Вязьмин. Детектив-призыватель
- -
- 100%
- +
— Пока же у вас только удобная конструкция.
— Она неудобная. Удобная сидела под конвоем и была готова подписать всё, что ей положат перед носом.
Бирюк задержал на мне взгляд, затем собрал пакеты в папку. Ремешок застегнулся с сухим щелчком; в тесном кабинете этот звук прозвучал как принятое решение.
— Начнём с архива. Мне нужен коридор, из которого принесли тело.
Фыр сорвался с ковра раньше нас. Короткие когти простучали по камню, серый зад мелькнул между сапогами Бирюка и исчез за порогом. Прапорщик взялся за ручку, однако Смольцева уже стояла в дверном проёме. Одной ладонью она упёрлась в косяк, второй придержала тяжёлую створку, и проход сразу сделался уже.
— Архивное крыло опечатано после отключения камер. Без допуска ректора вы ленту не снимете.
— Там могло начаться перемещение тела, — Бирюк поставил ботинок между дверью и порогом. Доска ударилась о носок и осталась открытой. — Поэтому мне нужны пол, журнал входов и зарядный контроллер. Сейчас, пока следы принадлежат сегодняшнему вечеру.
За плечом декана тянулся коридор с высокими окнами. Дежурные лампы оставляли на паркете жёлтые островки, дальше свет обрывался у поворота в архивное крыло. Именно оттуда принесли Аркадия. На светлом камне ещё блестела тонкая влажная полоса от колеса носилок.
Смольцева сняла с пояса плоский служебный ключ. Металл лёг на её ладонь, блеснул между ней и Бирюком. Прапорщик протянул руку, но декан развернулась к шкафчику у двери, положила ключ внутрь и захлопнула стальную дверцу. Механический замок провернулся дважды. Маленький ключ от него она убрала в карман сюртука.
— Утром войдёте вместе с юридической службой Академии. Тогда осмотрите всё, что сочтёте нужным.
— Человек мёртв сейчас, Феодосия Игнатьевна. — Бирюк убрал руку и положил ладонь на запертую дверцу. — Следы тоже исчезают сейчас. Вы за что отвечаете: за расследование или за то, чтобы закрытые материалы родов пережили скандал?
— За материалы, доверенные Академии. Внутри лежат родовые формулы, личные реестры и сведения, за утечку которых отвечу я.
— А за пол ответит кто-нибудь другой?
Смольцева посмотрела на его ботинок в проёме. Бирюк не уступил ни сантиметра.
У дальнего поворота показался Фыр. Он шёл медленнее, чем прежде, почти прижав живот к камню. Возле границы света остановился, вытянул морду и втянул воздух. В следующий миг зверь попятился, а шерсть на хребте встала дыбом, как у ширмы, когда он впервые почуял тело.
«Холодная ткань. Та же. След тянут дальше, но он уходит. К утру останется только камень».
Меня ещё знобило после призыва, и от его слов холод прокатился по предплечью до самой печати. Я вышел в коридор, присел рядом с Фыром и коснулся тыльной стороной пальцев пола. Камень был прохладным и сухим; носу человека он ничего не отдавал.
— Фамильяр держит маршрут от тела к архивному повороту, — сказал я. — Запах слабеет. Электронный журнал проживёт семь суток, если его не тронут. Этот след к утру пропадёт в пыли, обуви и утренней уборке.
Смольцева повернулась так резко, что ключ в её кармане ударил о пряжку ремня.
— Семи суток достаточно, чтобы снять журнал в присутствии ответственных лиц. Пол под охранной печатью. Ночью туда никто не войдёт.
Она сама принесла в разговор срок, о котором я не успел спросить.
Я выпрямился, оставив между нами несколько шагов. Если декан хотела закрыть дверь, ей предстояло самой пройти ко мне через полосу света.
— Откуда вы знаете, что копии хранятся семь суток?
— Я декан этой Академии. Было бы странно, если бы я не знала устройство собственной охраны.
— Тогда вам проще всех открыть журнал сейчас и доказать, что за последние часы к нему никто не прикасался.
На её лице ничего не изменилось. Только правая рука легла поверх кармана с маленьким ключом, будто проверяя, на месте ли он.
Бирюк вытащил из внутреннего кармана ведомственную пломбировочную полоску, оторвал защитную бумагу и наклеил её поперёк дверцы шкафчика. Он не торопился: разгладил большим пальцем верхний край, прошёлся по нижнему, прижал номерную печать к металлу.
