Аркадия

Erin Doom

Arcadia

Copyright © 2024 Adriano Salani Editore s.u.r.l.

Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© Ю. Абрамзон, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Примечание автора: это история о сложности человеческих отношений. В книге поднимаются такие острые темы, как зависимость и самоубийство.

Тем, кто чувствует себя второстепенным персонажем,

а не главным героем.

Тем, кто стоял за кулисами,

но так и не вышел на сцену.

Тем, кто спрашивал себя,

почему его час так и не настал.

Эта история для вас —

всегда и везде.

Пролог

Шел снег.

На улице было сыро и холодно. Странное ощущение – из теплой машины смотреть на мерзнущий город.

– Папа сказал, что собирается купить какое‐то заведение. Место, куда люди приходят повеселиться. – Зора разгладила школьную юбку. – Он обещал, что название выберу я.

– Ты? Название?

– А почему бы и нет? – спросила она с недоумением.

– Ты же назвала своего плюшевого цыпленка Омлетом.

Зора кинула из‐под челки обиженный взгляд и скривила губы.

– И что?

Я промолчал. Знал: стоит мне сказать хоть слово – она разозлится еще больше. Зора посмотрела на меня с привычной надменностью, хотя другие девчонки в школе краснели, увидев меня, или подбрасывали записки с сердечками.

– Ну посмотрим, придумаешь ли ты что‐нибудь хорошее…

Зора чувствовала себя взрослой только потому, что она выше меня и ей уже двенадцать, а я на два года младше. Терпеть ее не могу, но нам приходится проводить вместе почти все время: наши отцы – лучшие друзья.

Тут машина резко затормозила. Раздался визг шин, и Зора заверещала, как курица. Если бы не ремень, я точно ударился бы головой о переднее сиденье.

– Черт возьми! – Зора со злостью поправила волосы. – Кто так водит?!

Над водительским сиденьем сверкнула лысина Сергея. Он выругался на родном языке, но что именно сказал, мы не поняли. Быстро отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.

– Дура! – рявкнул он, стоя у открытой двери.

Я высунулся в окно, чтобы разглядеть, в чем дело.

На земле рядом с нашей машиной что‐то зашевелилось. Женщина – очень грустная, испуганная. Она посмотрела на Сергея опухшими покрасневшими глазами, снежинки мягко опускались на ее ресницы.

– Простите… Я вас не увидела… Моя дочь… Она… – женщина разрыдалась и закрыла лицо руками.

– Лорен! – к ней подбежал мужчина и помог встать, а она еще сильнее заплакала. Похоже, он вышел из подземного перехода.

– Я ее потеряла, – всхлипывала женщина, – я ее потеряла. Это я виновата!

Сергей что‐то недовольно спросил. Мужчина, обнимая женщину, объяснил, что они ехали на метро. Из‐за толпы в вагоне их дочка не успела выйти на нужной станции. Они искали ее на следующих, но нигде не нашли.

Наверное, ее съели крысы. Папа говорит, что метро – для бедных и для прислуги. Там грязно и воняет, потому что в переходах и на станциях живут бомжи. Глупая, угораздило же ее потеряться в таком месте!

– Жаль, – пожала плечами Зора, – но нас это не касается.

Она ждала, что Сергей сядет обратно, включит печку и отвезет нас домой, но он не двинулся с места. Стоял у машины и разговаривал с незнакомцами, а в салон через открытую дверь врывался ледяной воздух.

– Мы поедем или нет? – проворчала Зора. – Чего он копается?

– Ее и здесь, на конечной, нет, – продолжал мужчина. – Нам сказали, что в поезде нет никакой девочки. А мы думали, она осталась там, внутри.

– Ей всего шесть лет, – с трудом выговорила женщина сквозь слезы. – Она только знает, что, если потеряется, то ей нужно обратиться к полицейскому.

Какая глупость! Лучше бы родители научили ее просто стоять на месте в таком случае.

Сергей слушал молча с тем же сосредоточенным выражением лица, что и вчера, когда он наблюдал, как его дочка носилась по нашему саду. А через пару секунд пробормотал:

– Полицейский участок. «Спринг-Гарден».

Разобрать, что он говорит, почти невозможно, казалось, Сергей говорит с набитым ртом. Но женщина тут же оживилась:

– «Спринг-Гарден»? Вы имеете в виду станцию?

