Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.

Глава 1

Незадолго до Ильина дня по селу Милову пошел слух: Елеса, Агнеина дочка, прикармливает пару волков. Соседка Нушка, по прозвищу Квашня, сама видела, как две серые тени проскользнули с выпаса на зады огорода, и там Елеса кормила их чем-то из горшка.

– Я ведь еще тогда видела, вроде как серое что-то мелькнуло, думаю, пес, – рассказывала Нушка бабам у мостков. – И Елеська к избе идет, в руках у нее вроде горшок, да я думаю, мало ли что... А вчера опять гляжу: она идет с горшком, и вроде как два большущих серых пса за кустом вьются. Я думаю, это чьи же у нас такие? А потом она подходит, они к ней бегут, я и вижу: батюшки, господи, да это ж волки! Думаю, съедят сейчас девку, хотела крикнуть – онемела, шевельнуться не могу. А смотрю, она полотенце наземь стелит, что-то раскладывает, один с полотенца ест, другой морду в горшок сунул. Я и думаю...

– Да ладно, что ты думаешь! – прервала ее Стефанида, крестная Елесы. – Ты рассказывай, что видела!

Позабыв о мокром белье и ведрах, пять-шесть баб столпились вокруг Квашни.

– То и видела. Поели они, головами вот так помотали, будто благодарят, и на выпас убежали, а там и в лес.

– Волки?

– Волки, чтоб мне белого дня не видать!

Новость произвела смятение. Побледнел и переменился в лице Пушилин сын Веретно – в конце зимы он повздорил с Елесой на посиделках и с тех пор тайком ждал себе беды. Никишка Телятя вдруг вспомнил, что должен помочь с сенокосом тестю, и сбежал в Любимовку – а на деле-то убоялся, что это ему хотят припомнить случай, когда у него сдохла лошадь, а он потом орал на все село, что ее сглазил Ермолай, Агнеин муж, он до епископа в Плечееве дойдет. Иные бабы разохались: ох, коровушки наши, поедят их всех! У колодца, во дворах, на краю покоса, пока пережидали в тени самый зной, бабы толковали и спорили: кто ссорился с Агнеиным семейством, на кого натравят зубастое лихо?

Люди более разумные, несмотря на клятвы Квашни, ей не очень-то поверили. Одни говорили: мол, известно, и Агнея, и хозяин ее – люди знающие, знатки́2, вот на них и наговаривают. Баб послушать – так Агнея всяку ночь на медведе по селу верхом катается, да не в своем виде, а в свинячьем обличии. Другие отвечали: то-то и оно, что знатки, всякое могут, может, и взабыль волков приваживают. А зачем, спросишь? Затем, как недосчитаемся коровы-другой, а то и десятка, будешь знать зачем.

В густом от зноя воздухе веяло тревогой. Заканчивался сенокос, в лесу созрела черника, на нивах доходила рожь, вот-вот пора будет жать. Стояли ясные, жаркие дни, чуть не всякий вечер где-то за небокраем погромыхивало, даже видели издали блеск молний в тучах. «Илья святым воду развозит! – говорил дед Саваля. – Как бы на нас бочку-то не опрокинул!» Поговаривали, что надо бы сходить с попом в поля и помолиться, чтобы бог уберег от грозы на время жатвы, не дал дождям навалить в сено пуд навоза. А тут еще эти волки! Пушилиха, баба робкая, на другой же день с утра взяла десяток яиц, кусок масла, побежала спозаранку к Агнее, поклонилась по-соседски, просила не помнить какого зла. Агнея заверила, что между ними никакого зла нет, но приношения взяла и очень благодарила.