— Отказ зафиксирован. Ключ остаётся здесь под моей пломбой. Если к утру дверца, номер или положение ключа изменятся, осмотр начнётся с этого шкафа, а разговор — с вас.
Смольцева дёрнула ручку. Металл звякнул, белая полоска натянулась и осталась цела.
— Ещё что-нибудь, прапорщик?
— Расписка Вязьмина, показания княжича Оболенского, список людей с административным доступом и ночь, которую вы только что оставили между убийцей и архивом. Для начала хватит.
Обратно в кабинет мы вошли уже не собеседниками. Фыр занял место у двери, Бирюк остался стоять возле спинки стула, а Смольцева положила обе ладони на столешницу и заслонила собой схему. Бумажный коридор исчез под её рукавами, настоящий остался заперт у нас за спиной.
— Решение по вашему испытанию приостановлено, барон Вязьмин. До повторного вызова вы остаетесь на территории Академии. К архивному крылу не приближаетесь ни под каким предлогом.
До взыскания по усадьбе оставалось одиннадцать дней. Лицензия, ради которой я восемь месяцев учился жить в теле Льва, теперь лежала на другой чаше весов вместе с трупом, запертым коридором и подписью женщины, решившей подарить следу целую ночь.
Я снял кольцо со схемы и надел на палец.
— Что будет с Денисом?
— Его оставят отдельно до проверки записки и денег.
Бирюк накинул пальто, но папку не отдал. Коробок он сам развернул длинной стороной к двери, словно и пустой футляр должен был видеть, кто его выносит.
— Леонтьев остаётся свидетелем. Незаконное перемещение Ключа разберём отдельно, убийство на него пока никто не вешает.
Смольцева перевела взгляд с папки на Бирюка, затем на меня.
— Проведите эту ночь спокойно, барон. Поверьте, сейчас это в ваших интересах.
— В моих интересах, чтобы утром архив пах так же, как сейчас.
Она подошла к двери. Фыр поднял морду, уши прижались к голове. Правая рука декана легла на холодную ручку, и два пальца — указательный и средний — дважды постучали по металлу. Быстро, сухо, с одинаковым промежутком.
Дверь закрылась за Смольцевой. Её шаги прошли по коридору и растворились возле поворота.
— Дверь, — произнёс Бирюк, прежде чем я успел убрать жест в память.
— Что именно вас заинтересовало: дерево, ручка или женщина, которая ждала от неё признания?
— Женщина ушла. Вы остались и смотрите на ручку так, будто та может дать показания. Что увидели?
Он не упустил ни моего взгляда, ни движения Смольцевой. Компетентность Бирюка пряталась под помятой формой лучше, чем у иных следователей под генеральскими погонами.
— Два удара указательным и средним пальцами. В первый раз она сделала то же самое, когда закончила разговор о моём долге. Пока это может быть привычкой: собирается перед выходом, стряхивает напряжение, проверяет металл. Если жест повторится рядом с одним классом вопросов, получим реакцию.
Бирюк достал блокнот, но ручку пока не открыл.
— На ложь?
— На страх, злость, необходимость принять решение, определённое имя — вариантов хватит. После третьего раза начнём отделять. Со второго люди особенно любят выдумать закономерность и потом подгонять под неё всё живое.
— А запах?
Фыр подошёл к двери и глубоко втянул воздух вдоль щели.
«Кисло. Резко. Так пахнут люди, которые солгали самим себе и хотят, чтобы нос тоже поверил».
— Запах изменился, когда она заперла архив, — перевёл я. — Фыр считает, что она солгала самой себе. Какое именно слово было ложью, он не знает.
«Знаю. Почти».
— Почти не считается.
Бирюк всё-таки записал: «два пальца — наблюдать». Ни слова о лжи, ни стрелки к имени Смольцевой. Потом захлопнул блокнот и потёр переносицу костяшками.
— Вы очень стараетесь сделать мою работу интереснее, барон Вязьмин.
— За интерес полагается надбавка?
— Полагается разговор с женой о том, почему я опять не пошёл в частную охрану. Там преступники хотя бы не меняют название ведомства раз в квартал.
Он снял запись с паузы, сверил время и одним движением убрал аппарат в карман. В кабинете стало слышно, как за стеной катят пустые носилки: одно колесо поскрипывало на каждом обороте.