Сергей кивнул. Объяснил, что там часто дежурят полицейские. Если девочка их увидела и попросила о помощи, возможно, ее отвели в участок.

– Я вызову такси, – сказал мужчина, достал телефон, быстро набрал номер и стал ждать.

Женщина замерла, не отводя от него взгляда и прикрыв рот руками. Губы у нее дрожали, в волосах застряли снежинки. В ее глазах читался страх – в них метались мрачные тени, беспокойные, как речная вода зимой. Видимо, она думала о плохом. Она ждала, что мужчина с кем‐то заговорит, но прошло много времени, а он продолжал молчать. В итоге он просто дал отбой.

– Линии перегружены. В такую погоду, может, быстрее будет на метро.

– «Спринг-Гарден» довольно далеко! – Женщина позволила взять себя за руку, но это прикосновение ее не успокоило. – Нам придется сделать крюк, мы потратим больше времени…

– Я поеду туда, – сказал Сергей.

– Он шутит? – Зора посмотрела на него так, будто он сошел с ума.

И, честно говоря, она права. Что он делает? Он предлагает им сесть в машину с нами?!

– Я знаю короткую дорогу.

– Вы… вы серьезно? – Женщина с надеждой посмотрела на него, потом – на нас. Сергей мотнул головой вниз‐вверх, как неуклюжий робот. Мужчина с женщиной переспросили, уверен ли он и не затруднит ли его это.

Сергей только пробурчал:

– Садитесь.

Зора всем своим видом показывала недовольство, когда эти двое забрались в отцовский «Бентли». Не то чтобы она часто улыбалась до этого, но теперь, сидя с абсолютно прямой спиной, уставилась на них так, как будто они были заразными.

Мужчина сел вперед, женщина – сзади, рядом со мной.

«Привет», – только и сказала она, встретив мой взгляд, и отвернулась к окну. Зора скрестила руки на груди: ее явно разозлило, что женщина не удостоила нас внимания.

Мы добрались до «Спринг-Гарден» быстро, объехав пробки. Как только машина остановилась, женщина распахнула дверцу и побежала в участок.

Девочка была там. Полицейский заметил ее одну на станции метро и отвел в отделение. С ней все было в порядке.

Мы с Зорой стояли под зонтом, который Сергей держал над нами в своей огромной руке, и смотрели на женщину у машины. Теперь она не казалась испуганной или печальной. Она смотрела на нас с благодарностью. Сейчас, разглядев ее как следует, я понял, что она очень красивая.

– Спасибо, – сказала женщина. В ее глазах блестели слезы. Неподалеку мужчина, присев на корточки, что‐то говорил девочке. Она смотрела на него как на незнакомца. – Спасибо за все, что вы для нас сделали. Мой отец сказал бы, что вы настоящее milagro.

– Milagro? – переспросила Зора.

– Чудо.

У меня екнуло сердце, и грудь сжало. На одно крошечное мгновение я представил маму – ее улыбку, то, как она обнимала руками округлившийся живот.

Я посмотрел на женщину с укором и злостью. Что она знает о чудесах?

– И ты в это веришь? – прошептал я зло, чем привлек ее внимание.

Женщина посмотрела мне в глаза, потом улыбнулась:

– Конечно. Эти представления передаются в нашей семье из поколения в поколение. Даже имя моей дочери связано с нашими преданиями. Ее назвали в честь героини одной древней легенды – королевы чудес.

Королева чудес? Я обернулся к девочке, пока ее мама снова благодарила нас. Она еще раз попрощалась и побежала к дочери сквозь вихрь снежинок. У той не было красивого пальтишка, аккуратных косичек или надменного выражения лица. Если честно, она совсем не похожа на девочек, которых я знал: хмурое личико, густые ресницы и распущенные черные волосы, ярко‐красные губы, на фоне которых ее кожа казалась еще бледнее. Она вовсе не похожа на королеву из сказок. Но когда мама подняла ее на руки и закружила… она засмеялась.

Ее губы раскрылись, взгляд вдруг изменился: в глазах вспыхнул свет – настолько яркий, что казался волшебным. Лицо озарила широкая ослепительная улыбка, и на ее щеках появились ямочки. Девочка сияла, словно звезда. А смех был таким искренним и звонким, что поразил меня прямо в сердце – как выстрел.

Я стоял, не двигаясь, а она уже обнимала свою маму, не замечая меня. Даже не посмотрела в мою сторону. Она ушла, унося с собой сказку.