Не прошло и пары дней, как разговоры о волках дошли до самой Агнеи. Агнея была здешней уроженкой, в селе, да и во всей волости, хорошо помнили ее мать, Соломониду Силантьевну: та была лучшей повитухой, у нее, как говорили, ни одна роженица и ни одно дите принятое не умерло. За это ее почитали, на ее могилу близ миловского Михайло-Архангельского храма ходили молиться бесплодные и беременные бабы, забирали оттуда по горсточке земли и носили в узелке на шее. Молодой священник, отец Ираклид, несколько лет назад сменивший покойного отца Памфила, очень на это негодовал, возмущался, что мол бабы старуху Соломониду в святые возвели, и гонял бабенок с церковного кладбища прочь, но могилу не трогал – христианское погребение, и при жизни Соломонида ни в чем дурном замечена не была.

Немалую часть любви к Соломониде унаследовала Агнея, вместе с ремеслом знахарки и повитухи. На вид она была самая обычная баба средних лет, невысокая, кругленькая, румяная, и в простых чертах ее лица светилось расположение ко всем, ласковая приветливость. Всякий в Милове, да и в окрестностях, знал ее с детства – ее или своего, смотря по возрасту, – и оттого заподозрить что-то дурное в ее знаниях было трудно. Даже когда бабы на посиделках заводили разговоры о колдовстве, начинали припоминать разные пугающие случаи – о порче, о том, как некая ведьма перекидывалась свиньей или колесом, – кто-нибудь да замечал: мол, хорошо, у нас не так, как в иных местах, у нас Агнея – баба добрая, не вредная…

Когда через пару дней к Агнее вечером зашел староста, Дементий, хозяйка с дочерью готовились ужинать: Елеса как раз положила на стол две ложки, а мать ее вынула из печи горшок.

– А что, хозяина нет? – оглядываясь, спросил Дементий, после того как поздоровались.

– На заимке он, Демеша! – Агнея поставила горшок на шесток и оправила передник. – Где нам хлеб, там и вам хлеб – поужинаешь с нами?

– Что у вас?

Ему ответила Елеса:

– Черна, мала крошка, соберут немножко – вот и будет угодья плошка; в городе Торжке продают бабу в горшке.

Дементий не очень удивился: он давно привык, что порой Елеса изъясняется непонятно.

– Кашка у нас полбяная, Демешенька, – пояснила эту темную речь Агнея. – Вот, Пушилиха и маслица свежего принесла по-соседски.

– Я уже от стола. Сынка ждете? Где его бог носит, обалдуя этого?

– Да уж придет, не придет – его дело! – Агнея махнула рукой. – Не малец уж, где мне за ним уследить. На рожке заиграется – обо всем забудет!

– Ох, доиграется он у тебя однажды на своем рожке! – выразительно ответил ей Дементий и шевельнул косматыми черными бровями.

Он был крестным Ильяна, Агнеиного сына, но давно отчаялся наставить того хоть на какой-нибудь путь.

– Ох, да что ты, Деменюшка! – Агнея прыснула, как девка, зажала рот рукой и глянула в сторону Елесы. – При дочке-то!

Дементий пристально взглянул на Елесу; та в ответ лишь повела бровыми. С первого взгляда всякий понял бы: Елеса пошла не в мать. Во внешности Елесы, худощавой и смугловатой, не было ничего общего с мягкой по сложению и повадке Агнеей, и уже несколько лет как дочь переросла ее на полголовы. Дементий и его ровесники помнили Агнею пухленькой, болтливой, смешливой румяной девкой, светловолосой и светлобровой, но ее дочь лепили из другого теста, не пшеничного, а ржаного. Красивой Елесу в селе не считали, хотя собой она была недурна: жестковатые черты продолговатого лица смягчал немного курносый нос и темные брови ровной дугой. При взгляде на нее всякий сразу замечал высокий лоб, таивший невесть какие мысли, и большие глаза с густыми черными ресницами, из-за чего сами глаза – серые, с зеленовато-желтым ободком вокруг зрачка – казались темными. Эти глаза наводили на мысль о болоте, об омутах: на вид все гладко, но задержишься – и затянет на темный свет. Темной, как сумрак леса, была и ее коса – толстая и длинная, что считалась главным ее украшением и предметом зависти девок ее рощи3. На первый взгляд Елеса смотрелась миловидной, а на второй в ней угадывалась глубина, которая мешала замечать миловидность. Она была не как другие девки, у кого на уме лишь забавы да женихи. Елеса, хоть и исполняла все, что положено делать девке, о забавах и женихах думала не больше, чем сам Дементий, оттого и женихи не думали о ней. В селе на нее смотрели как на девку странную, внушавшую невольное уважение даже тем, кто старше, смешанное с опасением. Ей еще не было двадцати лет, но в ней уже видели преемницу и матери, и бабки. Говорили: Агнея-то – ведунья выученная, а дочь ее – прирожденная, такие выученных втрое сильнее. Разговорчивостью Елеса не отличалась и больше молчала, пока ее не спрашивали; но и случись ей вступить в разговор, речи ее порой бывали так темны, что в селе ее считали «блажной».

