Пять шагов в бездну

Это произведение создано как художественный текст. Все действующие лица, обстоятельства, организации и события существуют в пространстве авторского вымысла или даны в художественной интерпретации. Любое сходство с реальными людьми, независимо от того, живы они или умерли, а также с реальными организациями, компаниями и событиями следует считать случайным.

Пролог

Ночь на двенадцатое февраля не отличалась от прочих: минус двадцать три на градуснике у входа, скрип снега под сапогами вахтёра, ровный гул ламп дневного света в коридоре четвёртого этажа. Городская клиническая больница спала неровным, прерывистым сном — где-то стонали за дверью, где-то мерно капал раствор, где-то у окна ординаторской переговаривались две санитарки, кутаясь в казённые халаты.

В палате № 9 лежала Анна Тимофеевна Крутова, семидесяти двух лет, третьи сутки после инфаркта. Дежурить у неё в ту ночь досталось не медсестре — та отошла в ординаторскую за ампулами, — а санитару, восемнадцати лет, устроившемуся на подработку месяц назад. Волосы у него были длиннее положенного, спрятаны под белой шапочкой так, что на затылке всё равно торчали пряди. В отделении его уже прозвали тихим — не потому что молчал, а потому что ничего не боялся: ни крови, ни хрипов, ни того особого запаха, который появляется в палате перед тем, как заканчивается жизнь человеческого тела.

Монитор у кровати Крутовой чертил неровную линию. Санитар стоял рядом, не двигаясь, руки в карманах халата. За окном, сквозь наледь на стекле, виднелся кусок ночного неба — низкого, беззвёздного, того самого, какое бывает над Москвой в феврале, когда облака подсвечены снизу фонарями и кажутся ватными изнутри.

Кнопка вызова была в тридцати сантиментах от его руки. Он смотрел не на неё, а на потолок.

Существовало правило: при ухудшении — сразу звонок. Правило висело на стене, отпечатанное на машинке, приколотое кнопками, слегка отклеившееся с одного угла. Он читал его в первую смену, запомнил дословно и с тех пор ни разу не нарушал — до этой ночи, когда решил проверить кое-что другое, не имеющее отношения к инструкциям.

Линия на мониторе стала реже. Он не шевельнулся.

Он до сих пор помнил, как в детстве его друг делился наставлениями своей бабушки. Нельзя врать — накажет Бог. Нельзя брать чужое — накажет Бог. Нельзя обижать слабого — накажет Бог, и молния ударит прямо в того, кто посмел. Он верил этому лет до двенадцати, а потом попробовал — по мелочи, без свидетелей: соврал в глаза учителю, взял без спроса рубль из маминой сумки, толкнул мальчишку из соседнего двора так, что тот упал в грязь у гаражей. Небо оставалось на месте. Ни грома, ни знака, ни голоса.

Сейчас, стоя у кровати умирающей женщины, которую он не знал и никогда прежде не видел до этой смены, он делал то же самое — только крупнее. Ждал не наказания как такового, а хоть какого-то ответа. Знака, что есть предел, за который нельзя.

Линия на мониторе выровнялась в почти прямую полосу.

Он подождал ещё немного — не из жалости и не из страха, а из добросовестности эксперимента, — и лишь после этого шагнул к двери и позвал дежурную медсестру, спокойным голосом, ровно таким, каким полагается звать в подобных случаях.

Зоя Петровна, старшая по смене, прибежала быстро, оттолкнула его от кровати, сама взялась за реанимационные мероприятия — без толку, время было упущено ещё до того, как санитар вообще подошёл к двери. Позже, заполняя карту, она спросила его — просто по протоколу, не подозревая ничего, — почему не позвал раньше.

— Показалось, что ещё есть время, — ответил он.

Она кивнула, устало, без всякой задней мысли, и вписала это в карту почти его же словами: «состояние ухудшилось внезапно, помощь оказана незамедлительно». Бумага приняла ложь без единого возражения — как и небо.

Он вышел в коридор, снял перчатки, вымыл руки под ледяной струёй, потому что горячую воду в тот час давали через раз. За окном лестничной клетки то самое небо всё ещё висело на месте — низкое, беззвёздное, ровное, будто и не заметило.

Молния не пришла.

Он выключил свет в подсобке и подумал — без страха, почти с облегчением: там, наверху, никого нет. Есть только он.