– Milagro, – сказала Зора. – Посмотрим теперь, сможешь ли ты придумать что‐нибудь круче.

Я ее не слушал. Ничего ей не ответил. Сердце мое билось так сильно, как будто собиралось выпрыгнуть из груди. Из‐за его громкого стука мне казалось, что внутри меня что‐то сломалось.

Услышав о королеве чудес, я подумал, что, может быть, моя мама тоже знала эту легенду. Вот почему она меня родила.

Я мог бы ей сказать: «Я видел ее – королеву чудес, я слышал, как она смеется». И не смог ее забыть.

Без конца

Вот в чем обман сказок, девочка моя:

тебя заставляют поверить в то,

что ты принцесса, даже если ты родилась королевой.

Орсон Уэллс1 говорил, что случится ли счастливый конец, зависит от того, где ты остановишь историю. История всегда заканчивается вовремя. Миг, когда принцесса и ее рыцарь клянутся в любви, кажется вечным. Говорят, дело в судьбе. В роке. Все предопределено. Существуют тысячи счастливых концовок. Но стоит перелистнуть еще одну страницу, и ты понимаешь: никакого «и жили они долго и счастливо» не будет.

Я знаю одну такую историю. Она проскользнула у меня перед глазами, обманула, околдовала ложным финалом, а потом прошептала: «Ты всего лишь другая. Сказка предназначена для нее. Для той, что так похожа на тебя. Для той, кем ты никогда не станешь».

«Ты когда‐нибудь испытывала любовь? Настоящую, которая разрывает тебе кости? Я – да».

У меня как будто земля ушла из‐под ног. Дыхание перехватило. Ноги налились свинцом. Сердце бешено заколотилось.

Я отшатнулась. Андрас стоял на пороге квартиры, а на его губах повисло это слово – любовь.

Я почувствовала, как оно прошло сквозь кожу, как запало мне в душу. А затем разорвало ее на кусочки.

Я отторгала это чувство всеми силами, каждой клеточкой тела, каждой крупицей разума.

Так яростно, что в висках застучало, а на глазах выступили слезы.

Я ненавидела Андраса за то, что он сделал со мной. За тот яд, что проник в меня через его слова, улыбку, глубокий взгляд. Он разбил мое сердце, растоптал его, подчинил себе. Затушил об него сигареты и вытер ноги о мои надежды. Я хотела избавиться от всего, что его душа оставила во мне, выбросить подальше. Но его никогда и не было рядом по‐настоящему. Нет! Его сердце всегда принадлежало другой.

– Я – да. Эта любовь выжгла меня дотла. От меня больше ничего не осталось.

Я не смогла больше ничего сказать – просто развернулась и побежала. Я никогда не убегала – ни от кого и ни от чего. Но в тот момент была не в себе. Слезы застилали глаза, зубы сжались до боли.

Я добежала до квартиры, захлопнула дверь и прижалась к ней с такой силой, что тело задрожало, а голова закружилась. Постараюсь забыть обо всем: о времени, проведенном вместе, о его глазах, о запахе его кожи; о поцелуях, вздохах, кривых улыбках, о том, как он на меня смотрел, когда мы только встретились. Попытаюсь выкинуть из головы сны, желания, наши разговоры; то, как мы отталкивали и притягивали друг друга.

Но Андрас не чувствовал так, как я. Для него происходящее ничего не значило, вообще ничего. Для него все уже было не так, как прежде, когда от песни по коже мурашки, и уже от этого ты счастлив.

Пустота медленно расползалась внутри меня, заполняя каждый уголок души. Он видел во мне ее? Он видел во мне Коралин? «Нет», – выдавила я сквозь слезы. Но мысль о том, что все именно так и есть, разрывала мне сердце. Даже Олли любила не меня, а ту, на кого я похожа.

Мне следовало это понять, догадаться, ведь жизнь всегда ломала меня, подрезала крылья, ставила на колени. Для таких, как я, не бывает сказок. Я никогда не была милой и нежной, той, чья судьба написана на небесах.

Я та, что подбирает крохи с обочины, та, что в конце умирает от холода в зарослях осенней ежевики. Та, что влюбляется в Чудовище, но у него уже есть и роза под стеклянным куполом, и любовь, способная разрушить проклятие.