– Да вот о девке-то я… – Дементий провел рукой по густым темным волосам; уже поседевшие кое-где, они стояли грозовой тучей вокруг головы, из-за чего его и прозвали в селе Дементий Туча.

– А что моя девка? – Агнея в выразительном изумлении округлила небольшие голубые глаза. – Она у меня смирная.

– Смирная-то смирная! Да болтают бабы… будто она волков кормит!

Елеса молча отвела глаза, но по лицу ее было видно: стану я еще на всякие глупые наветы отвечать!

– Кормит… кого?

– Волков! Кого! Бабы видали у вас на задах огорода. Мол, два волка приходят, она их кашей из горшка кормит! Проходу не дают мне второй день: поди, Демеша, разберись! Нынче сам батюшка остановил: поди, мол разведай, а то я в Плечеев к епископу пошлю.

– Ахти мнеченько!4 – Еще больше выпучив глаза, Агнея схватилась за щеки. – Уж и к епископу! За что же он к нам так немилостив, отец Ираклид! Уж мы ли…

– Ты не причитай, а отвечай! – с досадой оборвал ее Дементий. – Кормите волков? Для какой-такой надобности? На кого натравить хотите? Коли на Никишку с его лошадью, так он болван, станет епископ его слушать!

– Да кто же кормит волков-то? Я тебе что – Баба-Яга, костяная нога? Они что – цыплята или телята? Да в сию пору. – Агнея ткнула рукой за оконце, где двор был залит теплым светом летнего заката. – Нынче не зима, им и без нас не голодно.

– А что же ты тогда на двоих столько каши наварила, что десятерым не съесть? – Дементий ткнул на горшок. – Хозяин у тебя на заимке, сын где-то груши околачивает… рожком, а вы здесь наготовили, как на Маланьину свадьбу! К чему бы это?

– Да нынче работы много, некогда всякий день стряпать! Один раз сварила, будем с дочкой три дня есть. А может, и хозяин зайдет.

– А может, вы с кем этой кашей делитесь? Вот как будут сумерки, пойдем с тобой на зады да поглядим – не придет ли кто за этой кашей!

– Ахти мнеченько, Демеша! – Подвижное лицо Агнеи приняло такой вид, будто она сейчас заплачет. – За что же ты казнить меня хочешь? Или я тебе чем не удружила?

– Бабы говорят, вы волков привадите, а потом они весь скот перережут! А батюшка и вовсе: мол, коли и правда окажутся волки, надо гнать вас всех из села!

– Нас гнать? – На лице Агнеи испуг и возмущение менялись с быстротой ряби на воде. – Да на нашем корне все Милово держится! Не я ли из самых здешних старейших жителей? Мать моя, Соломонида Силантьевна, всю жизнь здесь прожила, в старой еще церкви крещена была! Ее мать, Маврея Власьевна, всю жизнь в Милове жила, здесь родилась. Ее отец, Власий Мерьяныч… Отец мой, Ильян Данилович… Да ты на кладбище глянь, сколько там дедов моих! Еще и церкви в Милове не было – а могилки наши дедовы уже были!

– Да полно мне про бабок-дедок толковать! – оборвал ее Дементий.

