим проходом, но теперь Козин нёс запечатанный носитель у груди, а Бирюк — второй в кармане под застёгнутым клапаном. Фыр один раз оглянулся на служебную дверь. За ней остался испорченный блок и пустое место в Реестре; впереди ждали записка, сургуч и ошибка, которую я уже успел внести собственными руками.

У кабинета Смольцева первой взялась за ручку, однако Бирюк задержал дверь ладонью.

— Формулировку по Леонтьеву повторите внутри, Вязьмин. Коротко и без попытки оправдать его целиком.

— Он получил закрытый футляр и не подходил к гнезду. Деньги, записка и маршрут проверяются отдельно.

— Вот теперь можно продолжать.

Мы вернулись к низкому столику. Коробок Дениса оставался отдельно от синей банки, а пакет с запиской лежал поверх него красной сургучной крошкой к свету.

Красный сургуч на сгибе совпал цветом с крошкой на денисовой манжете.

— Записки вы коснулись экзаменационным билетом. До того, как надели перчатки.

— Да. Я хотел отвести бумагу от ладони Дениса и сам добавил след с края билета. — Я не стал убирать его со схемы. — Исправить уже нельзя.

— Зато можно сразу признать. — Бирюк запечатал использованную перчатку в отдельный пакет. — Это лучше, чем заставить лабораторию самой выяснять, откуда взялось лишнее касание.

Смольцева вытянула раскрытую ладонь между мной и уликой, будто ещё раз перекрывала дверь.

— Комиссия увидела студента с Ключом. Если вы так дорожите лицензией, зачем вмешались? Молчание сохранило бы вам шанс закончить испытание, а Леонтьев отвечал бы за собственный выбор.

— И остался бы вором рядом с трупом, которого не убивал.

— А вы стали бы выпускником. — Её ладонь повернулась к отсутствующей ведомости, и движение оказалось убедительнее любой бумаги. — Вы могли сообщить о сомнениях после решения комиссии.

— Получить лицензию за первый намеренно пропущенный факт? — Я положил кольцо рядом с коробком Дениса. — Такой сыщик удобен только тому, кто заранее платит ему за слепоту.

— Даже сейчас продаёте будущую практику.

— Даже сейчас мне придётся кормить усадьбу и зверя. — Фыр услышал последнее слово, подошёл и тяжело поставил лапу на мой сапог, напоминая о размере будущих расходов. — Но голодный сыщик всё ещё обязан видеть мёртвого. Аркадия уже использовали один раз. Я не позволю закрыть дело телом первокурсника только потому, что это удобно Академии.

В кабинете стало слышно, как за стеной отрывают липкую плёнку от пола. Смольцева медленно опустила ладонь. Бирюк повернул коробок длинной стороной к ширме и подвинул ко мне остальные предметы.

— Версия целиком. Покажите руками, без красивых слов.

Я собрал предметы. Синяя банка осталась у круга призыва, коробок пошёл от служебного прохода за ширму, а записка легла между ними, отмечая чужое обещание денег.

— Убийце нужен был послушный вор. Денис всё испортил, когда испугался.

Я поставил закрытый футляр у служебной двери на схеме, сдвинул записку с деньгами к воображаемому шкафчику первокурсника и оставил синюю банку за ширмой, возле тела Аркадия. Дениса обозначил коробком и провёл им весь путь от шкафчика до ширмы; на последнем повороте картон качнулся и упёрся в футляр. Чужой маршрут привёл парня к готовой постановке, а доступ к Ключу и телу остался у тех, кого схема ещё не называла.

— Человек с административным допуском снял Ключ с зарядки и закрыл гнездо до того, как футляр попал к Денису, — продолжил я. — Ему заранее подложили деньги и записку, довели до служебного входа и велели оставить футляр, не оборачиваясь. Дальше постановка должна была закончиться сама: Ключ находят возле тела, Дениса — возле Ключа. Только за дверью что-то упало. Он увидел сапог, решил, что его заметили, и от страха забрал футляр обратно. А когда ректор закричал, все снова увидели ровно то, что им приготовили: первокурсника с украденной вещью.

Бирюк подхватил коробок двумя пальцами: тот уже съезжал с узкого столика вслед за моим жестом.

— Почему обратно? Испуг обычно гонит человека от места преступления.

— От места преступления — да. Денис ещё не знал, что оно там есть. Он думал, что провалил мелкую кражу и оставил свидетелю свою спину. Вернуться за уликой в таком страхе — глупость. Поэтому я ему и верю: хороший исполнитель подставы поступил бы разумнее.

Смольцева накрыла ладонью синюю банку, как будто одно прикосновение возвращало ей власть над разложенной на столе историей.

— Вы охотно оправдываете Леонтьева, барон. Назовите того, кого обвиняете вместо него.

— Назову, когда человек появится из фактов, а не из вашего желания поскорее закончить разговор. — Я оставил банку под её рукой и коснулся по очереди футляра, записки и служебной двери на схеме. — Организатор имел доступ к зарядке Ключа, знал долг Аркадия, знал расписание камер и мог провести первокурсника к закрытому коридору. Дайте список людей, у которых сходятся все четыре возможности, и у нас появятся имена.