— Теперь о вашем положении. Я могу оформить вас подозреваемым прямо сейчас. Мотив есть, с погибшим вас связывает долг, на месте вы распоряжались увереннее половины комиссии и о времени смерти рассуждали так, будто успели провести вскрытие. Против вас говорит много удобного. За вас — датчики экзаменационного круга, расписка, которую я проверю, и испуг Леонтьева. Парень слишком убедительно объясняет, почему вы вообще полезли за ширму. До утра вы свидетель с признаками причастности.
— Смольцева произносит «свидетель» так, будто прикидывает размер наручников.
— У неё убит студент, сорван выпуск, ректор годится только для громких вопросов, а Совет Академии через час начнёт звонить по старшинству титулов. На её месте даже у святого испортится характер.
— Вы её защищаете?
Бирюк сунул ручку в нагрудный карман, промахнулся и поймал её у самого пола. Выпрямился уже с недовольством человека, которого предало собственное обмундирование.
— Я защищаю право не назначать убийцу по неприятному голосу. Ваше право, кстати, тоже. Поэтому запоминайте: Академию не покидать, в архив не лезть, с Леонтьевым до повторного опроса не встречаться, участникам экзамена не звонить и показания не согласовывать. О погоде с княжичем Оболенским можете поговорить, если он способен обсуждать дождь без Министерства родового права.
— Не способен. У него даже облака принадлежат дому Оболенских по праву первого наблюдения.
— Тогда молчите оба. Так у меня будет хотя бы одна спокойная ночь.
Он вытащил официальный бланк и расправил его на столе поверх пустого края схемы. Половину шапки перечёркивала толстая линия, над старым названием ведомства стоял прямоугольный штамп с новым, а под ним чья-то рука приписала третью аббревиатуру.
— Сильный документ, — я наклонился ближе. — Видно, что пережил больше реформ, чем некоторые государства.
— Бланк отпечатали до первой, штамп поставили после неё, ручку применили после второй. К следующей неделе обещали наклейки. Читайте и расписывайтесь здесь и здесь — мне важно, чтобы вашу будущую глупость вы совершили информированно.
Я прочитал каждую строку. В пределах ограничения оставались общежитие, учебный корпус, столовая и лечебное крыло. Архив был вынесен отдельным пунктом. Срок стоял до повторного решения инспектора, а не декана: Бирюк не отдавал Смольцевой право держать запрет сколько ей захочется.
— Вы оставили себе возможность отменить ограничение.
— Я оставил процедуру. Лазейкой её называют те, кто читает после подписи.
Ручка легла в пальцы непривычно знакомо. Я вывел «Лев Вязьмин» одним движением; тело помнило эти буквы лучше, чем я успел привыкнуть к имени. В прошлой жизни под сотнями протоколов стоял Матвей. Здесь закон признавал другого человека, однако спорить с чернилами было некогда. Я сложил бланк вчетверо так, как привык складывать всё важное сам Лев, и убрал во внутренний карман. Чужая рука, чужая подпись, чужая привычка — всё уже работало на одно дело.
Бирюк поднял со стола мой телефон. Прозрачный пакет шуршал в его руке.
— Забирайте. Журнал вызовов снят, связь я не блокирую. Вы взрослый… — Он перевернул анкету, посмотрел на дату рождения и вернул телефон экраном ко мне. — Почти взрослый. Если решите испортить себе жизнь звонком, сделайте это сами, чтобы потом не обвинять государство в подавлении характера.
Подпись под бланком ограничения ещё блестела, когда Бирюк вернул мне телефон. Прозрачный пакет по-прежнему шуршал в его руке, зато вместо номера дела на бирке уже стояло моё имя.
— Леонтьева опросят без Смольцевой? — Я взвесил телефон на ладони и убрал во внутренний карман.
— Опрашивают. Отдельно, в другом крыле. — Бирюк защёлкнул портфель, но к двери не пошёл. — Он назвал шкафчик тридцать семь. Группа только добралась до общежития и ждёт разрешения на вскрытие.
Глава 7
— Значит, мы тоже идём.
Бирюк взялся за ручку двери и остался стоять. В его взгляде появилось то терпение, которым обычно встречают ребёнка, решившего проверить пальцем, горячая ли плита.