Ему тоже все это не нравилось. Если отец Ираклид будет требовать изгнания Агнеи с семейством и дойдет до епископа в Плечееве, жди беды. Но и изгнать лучшую знахарку и повитуху значило сильно обидеть село. Одни будут за Агнею, другие против, и как бы Милово не пошло войной само на себя.

– Посижу нынче с вами до ночи на задах, – решил Дементий. – Завтра скажу: нет никаких волков, вот вам крест, православные. Авось утихнут.

Агнея переглянулась с дочерью. У Елеса дрогнули губы, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Дементий скакал пристальным взглядом с одного лица на другое; вдруг ясно ощутил, что перед ним – две бабы, великие умелицы вертеть хвостом, обдурят тебя, и не заметишь как. Сурово нахмурился: не на таковского напали. Он видел, что мать и дочь без слов ведут спешный разговор, а значит, им есть чего скрывать.

– Вы того, не дурите! – прикрикнул Дементий. – Я к тебе, Агнеюшка, по дружбе один пришел. Будете вилять – людей позову.

– А жена тебя не заревнует, дядя Дементий, если ты с нами тут до ночи просидишь? – негромко заметила Елеса. – Скажут, почтенный такой человек, а сам дома не ночует, по чужим бабам ходит…

– Авось и забудут про волков – новая-то сплетня послаще покажется! – засмеялась Агнея.

– Ну, воля ваша! – Выведенный из терпения этой насмешкой, Дементий вскочил, схватил шапку и устремился к двери. – Скажу батюшке, что вы запираетесь, он живо людей нагонит полну улицу… Не понимаете добра…

Он сделал лишь несколько шагов, как Агнея колобком выкатилась ему наперерез и встала перед дверью, заслонив ее своим пышным телом. Дементий едва успел остановиться, чтобы на нее не налететь, и уперся длинной рукой в косяк у нее над головой.

– Демешенька, куманек, да что же ты такой сердитый? – запела Агнея вполголоса. Она смотрела на Дементия снизу вверх, его черная, с легкой проседью борода почти касалась ее поднятого лица. – Истинно туча грозовая! Уже и полыхнул, слова не скажи!

– Пусти, ну! – Говоря это, Дементий, однако, сделал шаг назад. Речь шла о другом, но ему вдруг вспомнились давние годы, когда он был молодым парнем и вместе с прочими наблюдал, как Агнея с девками своей рощи водит хороводы по весне. – Правды сказать не хотите, так пеняйте на себя! Я что, а вот люди ваших бесовых игрищ не потерпят!

– Люди! – Агнея уперла руки в бока и покачала головой. – Для людей же и стараемся! А благодарность где? Бранить нас, гнать, попрекать!

– Чем это вы для людей стараетесь?

– А вот тем! Сказала бы я тебе, да ведь не поверишь!

– Если нагородите с три воза – не поверю! Знаю я вас, хитрецов…

Выразительно вздохнув, Агнея отошла от двери и уронила руки.

– Ну, коли и ты, Демешенька, мне не веришь, чего уж… Вот хочешь людям добра сделать, а они на тебя наплетут, как три воза накладут! Хотите гнать нас из села – гоните, а бог-то все видит! Уйдем, будем у отца на заимке жить, а вы тут пропадайте как хотите!

– С чего же нам пропадать? – Дементий, смущенный и озадаченный, бросил на нее угрюмый взгляд.

– Да что говорить! – Агнея махнула рукой. – Коли у самых добрых соседей мне веры нет…

– Агнея! – Дементий шагнул к ней. – Хочешь добра – так не крути, а говори как есть!

– Те волки… – Агнея взглянула на дочь. – Они ведь слуги не мои, а хозяина моего…

– Ермошки! – рявкнул Дементий, мол, теперь-то все ясно.