Глава 1. Морозная ночь на Совхозной

Вибрация телефона разорвала плотную тишину спальни в сорок минут второго. Экран смартфона резким белым светом выхватил из темноты угол тумбочки, стакан с недопитой водой и наручные часы. На дисплее высветилось имя Виктора — фельдшера скорой помощи, с которым Андрей пересекался полгода назад во время подготовки материала о нехватке профильных бригад в регионе.

Трубка ответила фоновым гулом автомобильной печки и треском статической рации.

— Спишь? — голос Виктора звучал глухо, без привычной ироничной интонации.

— Уже нет. Что стряслось?

— Ты просил маякнуть, если по твоему профилю снова начнётся движение. Совхозная, четырнадцать, пятый подъезд. Мы только что оттуда. Увезли женщину с подозрением на перелом рёбер, сейчас везём в третью городскую. В квартире натуральный погром, дверь вынесли вместе с коробкой.

Андрей сел на кровати, нащупывая ступнями холодный линолеум.

— Обычный криминал? Ограбление?

— Если бы. Соседи говорят, работали люди в штатском. Никаких протоколов, никаких понятых. Забрали мужа, жену оставили на полу. Я бы не звонил в такую рань, но там весь пол усыпан религиозной литературой. Всё, как ты рассказывал в прошлый раз. Давай, если интересно, подтягивайся в больницу, но сначала загляни на адрес, пока там всё не вычистили.

Связь оборвалась короткими гудками. За окном стояла глухая, морозная ночь начала две тысячи двадцати шестого года. Северодольск застыл под куполом минус двадцати восьми градусов; воздух казался настолько плотным, что уличные фонари отбрасывали на снег неровные, дрожащие круги света.

Двигатель старой иномарки завёлся со второго раза, натужно чихнув сизым дымом. Салон прогревался медленно. Пока ледяной пластик руля обжигал ладони без перчаток, Андрей прокручивал в голове скудные детали. До сих пор подобные рейды в их области носили точечный, почти случайный характер: участковый мог нагрянуть на собрание верующих, выписать штраф, изъять пару брошюр. Но выломанные двери и сломанные рёбра посреди ночи — это был совершенно иной уровень эскалации.

Улица Совхозная представляла собой длинную вереницу панельных пятиэтажек, построенных ещё в конце семидесятых. Дворы здесь были узкими, заставленными машинами, чьи лобовые стёкла давно покрылись толстым слоем инея. У пятого подъезда дома номер четырнадцать снег был обильно истоптан. Тяжёлые ботинки оставили глубокие борозды, ведущие от металлической двери к проезжей части, где, судя по следам шин, недавно разворачивался тяжёлый микроавтобус.

Замок на подъездной двери оказался сорван. Лестничные пролёты освещались тусклыми лампами накаливания. На третьем этаже Андрею даже не пришлось искать нужный номер. Дверь квартиры с облупившимся дермантином висела на одной нижней петле. Деревянная дверная коробка была выворочена с мясом, куски расщеплённой сосны усеивали бетонную площадку. Внутри царил полумрак, свет падал только из коридора, выхватывая развороченный шкаф в прихожей.

Под ногами хрустнуло. Осколки стекла смешались с грязным снегом, нанесённым с обувью визитёров. Рядом валялась расколотая надвое деревянная полка, а чуть поодаль — раздавленная рамка от небольшой иконы. По всему коридору, вплоть до кухни, были разбросаны цветные брошюры, карманные издания Нового Завета и какие-то распечатки. Страницы многих книг оказались разорваны или смяты грязными подошвами.

Скрип дверной петли за спиной заставил его обернуться.

Дверь соседней квартиры приоткрылась ровно на длину натянутой металлической цепочки. В узкую щель смотрел испуганный глаз, обрамлённый глубокими морщинами.

— Вы из полиции? — шёпотом спросила женщина по ту сторону.

— Нет. Я журналист. Меня зовут Андрей. — Он медленно достал из внутреннего кармана куртки удостоверение и раскрыл его, поднеся поближе к свету лампы. — Вы соседка?

Цепочка звякнула, дверь приоткрылась шире. На пороге стояла пожилая женщина в наброшенном поверх ночной сорочки толстом пуховике. Седые волосы были небрежно заколоты на затылке, руки мелко дрожали, теребя края карманов.