— Леонтьев сейчас описывает шкафчик и деньги. Если вы увидите содержимое раньше, чем он закончит, защита скажет, что показания подогнали под находку. Если ему перескажут ваши выводы, скажет то же самое наоборот.
— Разведите нас физически. Денис остаётся в своём крыле, я иду к шкафчику. Его описание запечатывают до вскрытия, моё — пишут на камеру. Между группами никто не бегает с подсказками.
Бирюк отпустил ручку.
— Вы успели придумать условие быстрее, чем я сформулировал отказ.
— Я тренировался на людях, которые отказывали убедительнее.
Он вынул рацию, прижал к уху и заговорил вполголоса. Сначала потребовал отделить Дениса от остальных выпускников, затем велел закончить свободный рассказ, записать его описание тайника дословно и вложить лист в пакет. Никто из группы опроса не должен был заходить в боковое крыло общежития. Пакет передаст дежурный, не присутствовавший при вскрытии.
Я дождался, пока Бирюк повторит запрет дважды.
— Довольны? — Он вернул рацию на пояс.
— Буду доволен, когда увижу закрытую дверцу.
— Козин, — позвал Бирюк в коридор. — Найдите конвой. Барон Вязьмин решил лично убедиться, что государство умеет открывать шкафчики.
Козин оторвался от разговора с охранником и посмотрел сначала на меня, потом на Бирюка. Видимо, надеялся, что один из нас пошутил. Не дождался и махнул двум конвойным.
— Через внутренний переход, — распорядился он. — С жилым крылом не пересекаемся.
Мы вышли из кабинета. Здесь ещё пахло антисептиком, мокрым камнем и горелой пылью из экзаменационного зала. За двойными дверями продолжали перекатывать ящики с аппаратурой; колёса ударялись о порог, кто-то ругался, требуя не кантовать пломбы. Фыр шёл рядом с моей ногой, косился на портфель Бирюка и явно не оставил надежды выяснить, что там пахло ванилью.
У лестницы Козин свернул не к главному выходу, а к узкой застеклённой галерее. Академический корпус соединялся с общежитием крытым переходом над внутренним двором. Внизу под моросящим дождём стояли выпускники: их отпускали небольшими группами, сверяли фамилии и рассаживали по машинам. Дениса среди них не было.
Конвойный придержал передо мной дверь галереи.
— За линию не выходить. С задержанным не разговаривать. Телефон не доставать.
— Если вы повторите это ещё раз, запрет станет молитвой?
— Станет записью в рапорте.
— Тогда уже подействовало.
Стекло дрожало от ветра. Через него экзаменационный корпус казался отдельным зданием, хотя до кабинета Бирюка оставалось меньше сотни шагов. Это расстояние и было сейчас нашей защитой: Денис говорил за каменной стеной, я шёл над двором, и ни один из нас не знал, что увидел другой.
В общежитии нас встретил запах сырой одежды, сапожного крема и вчерашней каши. Козин не повёл к жилым этажам. Мы спустились на полпролёта по служебной лестнице, миновали решётчатую дверь и оказались в длинном боковом коридоре. Слева стояли велосипеды и складные самокаты, справа тянулся ряд металлических шкафчиков. Серые дверцы были исцарапаны пряжками сумок, номера поверх старой краски выводили белым трафаретом.
У тридцать седьмого уже поставили складной столик. На нём лежали фотоаппарат, чистые пакеты, перчатки и небольшая чёрная кассета для следов. Молодой сотрудник держал ключ в отдельном пакете. Эксперт-криминалист настраивала камеру на треноге, не приближаясь к дверце.
— Вскрытия не было, — сообщила она Бирюку. — Замок и петли сняты со всех сторон. Ключ принял у дежурного лично он.
Молодой сотрудник поднял пакет, показывая бирку и целую пломбу.
— От Леонтьева?
— Сняли с кольца при нём. Он подтвердил номер, я упаковал.
— Камера пишет? — спросил я.
Эксперт повернула планшет. На экране помещались дверца, столик и наши руки. В дальнем углу мигала красная точка.
— С того мгновения, как мы вошли в коридор.
— Тогда сначала состояние замка. Фыр, к двери не лезь.
Барсук остановился в двух шагах и шумно втянул воздух.
«Поздно. На замке половина этажа. Денис тоже есть. Пот, дешёвое мыло, чернила. Ещё железом воняет так, будто его облизывали».
— А внутри?