На самом деле ясности не было никакой. В жизни Агнея, рожденной и выросшей на глазах у Милова, имелась лишь одна тайна. Никто не знал, где и как она раздобыла себе мужа. Ни один человек во всей волости не называл себя Ермолаевой родней. Никто не ведал, как он завелся на своей заимке и как Агнея с ним столковалась, а только однажды она, недавно похоронившая родителей, явилась в Михаило-Архенгельскую миловскую церковь с незнакомым парнем, угрюмым и неразговорчивым, и попросила еще старого попа, отца Памфила, их обвенчать. Друг другу они подходили, как серый волк и белая овечка, но зажили, однако, дружно. И, как говорили, со дня своего венчания Ермолай в церкви больше не показывался. Отец Ираклид, повстречав его в селе, крестился и сплевывал за левое плечо. Однако Ермолай не имел себе равных в лекарском деле, нашептанными травками изгонял любую хворь. Обладал он и еще одним умением, драгоценным для всего села: мог повелевать ветрами и тучами, как своими псами. Не раз бывало, что в засуху везде поля сохнут, а над миловскими – дождь. Или, наоборот, в мокрое лето везде нивы мокнут, а над миловскими вёдро. Ни разу на последние двадцать лет поля не било градом, не зажигало молниями, и потому Ермолая, хоть и сторонились, но уважали. Особенно люди опасались встречаться с ним глазами – говорили, от одного взгляда его темных глаз под косматыми бровями можно захворать. К облегчению миловцев, Ермолай и сам не отличался общительностью и в селе постоянно не жил: верстах в десяти, в лесу, у него была заимка, а вокруг он устроил несколько бортевых деревьев. Когда срочных работ на поле не находилось, он переселялся туда: следил за бортевыми соснами, собирал грибы и травы, выкашивал полянки и лужки у ручьев, топил деготь, жег в ямах уголь для сельского кузнеца Максима и занимался еще невесть какими загадочными делами.

– Так ты говоришь, хозяин твой не дома? – Дементий еще раз огляделся, думая, не пропустил ли Ермолая, спокойно сидящего у печи.

А ведь мог бы: Ермолай – колдун, не захочет показаться, так глаза отведет, не увидишь его, даже если наткнешься.

– Не дома. В лесу он, на заимке у себя.

– А как же… что же за звери? С чего он их из лесу выгнал?

Агнея глубоко вздохнула, снова переглянулась с дочерью.

– Один баит, другой лает, – негромко сказала Елеса. – Шерсть черна соболя, очи ясна сокола.

– Что?

– Летит орлица по синему небу, крылья распластала, солнышко застлала. Марья Мария по воду ходила, ключи обронила.

При этом Елеса смотрела на мать, и Дементию показалось, что к ней-то девка и обращается. Может, та поняла, сам он ничего не понял.

Взглянул на Агнею: может, растолкует? Углы ее рта опустились, и вмиг перед Дементием оказалась другая баба: веселость и приветливость исчезли, как снятая личина, под ними обнаружилось лицо усталое, опустошенное. Дементия кольнула в сердце жалость: Агнея-то баба простая, добрая, а с таким семейством какой груз тяжкий на себе волочет! Муж колдун угрюмый, сын балбес бесполезный, дочь блажная… И ведь виду не подаст, всегда веселая, приветливая… Лет двадцать назад он сам был не без мысли посвататься к Агнее, да мать не разрешила: сказала, Агнейка вслед за Соломонидой будет бабить5, ее у себя дома не застанешь, все хозяйство прахом пойдет.

– Это не звери, Демешенька. – Агнея села и сложила руки на коленях. – Пора-то какая идет? Ефимьи Стожарницы6 прошли. Илья Муромец по небу на шести жеребцах черных разъезжает, грозовые тучи загоняет. Не слыхал, как вчера грохотало, раскатами так – это ведь к граду! Не смилуется Илья – останемся без хлеба.

– Это я все знаю, чай не малец. Ты о волках-то?

– Я про то и говорю. Это не волки. Это хозяин мой тучи грозовые прислал и велел всякий день нам их кормить. Прокормим до Ильина дня7 – смилуется Илья, не погубит поля. А не прокормим – словно звери лютые, обрушатся они на нивы наши дождем, грозой и градом.