— Лидия Сергеевна я, — выдохнула она, не сводя глаз с разгромленной квартиры. — Господи, что же это делается. Игоря увели, Жанночку скорая забрала. Я ведь полицию пыталась вызвать, когда грохот начался, а там трубку бросают. Говорят, по этому адресу работают оперативные службы, не вмешивайтесь.

— Вы видели тех, кто это сделал?

— Видела. В глазок смотрела, не отрываясь. — Лидия Сергеевна поёжилась, обхватив себя руками за плечи. — Трое их было. Без формы, в обычных куртках тёмных, но морды такие… казённые. У одного папка была чёрная, толстая. Они когда дверь ломали, даже не кричали «откройте, полиция». Просто вынесли её с разбега, как бандиты какие-то.

Андрей достал блокнот, быстро фиксируя детали.

— Они что-нибудь говорили? Между собой или жильцам?

Соседка нервно оглянулась вглубь своей квартиры, словно опасаясь, что кто-то прячется в её собственной прихожей.

— Я слышала, как Жанна кричала. Просила дать мужу одеться. А один из этих, который с папкой, вышел на площадку курить. Прямо здесь стоял. Второй ему из квартиры кричит: «Ну что там?», а этот затягивается и отвечает: «Список сходится. Птички в клетке, можно грузить». И смеётся так, знаешь, нехорошо. Без радости смеётся, как автомат.

— Список сходится? Вы уверены, что фраза звучала именно так?

— Уверена. У меня слух хороший. А потом Игоря вывели. Руки за спиной стянули каким-то пластиковым жгутом, он даже обуться не успел, в одних носках по лестнице погнали. Жанна за ними кинулась, так тот, курящий, её прямо в грудь сапогом толкнул. Она об стену ударилась и сползла. Я к ней выбежала только когда машина их со двора выехала.

Поблагодарив Лидию Сергеевну и посоветовав ей запереть дверь на все замки, Андрей спустился вниз. Холодный воздух обжёг лёгкие. Фраза «список сходится» не давала покоя. Она подразумевала систему. Систему, в которой обычная семья Поповых с улицы Совхозной оказалась не случайной жертвой превышения полномочий, а строчкой в заранее утверждённом плане.

Дорога до третьей городской больницы заняла пятнадцать минут. Приёмный покой встретил привычной для этого времени суток атмосферой уставшего равнодушия. На пластиковых креслах вдоль бледно-зелёной стены дремал бездомный, а чуть дальше сидела женщина.

Жанне Поповой было сорок четыре года, но в этот момент она выглядела старше. Тёмно-русые волосы сбились в неопрятный колтун, на щеке виднелась свежая ссадина. Она сидела сгорбившись, плотно прижимая левую руку к правому боку. На ней был накинут явно чужой, слишком большой мужской пуховик поверх порванной домашней футболки.

Андрей подошёл медленно, стараясь не напугать её резким движением. Присел на соседнее кресло.

— Жанна? Меня зовут Андрей. Я от Виктора, фельдшера, который вас сюда привёз.

Женщина подняла на него глаза. В них не было слёз — только звенящая, пустая растерянность человека, чей мир рухнул пару часов назад.

— Мне сказали ждать рентгена, — произнесла она тихо. Голос срывался, каждое слово давалось с видимым усилием, сопровождаясь коротким вдохом. — Но я не могу тут сидеть. Мне нужно искать Игоря. Вы можете мне помочь? У вас есть телефон адвоката?

— Постараюсь. Расскажите, что произошло. Кого именно забрали и куда?

Жанна судорожно вздохнула и тут же поморщилась от боли в рёбрах.

— Мы спали. Дверь просто взорвалась. Я даже не поняла сначала, думала, газ на кухне. Влетели трое. Игоря сразу лицом в пол, прямо на стёкла от иконы. Он кричит: «Ребята, вы ошиблись, мы ничего не сделали!». А они молчат. Просто ходят по квартире, сбрасывают всё с полок.

Она замолчала, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Они предъявили удостоверения? Ордер на обыск?

— Нет. Когда я попросила вызвать адвоката, один из них, высокий такой, в чёрной водолазке, просто рассмеялся. Подошёл ко мне вплотную. Я сидела на полу, а он навис сверху. Смотрит на меня не как на человека, а как… не знаю, как на насекомое. Я ему говорю: «Мы же люди, вы не имеете права». А он наклоняется и говорит прямо в лицо: «Вы не люди. Вы биомасса. Отработанный материал».