«Снаружи я и без дверей великий сыщик. Внутрь меня пока не научили нюхать сквозь сталь».
— Потерпи.
— Я вам не мешаю? — поинтересовался Бирюк.
— Он жалуется на условия труда.
— Передайте, что у государства они хуже.
Молодой сотрудник вскрыл пакет, не разрывая бирку, вытряхнул ключ себе на перчатку и вставил в замок. Дужка поднялась с сухим щелчком. Он снял её, положил рядом с пакетом и потянул дверцу за край.
Петли заскрипели так, словно шкафчик возражал против следствия.
Внутри висела форменная куртка. На верхней полке лежали две тетради, расчёска и полотняный мешок с крупой; внизу стояли старые кроссовки, один носком к двери, второй боком. У задней стенки приткнулась кружка с отколотой ручкой. Никакого белого конверта на виду не было.
У меня успело неприятно опустеть под рёбрами. Денис назвал шкафчик. Он мог назвать и пустое место, если надеялся выиграть время.
Фыр проскользнул между сапогами конвойного и замер у порога ячейки. Нос у него дрогнул. Он втянул воздух ещё раз, медленнее, отделяя запахи один от другого.
«Куртка — Денис. Кружка — Денис и кто-то с молоком. Кроссовки — Денис, лестница, столовая и очень плохое решение ходить по лужам».
— Ниже.
Фыр пригнул голову почти к полу. Белые полосы на морде упёрлись взглядом в серую нижнюю панель.
«А здесь другой. Не тот, кто держал парня за плечо. Холодное мыло, металл, сухая трава. Один раз, недолго. Но рядом столько чужих ног, что я не скажу, пришёл запах из тайника или заполз под дверью».
Чужое касание под полкой толкнуло Весы вверх. Следом они тут же качнулись обратно: в общий коридор выходил весь этаж, дверцы хлопали десятки раз в день, а запах фамильяра нельзя было положить перед судьёй вместо вещественного следа.
— Покажи место, — попросил я.
Фыр не коснулся панели. Повернул голову и ткнул носом в воздух у её переднего правого угла.
Я присел. Серую доску принимали за дно шкафчика, но настоящее дно находилось ниже. Между ними оставалась щель шириной с ноготь. На левом краю она почти исчезала, на правом чернела сильнее. Поперёк щели тянулась тонкая полоска светлой пыли, разорванная возле угла.
— Не поднимайте, — сказал я молодому сотруднику, когда тот потянулся к панели. — Сначала крупно правый край, потом всю щель. Свет сбоку.
Эксперт сняла камеру с треноги, поставила у пола малую лампу и направила луч вдоль металла. На экране проступили две разные отметины. Одна тянулась из глубины к дверце — широкая, расплывчатая, будто по пыли волокли мягкую бумагу. Вторая пересекала её сверху вниз у самого угла: узкая свежая царапина от твёрдого края панели.
— Здесь поднимали дно, — произнесла эксперт. Она указала пластиковым щупом на царапину, не касаясь металла. — А здесь что-то вытаскивали или задвигали через щель.
— Это два разных движения. Нам нужно знать, какое описал Денис до того, как мы открыли шкафчик.
Бирюк посмотрел на часы, но рацию не тронул. Я оценил это молчание. Он мог ускорить ответ одним вопросом и тем самым испортить весь опыт.
В коридоре послышались шаги. Дежурный в серой форме остановился за меловой отметкой, которую эксперт провела поперёк прохода ещё до нашего прихода. В руках он держал два пакета. Первый был плоским, бумажным, с подписями по шву. Во втором сквозь прозрачную стенку виднелись две тысячные купюры.
— Из группы опроса, — сообщил он. — Я при разговоре не присутствовал. Принял у двери после упаковки. Здесь дословное описание Леонтьева. Здесь деньги, которые он выдал добровольно.
Бирюк проверил пломбы и показал их камере. Бумажный пакет вскрыла эксперт. Внутри лежал один лист; она прочла вслух только часть, относившуюся к тайнику:
— «Увидел белый угол в щели под нижней полкой. Потянул конверт на себя за угол, раскрыл, вынул две купюры. Остальные засунул обратно тем же узким краем вперёд, пока белое не исчезло. Полку не поднимал, потому что не знал, что она поднимается».
Она положила лист под объектив, чтобы запись взяла текст и подписи.