– Охти мне… – Дементий перекрестился.

От Ермолая чего-то подобного ожидать было можно. Вот как он держит в повиновении грозовые тучи!

– Мне-то, думаешь, легко их прокормить? По вот такому горшку всякий день. – Агнея кивнула в сторону печи. – Для людей ведь стараюсь, а люди на меня напраслину возводят. Помогли бы лучше…

– Так эти звери… тучи грозовые? И вы их кормите?

– Кормим, злобу усмиряем, нивы наши оберегаем. А ты как думал? Слышал, в Желанове летошный год три поля молнией пожгло – тоже люди уже серпы навострили, а без хлеба остались.

– Ну и ну! – Дементий перекрестился. – Так это выходит… самого Ильи Грозового волки… псы…

– Его, а хозяин мой умеет их приманить, да и все. В Милове никому от тех волков вреда не будет, в том тебе Христом-богом клянусь

– Но ты, дядя Дементий, не говорил бы никому про них, – подала голос Елеса. – Ты-то человек понимающий. А сейчас соберутся глаза пучить, спугнут их, больше уж их кашу есть не заманишь, и пропадай наше жито.

– И от хозяина нагорит нам! – подхватила Агнея. – Скажет, дал вам, двум дурам, дело простое, знай кашу вари да псов корми, а вы и того не смогли! Осердится, уйдет, и как мы без него?

– Я не скажу, – пообещал Дементий. – А нельзя ль мне… хоть чуток поглядеть…

Агнея и Елеса снова переглянулись.

– Ин будь по-твоему, – сказала Агнея. – Сам увидишь – мяса кровавого эти волки не едят.

***

Сгустились сумерки, месяц засиял, будто только что вынырнул из ведра с молоком. Вслед за Елесой Дементий вышел на крыльцо. Агнея вручила ему живую курицу, и он, держа ее под мышкой, чувствовал себя несколько глупо.

– Тихонько ступай, дядя Дементий, – вполголоса предупредила Елеса. – Огня нельзя зажигать: и люди приметят, и зверей небесных спугнем. Иди за мной.

С большим горшком каши, прижатым к груди, она обошла избу и углубилась в длинные огородные гряды позади. Огороды выходили к ручью, впадавшему в Оку с другой стороны села, а за ручьем через небольшой выгон темнел лес. Понятно, почему загадочные волки приходят с этой стороны – тут и вода, и дебри, и от людей подальше.

Елеса прошла через посадки капусты, гороха, репы и лука в самый конец, где стеной стояли заросли смородины.

– Ты здесь обожди. – Елеса показала старосте на самый раскидистый куст. – Сиди тихо, не шуми, не показывайся, чтоб они тебя не учуяли. Давай мне Малашку – семьдесят рубашек.

Горшок с кашей Елеса поставила под самый дальний куст, курицу взяла в руки. Дементий скрылся в смородине. Его била дрожь – и от вечерней прохлады, и от ожидания. Он был человеком опытным, не раз бивал и волков в лесу, но теперь дрожал от мысли, что рядом с ним будут две небесные грозовые тучи…

Елеса села наземь, подвернув под себя толстые полы черной, как в этих краях носят все взрослые женщины, клетчатой поневы. В селе все затихло, люди разошлись спать перед завтрашними работами, даже псы не лаяли. Ночные птицы перекликались в лесу. Закат остался за спиной, небо опускалось на землю морем влажного мрака, и только месяц светил, такой молодой и задорный, что ясно делалось, почему его зовут удалым молодцем.

Напряженно прислушиваясь, Дементий не услышал ни единого лишнего звука. Заглядевшись было на месяц, вдруг ощутил движение воздуха, кусты впереди заколебались. Вгляделся – и вздрогнул. Елеса стояла у дальнего куста, горшок с кашей стоял у ее ног. Склонившись, она опустила наземь курицу.

– Хлеба нынче нет, ешьте вот кашу, тучки серые, – тихо сказала Елеса.