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Обычные оперативники, пришедшие за «палками» для статистики, так не разговаривают. Они грубят, матерятся, применяют силу, но в их агрессии есть понятная, животная природа. В словах «вы биомасса» крылась идеология. Это был язык расчеловечивания, холодный и методичный.

— Какую статью они назвали, когда забирали Игоря?

— Никакую. Просто подняли его за пластиковые стяжки на запястьях. Он от боли вскрикнул. Я кинулась к ним, хотела куртку ему передать, на улице же мороз. Тот, высокий, оттолкнул меня. Я ударилась спиной о косяк. Дальше всё как в тумане. Помню только, как соседка надо мной причитала и скорую вызывала.

Она вдруг замерла, оглянулась по сторонам на пустой коридор, словно проверяя, не слушает ли их дежурная медсестра за стеклом регистратуры. Затем её рука медленно скользнула в карман необъятного пуховика.

— Когда они только ворвались, — зашептала Жанна, наклоняясь ближе к Андрею, — тот, с папкой, положил её на кухонный стол. Пока двое других крушили шкаф в зале, он отвлёкся на телефонный звонок. Папка была приоткрыта. Там лежали какие-то списки, фотографии. Я сидела на полу рядом со столом. Сама не знаю, как решилась. Просто протянула руку, хотела вытащить верхний лист, чтобы хоть какое-то имя узнать или номер отдела.

Пальцы Жанны дрожали так сильно, что бумажный комок, который она извлекла из кармана, едва не упал на линолеум.

— Он обернулся слишком быстро. Я успела только дёрнуть лист на себя. Угол оторвался. Он этого даже не заметил, просто захлопнул папку и сунул её под мышку.

Она разжала ладонь. На её ладони лежал неровно оторванный треугольник плотной белой бумаги.

Первой реакцией Андрея был профессиональный скепсис. Журналистский опыт приучил его сомневаться в теориях заговора. Местные полицейские перегибы, жестокость силовиков при задержаниях, сфабрикованные дела ради отчётности — всё это было рутиной в их регионе. Масштабный заговор с тайными списками звучал слишком кинематографично.

Но физическое доказательство лежало перед ним.

Он осторожно взял клочок бумаги. Бумага была плотной, качественной, не из дешёвых принтерных пачек, которые обычно используют в районных отделах полиции. В самом верху оторванного фрагмента сохранилась часть шапки документа. Текст был набран строгим, официальным шрифтом, с выделением полужирным.

Две строки, напечатанные чёрным по белому:

РАЦИРС. Методические материалы для сотрудников

Ниже виднелся обрывок первой фразы самого текста: «…при выявлении признаков деструктивного повед…». Дальше бумага обрывалась.

Андрей несколько раз перечитал странную аббревиатуру. РАЦИРС. Это не было похоже ни на одно известное ему подразделение МВД, ФСБ или Следственного комитета. Государственные органы использовали стандартизированные бланки, гербовые печати, чёткие наименования управлений. Это же больше напоминало внутренний циркуляр какой-то корпорации или закрытого института.

— Вы знаете, что это значит? — с надеждой спросила Жанна, вглядываясь в его лицо.

— Пока нет, — честно ответил Андрей. Он аккуратно расправил клочок бумаги и убрал его в свой блокнот, заложив между чистыми страницами. — Но я выясню. Обязательно выясню. Сейчас главное найти вашего мужа. Я позвоню знакомому адвокату, который специализируется на превышении должностных полномочий. Они не могли раствориться в воздухе. Если его увезли в городское управление, дежурный обязан зафиксировать доставленного.

Из-за угла коридора показалась заспанная рентген-лаборантка в синем хирургическом костюме.

— Попова! — недовольно крикнула она на весь этаж. — Долго вас ждать? Проходите в кабинет.

Жанна тяжело поднялась, инстинктивно придерживая бок. Она сделала несколько неуверенных шагов, затем обернулась.

— Андрей, — тихо позвала она. — Тот офицер… он ведь не просто так это сказал. Про биомассу. Он искренне в это верил. Я видела его глаза. Для него мы действительно уже не люди.

Она скрылась за тяжёлой дверью рентген-кабинета.

Андрей остался стоять посреди больничного коридора. Люминесцентные лампы над головой издавали ровный, едва слышный гул. Он достал блокнот, снова открыл страницу с вложенным клочком бумаги. Буквы не изменились, но теперь они казались тяжелее.