— Если он толкал конверт через щель, широкая полоса объясняется, — сказал молодой сотрудник. — А свежая царапина от подъёма появилась отдельно.
— Либо Денис соврал про полку, — возразил Козин. — Поднял её сам, потом придумал щель.
— Поэтому проверяем не одну царапину. — Я наклонился ниже. — В щели есть внутренний бортик. Видите тень примерно в ладони от края? Бумагу можно задвинуть до него, дальше она упрётся. Если конверт лежит за бортиком, его положили сверху. Если перед ним — рассказ Дениса пока держится.
Эксперт снова поставила камеру на треногу и надела свежую пару перчаток. Пластиковый щуп вошёл под правый край панели. Та поднялась легко, но только после того, как металл перескочил через маленький фиксатор. Внутри открылось неглубокое пространство между ложным и настоящим дном.
Белый конверт лежал за бортиком, поперёк шкафчика, ровно по центру. Три сгиба совпадали один с другим почти до миллиметра. Узкий край, которым Денис, по его словам, толкал бумагу, был обращён не к щели, а к задней стенке.
Несколько секунд никто не говорил. Камера щёлкала с разных углов. Эксперт положила рядом масштабную линейку, сняла положение конверта относительно бортика, потом отдельно — фиксатор и свежую царапину.
— Через переднюю щель так не протолкнуть, — наконец сказала она. — Бортик выше толщины сложенной бумаги. Панель поднимали и конверт укладывали сверху. После того, как по щели уже волокли бумагу.
Весы качнулись вверх сильнее. Денис действительно вытащил конверт через щель и вернул остаток тем же путём. Позже кто-то поднял ложное дно и переложил его глубже. Но вместо имени мы получили ещё одну пустоту: чужой человек знал устройство шкафчика, действовал аккуратно и не оставил нам лица.
«Я говорил, что пахнет не мальчиком», — напомнил Фыр.
— Ты говорил, что не уверен, откуда пришёл запах.
«Я осторожный великий сыщик».
— Это называется иначе, но сегодня пусть будет так.
Бирюк приподнял бровь.
— Ваш эксперт пришёл к окончательному заключению?
— К промежуточному. Он требует пирог и повышения.
— Пирог ещё можно обсуждать.
Эксперт подняла конверт за дальний угол и уложила в прозрачную рамку. Только внутри рамки развернула бумагу двумя пластиковыми захватами. На внутреннем сгибе лежали три тысячные купюры.
— Три, — произнесла она для записи. — Видимые загрязнения отсутствуют. Края не касаются поверхности.
Две купюры Дениса оставались в отдельном пакете. Я посмотрел на оба комплекта. Пять тысяч могли быть приманкой, платой или случайной пачкой. Без общей выдачи три чистых листа не подтверждали признание Дениса; они просто лежали там, где он указал.
— Сверьте номера не на глаз, — сказал я. — Нужна сама выдача. Если пять купюр прошли через один банкомат одной операцией, реестр должен удержать последовательность, даже если кассета перемешала листы.
— Доступ к банковской отметке требует основания, — начал молодой сотрудник.
— Основание лежит в двух пакетах по делу об убийстве, — оборвал его Бирюк. — Запрос оформлен ещё после первого признания. Эксперт, можете принять ответ на защищённый планшет?
— Могу. Но сначала сниму номера камерой, чтобы никто не переписал удобную цифру вручную.
Она закрепила над столом сканирующую рамку. Купюры по одной прошли под объективом, не покидая прозрачных держателей. На экране появились пять серийных номеров. Четыре шли почти подряд, пятый отстоял на несколько позиций.
— Близкие номера сами по себе ничего не доказывают, — заметил я. — Пачку могли разделить раньше.
— Наконец-то вы не спорите с моей будущей формулировкой, — Бирюк приложил служебный жетон к краю планшета и ввёл код. — Отправляйте.
Эксперт подтвердила запрос. Экран на несколько секунд потемнел, затем под каждым номером появилась одна и та же строка: отделение, номер выдающего устройства и единая банковская операция. Время совпало до минуты.
— Одна выдача, — сказала она. — Все пять купюр прошли в одном комплекте.
— Денис не придумал сумму после того, как увидел у вас две тысячи, — подвёл я первый итог. — Он знал про все пять до вскрытия шкафчика. Две оказались у него, три — там, куда он указал.
— Или тот, кто его подставил, заранее велел назвать именно пять, — напомнил Козин.