Разум тонул в боли, а руки, словно существовавшие отдельно от меня, сами взяли телефон. Я быстро нашла нужный контакт и нажала кнопку вызова. Плевать, что сейчас Рождество и все сейчас дома с родными.

– Алло!

Голос эхом раздался в пустой квартире. Я стиснула зубы. В горле стоял ком, а сердце ныло.

– Мирея? Алло!

– Нам нужно… встретиться, – выдохнула я. Мой голос дрогнул. Не было сил поздороваться. Рука сжимала телефон с такой силой, что пальцы заныли. – Пожалуйста!

– Что‐то случилось? Все в порядке?

Мне хотелось закричать: «Нет». Но во мне что‐то умирало, и тишина звучала громче любых слов. Я с трудом сглотнула горькую вязкую слюну. Не верилось, что слезы бегут по щекам. Я никогда ни из‐за чего не плакала, только из‐за мамы. До чего он меня довел!

– Мирея, ответь! Ты в порядке? Хочешь, я приеду?

– Нет, – едва слышно прошептала я.

Мне нужно уйти, исчезнуть, убежать как можно дальше от Андраса. Невыносимо осознавать, что он рядом, за стеной. Нельзя тут оставаться – я задыхаюсь, не знаю, куда себя деть. Чувства разрывали меня на части, не было сил даже говорить.

– Я… я дома, – неуверенно сказал он, и я ухватилась за эти слова изо всех сил. – Хочешь приехать?

Я нажала на кнопку звонка. Дверь открылась, и я взглянула в знакомые карие глаза.

– Привет, – сказал Джеймс. На нем были тапочки, джинсы и синий свитер. Он посмотрел на меня и мягко добавил: – Заходи.

Я прошла мимо него с опущенной головой и оказалась в небольшой квартире, обставленной в коричневой гамме. Комнату наполнял слабый оранжевый свет лампы. Потолок кое‐где был ниже по уровню, а открытые балки придавали комнате уют. В центре лежал круглый белый ковер, на его фоне ярко выделялись ржаво‐красный диван и стеклянный столик, на котором стоял телевизор. Почему‐то эта домашняя обстановка лишь усилила ощущение пустоты, сдавливающей мою грудь.

Я молча сбросила одежду прямо на пол. Свернулась калачиком на диване, прижала колени к груди и уткнулась в них лбом.

Он ничего не спросил. Только посмотрел на раскиданные куртку, шарф, обувь, потом на меня и закрыл дверь. Она не скрипнула, не издала ни звука.

Наверное, это и есть ничтожность – разбитое сердце, пронзенное колючками ежевики. Здесь не будет занавеса и судьбы, предначертанной для меня.

Судьбоносные сны

Кошмары – это все то, что мы не осмеливаемся увидеть во сне.

Андрас

Она стояла передо мной. Мир вокруг расплывался, теряя очертания. Я четко видел только ее. На ней было белое платье. Она бежала, и при каждом движении ее черные волосы развевались.

Я ждал, что она обернется. Когда это произошло, лицо ее озарил мягкий свет, а взгляд зеленых глаз остановился на мне. Я почувствовал это почти физически. Коралин подбежала и обняла меня.

Она сияла, как комета. Яркая, живая, она излучала тепло. Смотрела мне прямо в душу – и я почувствовал, как тело откликается на этот взгляд.

Я прижал ее к себе, вдыхая сладковатый аромат, который мне никогда не нравился. Целовал ее шею, грудь. Резким движением притянул к себе, сжав запястья.

Но в этот момент… ее лицо начало меняться. Скулы стали резче, губы – полнее и чувственнее. У уголка рта проступила едва заметная родинка, а глаза превратились в два бездонных черных колодца, в которых можно увидеть звезды.

Я еще не успел понять, что произошло, как она пронзительно посмотрела на меня, не размыкая объятий, и улыбнулась. Ее глаза распахнулись от удивления, щеки вспыхнули. Темные глаза засверкали, как галактики. Волосы обрамляли смуглое ангельское лицо. Она прижалась подбородком к моей груди и рассмеялась. И на одно безумное мгновение мне показалось, будто я снова стал ребенком…

Я резко открыл глаза. Сон закончился, я снова оказался в полумраке своей комнаты, ошеломленный, сел в кровати. Одеяло соскользнуло, из груди вырвался глубокий вдох. Что, черт возьми, это было? Судорожно сжал волосы и стиснул зубы – не верится, что она снова мне приснилась. Снова!