«Методические материалы для сотрудников».

Кто-то целенаправленно обучал людей в штатском выламывать двери, оставлять людей на морозе без одежды и называть их отработанным материалом. Это не было случайным всплеском агрессии. Это была инструкция. Механизм, запущенный кем-то сверху и теперь работающий с безупречной, безжалостной точностью.

Он закрыл блокнот, сунул его глубоко в карман и направился к выходу из больницы. Морозная ночь на Совхозной закончилась, но темнота, породившая её, только начинала сгущаться. У Андрея не было ответов, но в его руках теперь находилась нить. И он собирался потянуть за неё, не представляя, какой именно механизм скрывается на другом конце.

Глава 2. Воздух над Дортмундом

Пылинки медленно кружились в широких полосах утреннего света, падавших сквозь высокие, давно не мытые окна арендованного зала на Мюнстерштрассе. Около сорока человек сидели на жёстких складных стульях, выстроенных в неровные ряды. Их голоса сливались в стройный, глубокий хор, исполняющий воскресный гимн. Звук отражался от голых оштукатуренных стен, заполняя пространство той особой теплотой, ради которой эти люди собирались здесь каждую неделю.

Хелене Готхольт стояла в третьем ряду, держа перед собой открытый сборник песнопений. Страницы книги слегка пожелтели по краям от частого использования. Она не смотрела в текст — слова давно отпечатались в памяти, позволяя взгляду скользить по лицам присутствующих. Рядом с ней стоял муж, Мартин, чьё плечо привычно и надёжно касалось её руки при каждом вздохе. Чуть впереди, склонив голову, пела фрау Мюллер, потерявшая сына в Великую войну, а справа от прохода переминался с ноги на ногу старейшина общины, брат Фишер.

Гимн завершился долгим, тягучим аккордом, после которого в зале повисла почтительная тишина, нарушаемая лишь скрипом распрямляющегося дерева и шорохом одежды. Собрание подошло к концу. Люди начали медленно расходиться, сбиваясь в небольшие группы, обмениваясь новостями, тихо обсуждая прошедшую неделю.

К Хелене робко приблизилась девушка в простом сером платье из грубой шерсти. Грете Бергман исполнилось девятнадцать всего месяц назад. Её тонкие пальцы, загрубевшие и исколотые иглами на текстильной фабрике, нервно теребили край вязаной шали.

— Сестра Хелене, — голос девушки дрогнул, она опустила глаза на носки своих стоптанных ботинок. — Можно вас на минуту?

Они отошли к подоконнику, подальше от основного потока прихожан, направляющихся к выходу. За стеклом Дортмунд жил своей обычной воскресной жизнью: дребезжал трамвай на соседней улице, лаяла собака, из пекарен тянуло свежим хлебом. Но внутри зала время словно текло по иным законам.

— Я много думала о том, что говорил брат Фишер на прошлой неделе, — начала Грете, поднимая взгляд. В её светлых глазах читалась смесь решимости и детского испуга. — О посвящении. О том, чтобы сделать шаг осознанно. Я хочу принять крещение в следующем месяце. Но мне страшно сделать это без подготовки. Вы… вы не согласились бы стать моей наставницей?

Хелене мягко улыбнулась, накрыв холодные руки девушки своими ладонями.

— Это серьёзный шаг, Грете. Особенно сейчас, когда мир вокруг становится таким неспокойным, — произнесла Хелене, чувствуя, как мелко дрожат пальцы девушки. — Быть частью нашей общины означает не только петь гимны по воскресеньям. Это значит стоять в истине, даже когда другие отворачиваются. Ты готова к этому?

— Я готова учиться, — твёрже ответила девушка. — Если вы мне поможете.

Договорившись о встречах по вечерам в среду, Хелене проводила Грете к выходу. На душе было светло, но где-то на самом дне сознания уже ворочалось смутное, необъяснимое беспокойство. Воздух в городе действительно менялся. Это не выражалось в громких событиях или открытых угрозах. Изменения происходили на уровне полутонов, случайных взглядов, обрывков фраз в очередях за хлебом.

На следующее утро это беспокойство обрело вполне конкретные очертания.