Две крупные, проворные тени выскользнули из-за кустов и устремились к ней. У Дементия оборвалось сердце, он готов был вскочить, но удержал сам себя. В темноте белела рубаха Елесы и курица. Тени, не обращая внимания на ту и другую, вились вокруг горшка. Приглядевшись Дементий различил двух волков: по очереди засовывая морду в широкий горшок, они жадно ели чуть теплую кашу, чавкали по-собачьи. Елеса стояла и ждала, курица сидела у ее ног, недовольная, что ей не дали спокойно поспать у себя на насесте.

Но вот волки вылакали всю кашу, облизали дно горшка и сели перед Елесой. В отсветах месяца и звезд их глаза мерцали двумя парами зеленых светляков. Без боязни Елеса протянула руку и потрепала по загривку того и другого. Потом встала на колени, так что ее голова оказалась вровень с их мордами, и положила на них руки.

– Тучки вы мои небесные, слушайте меня! – тихонько сказала Елеса. – Больше вам ходить сюда не нужно. Люди вас видели, тревожатся. Не надо вам в село лазить, даже пусть и ночью. Проведают люди, выследят вас – и вам худо будет, и мне.

Волки поняли ее речь, чему Дементий не удивился: один понурился, а другой тихонько заскулил и стал совать морду в ладонь Елесы. Она ласково погладила его.

– Я голодными вас не оставлю. Завтра приходите, но ждите там, в лесу, близ опушки. На выгон не суйтесь. Как совсем стемнеет, я выйду. А теперь бегите прочь!

Она поднялась на ноги, а волки один за другим скользнули в темноту и растворились там.

Елеса посмотрела им вслед, потом подобрала курицу, сунула под мышку, взяла в другую руку пустой горшок и позвала:

– Дядя Дементий! Ты там жив? Вылезай, ушли они.

Дементий выбрался из-под веток, весь окутанный свежим духом смородинового листа.

– Чтоб я чего видел… – Передернул плечами и снял с шеи гусеницу. – Господи прости…

– Волков видел?

– Видел…

– А вот и Малашка – семьдесят рубашек! – Елеса тряхнула птицей под мышкой. – Чихать они на нее хотели, тучи небесные крови и мяса и нюхать не станут. Вот что, дядя Дементий! Ступай-ка ты домой и никому не говори, где был и что видел. Станут тебе про волков толковать – скажи, померещилось бабам. А они больше в село не придут, обещаю.

Проводив Дементия через огород и двор, Елеса выпустила его на улицу и заперла за ним калитку в воротах. Потом отнесла курицу в курятник, заперла его, выпустила пса и села на крыльцо, глядя на месяц. Полночь… Сейчас… Хорошо, что они успели добраться до леса, иначе остались бы на огороде до зари, а это грозило бы бедой. Теперь придется ходить с тяжелым горшком до самой опушки и дальше.

Но долго сидеть было некогда – этой ночью ее еще ждала усердная работа...

Глава 2

С этими двумя волками Елеса встретилась, когда на Прокопия8 пошла в лес отнести отцу хлеба и крупы. «Видно, Ермошкины бесы ему сено сметали в копны!» – с завистью говорили в селе: никто не видел, чтобы Ермолай появлялся на своих покосах, а к утру все сено было собрано и сметано в стога. Он сидел на своей заимке давно, и у него должны были выйти припасы. Елеса несла отцу свежий хлеб, несколько первых огурцов, мешочек крупы, кусок сала в заплечном коробе и лукошко переложенных сеном яиц. Ермолаева заимка лежала верстах в десяти от села, в глухом лесу. Мало кто смог бы пробраться сюда по еле видным тропинкам через чащу, обойдя топкое болото и одолев две-три мелких лесных речушки. Кажется, ни разу здесь не было никого, кроме самого Ермолая и его домочадцев: если кому-то в селе требовалась помощь, то передавали Агнее, а она посылала за мужем кого-то из детей, чаще – Елесу.