Прошло всего три дня с Рождества, три чертовы ночи, а мысли об этой девчонке не выходили из головы, застряв в ней, как ядовитая заноза.

Ее детское лицо, алые губы. Ее взгляд, от которого мурашки по коже, и волосы – такие черные, как мои кошмары. Ее улыбка…

Что‐то кольнуло внизу живота. Не могу ее вспомнить… Я попытался снова увидеть ее улыбку, яркую, как во сне, – безуспешно, потому что эта девчонка только кричала на меня, оскорбляла, царапалась, но ни разу не улыбнулась. Ни разу!

Я даже не знаю, как она улыбается. Поднимаются ли уголки ее губ к глазам? Умеют ли губы этой странной девушки что‐то еще, кроме как кусаться и шипеть?

Я с раздражением провел рукой по паху. Утренняя эрекция пульсировала в пижамных штанах, и вряд ли дело только в физиологии. Я сильно сжал член в кулаке, пытаясь заглушить безумие, бушевавшее у меня в голове. Тело от пупка до паха напряглось. Я сжимал сильнее, до скрежета зубов, до боли, и что‐то темное внутри меня находило в этой му́ке мрачное, извращенное удовольствие.

С глухим рычанием я отбросил одеяло и встал. Кармен и Олли уже ушли, я был один. Принял ледяной душ, вытер волосы полотенцем и пошел в гостиную.

Она все еще там – рождественская елка при дневном свете сразу бросалась в глаза. Темная, без иллюминации, она не сияла, как и мечты, от которых пора избавиться.

Никогда не отмечаю праздники. Мне это чуждо. Но то, что елка все еще тут стояла, говорило о многом. В первую очередь о глубоких внутренних противоречиях, с которыми я пытался примириться.

Если бы я был ребенком, то смотрел бы на елку с широко распахнутыми глазами, а сердце бешено колотилось бы от восторга. Но я уже взрослый…

Сглотнув, я протянул руку и снял с верхушки елки маленькую «розу ветров». Ее центр, где сходились лучи, тускло блеснул. Я посмотрел на эту крошечную черную звезду и в отражении снова увидел эту девчонку: ее босые ноги, густые волосы, касающиеся изгибов бедер, сползшую с плеча лямку комбинезона. И взгляд – дикий и уязвимый, как будто она и жертва и палач одновременно.

Мне нужно избавиться от всего этого.

Я сжал «розу ветров» и распахнул окно. Ледяной воздух ударил в голую грудь, прошелся по влажным волосам. Не раздумывая, я вытянул руку, чтобы выкинуть эту бесполезную вещицу на улицу, в канаву или под колеса машины – куда угодно, лишь бы подальше от себя.

«Ты сказал, что у тебя дома нет места для подобных вещей. Я подумала, что это можно исправить».

Я стиснул «розу ветров» сильнее. Ее концы впивались в ладонь, костяшки побелели. Слова Миреи эхом отдавались в голове, а я смотрел на сжатый кулак. Наверное, у меня, как у человека, который научился вырывать из себя слабости с корнем, должен быть холодный и отрешенный взгляд. Я разжал пальцы и отпустил звезду.

Держись подальше от моих кошмаров, девочка. И от моих снов тоже.

Вечером клуб напоминал муравейник. Новый год на носу. Степень важности мероприятия можно было определить по Зоре: чем оно масштабнее, тем больше она металась по клубу как бешеная.

Я прислонился к стене в раздевалке. Все парни из охраны уже собрались. Как глава службы безопасности, я отвечал за координацию мероприятия и распределение ролей – все должно пройти безупречно, чтобы не пострадала репутация заведения. Каждый обязан знать план праздника, свою зону ответственности и порядок действий на случай непредвиденных ситуаций.

– Те, кто дежурит на входе, отвечают за фейсконтроль. Повнимательнее. – Все инструкции я уже дал и ограничился последними наставлениями. – Те, кто дежурят в зале, будут работать в парах. Никаких разговоров, только наблюдайте. Вмешивайтесь до того, как начнется заварушка. Если дело дойдет до драки внутри клуба – это провал. Те, кто в коридорах: следите, чтобы в служебные помещения никто не заходил. Ни под каким предлогом! Все ясно? Каждый на своем месте, действуем строго по плану. Кто справится, получит награду: сохранит работу.