Городская больница Дортмунда встретила Хелене привычной суетой утренней смены. Звон металлических суден, шаги врачей по кафельному полу, резкий запах карболки и йодоформа — всё это составляло рутину, в которой она чувствовала себя уверенно и спокойно. Отработав в отделении хирургии почти десять лет, она знала здесь каждый угол, каждую трещину на штукатурке.

Ближе к полудню, когда выдалась короткая пауза перед обходом, Хелене зашла в ординаторскую, чтобы выпить чашку эрзац-кофе. У стола стояла Ильзе Брандт, старшая медсестра соседнего отделения. Ильзе всегда отличалась прагматичным умом и привычкой знать всё, что происходит в городе, задолго до того, как об этом начинали говорить в открытую.

Вместо приветствия Ильзе молча пододвинула по столешнице сложенный вдвое лист газеты.

— Посмотри на это, — тихо сказала она, оглядываясь на приоткрытую дверь. — Вчерашний выпуск «Дортмундер Цайтунг». Третья полоса, в самом низу.

Хелене опустила глаза на пористую, пачкающую пальцы бумагу. Статья была небольшой, без кричащих заголовков, написанная сухим языком. В ней говорилось о необходимости духовного сплочения нации перед лицом новых вызовов. Но взгляд сразу зацепился за выделенный полужирным шрифтом термин: gefährliche Sekte — опасная секта.

Текст ссылался на недавнее экспертное заключение Апологетического семинара, действующего при протестантской церкви. Автор статьи, ссылаясь на авторитет пастора Вальтера Кюннета, утверждал, что малые религиозные группы, отказывающиеся от участия в политической жизни государства и не разделяющие национальных устремлений, представляют собой скрытую угрозу для морального здоровья немецкого народа.

— Апологетический семинар? — Хелене нахмурилась, перечитывая абзац. — Разве они не занимаются просто теологическими спорами?

Ильзе покачала головой, нервно поправляя накрахмаленный чепец.

— Они были созданы ещё в двадцать первом году, Хелене. Тогда это действительно была просто защита церковных догматов. Но теперь этот Кюннет превратил семинар в нечто иное. Мой брат работает в городском архиве, он говорит, что они начали собирать списки. Данные о любых группах, которые церковь считает конкурентами или просто подозрительными. Антропософы, спириты, исследователи Библии — все попадают в одну категорию. Категорию неблагонадёжных.

Слово «неблагонадёжные» повисло в прокуренном воздухе ординаторской. Хелене аккуратно отодвинула газету, словно та могла обжечь.

— Мы никому не желаем зла, Ильзе. Мы просто читаем Писание и стараемся жить по совести. Какая в этом опасность для нации?

— Совесть сейчас не в моде, дорогая, — горько усмехнулась коллега, забирая вырезку и пряча её в карман передника. — В моде единомыслие. Посмотри на доску объявлений у входа. Ты видела новый циркуляр?

Хелене вспомнила серый лист бумаги, появившийся на пробковой доске сегодня утром. Она прошла мимо, спеша на перевязку, и не вчиталась в текст.

— Там приказ от администрации, — продолжила Ильзе, понизив голос до шёпота. — Требование к каждому сотруднику больницы незамедлительно сообщать о любых проявлениях «политической неблагонадёжности» среди коллег. О любых разговорах, ставящих под сомнение курс правительства. Они просят нас следить друг за другом, Хелене. И этот семинар со своими списками сект — часть того же процесса. Они делят людей на правильных и неправильных. Будь осторожна. Твоя община уже на карандаше.

Остаток смены прошёл как в тумане. Привычные действия — замена бинтов, измерение температуры, заполнение карт — выполнялись механически. В голове пульсировала фраза из газеты: опасная секта. Это было не просто оскорбление. Это был ярлык, аккуратно вырезанный и подготовленный для того, чтобы прикрепить его к живым людям.

Вечером, возвращаясь домой, Хелене решила пройти через площадь, чтобы купить свежих овощей. Ветер гнал по брусчатке обрывки старых афиш. На углу Фридрихштрассе она заметила знакомую фигуру.

Отто Фенске жил в доме напротив уже лет пятнадцать. Когда-то, до инфляции и кризиса, он часто заходил к Готхольтам по вечерам в пятницу. Они с Мартином могли часами сидеть на кухне, расписывая партию в скат, громко споря о правилах и смеясь над неудачными ходами. Отто был шумным, добродушным человеком, работавшим на почте и вечно жаловавшимся на боли в пояснице.