Некоторые злобно посмотрели на меня, но промолчали. Milagro’s – один из элитных клубов города. У него астрономическая прибыль, а по престижу с ним могут сравниться лишь топовые заведения Лас-Вегаса. Если кому‐то что‐то не нравится, могут устроиться охранниками в супермаркет или проверять браслеты у школьников на захудалых дискотеках.

– А как же вечеринка? – спросил один из присутствующих. Его звали Лоуэн. Он вроде парень нормальный, но вопрос меня взбесил.

– Какая? – переспросил другой.

– Ежегодная вечеринка для персонала. Она будет сегодня после смены?

Сосед Лоуэна толкнул его локтем в бок:

– Кого‐то присмотрел?

Лоуэн многозначительно ухмыльнулся в ответ. Потирая ребра, куда пришелся удар, он перекинулся взглядом с остальными. Прямо как возбужденные подростки перед просмотром эротического фильма.

Им не терпелось провести ночь с танцовщицами – подойти ближе, завязать разговор. Трахнуть одну из них в туалете клуба – предел мечтаний сотрудников охраны после бесчисленных вечеров, когда они видели девушек на сцене. В ярком свете софитов те казались лакомством, выставленным на витрине. А еще на этой вечеринке Зора обычно несла чепуху про «большую семью» и прочую дребедень. В эту ночь все могли на время забыть о работе.

Парни заговорили все разом, перебивая друг друга. Я посмотрел на часы на стене. Время вышло – собрание окончено.

– Вечеринка для сотрудников. Придете, как закончите смену. Свободны.

Мой тон не допускал возражений. Я поднялся – все разом замолчали и посмотрели на меня. Я открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.

Я знал, что они обо мне думают. С кем‐то из них я общался больше, с кем‐то меньше, но никому не позволял переступать границы. Их нельзя нарушать. Забавно, сам я делал это постоянно.

В этой комнате я чужой среди своих, но, поверьте, ненависть – чувство куда более сильное, чем восхищение или уважение.

Я держался подальше от зала весь вечер. Когда все же подошел к нему, увидел, что он почти пустой. Свет приглушен, звучит пленительная мелодия саксофона. Из клиентов остались только завсегдатаи, устроившиеся за столиками у стены.

Стоило мне остановиться в дверях, как показалось, будто чья‐то рука взяла меня за подбородок и повернула голову вбок – в глубину зала.

Она была там. Собранные в высокий хвост волосы, тот самый взгляд, от которого сердце замирает. Я смотрел, как она двигалась в мягком свете ламп.

Меня захлестнуло странное чувство, что‐то между раздражением и сладкой болью. Я почувствовал, что мне нужно заглушить его чем‐нибудь едким и обжигающим, искоренить, растворить в алкоголе.

Щелкнул языком, стараясь прогнать это ощущение, но все, о чем мог думать, – это крепкий шот, от которого в горле будет жечь так, что даже мыслей не останется. Работать еще час. Я пил редко, но мысль провести столько времени трезвым показалась мне невыносимой. Я засунул руки в карманы и нехотя направился к бару.

Увидев меня у стойки, бармен Джеймс сразу же подошел.

– Сделай‐ка «B-52»!

Он кивнул и принялся готовить заказ. Я молча оперся о стойку, постукивая по ней пальцами, и окинул взглядом фигуру рядом с Джеймсом.

Девчонка в обтягивающей черной футболке стояла ко мне спиной, вытирала бокалы и ни разу не обернулась.

Я наклонился вперед, оперся локтями о стойку, чтобы она точно меня заметила, – никакой реакции.

– Вот.

Джеймс поставил коктейль прямо передо мной. Странное чувство, мучившее меня, усилилось. Я отвел взгляд от Миреи и с яростью схватил хрустальную стопку с горящим пламенем. Откуда, черт возьми, взялось это внезапное раздражение?

Я нахмурился. Джеймс снова с ней заговорил, а она слушала, как будто меня тут вообще нет. Я стиснул зубы, а потом опрокинул шот.

– И вообще, когда приходишь ко мне домой, старайся не превращать его в поле боя…

Ликер встал поперек горла. Я чуть не поперхнулся. Пришлось напрячься, чтобы не закашляться. С трудом сглотнул, от немого хрипа свело грудь. Я посмотрел на Мирею и увидел, как она бросила сердитый взгляд на Джеймса.